Сказания Арамана. Увертюра

Даже в поношенной, но безупречно скроенной тёмной одежде с едва заметными геральдическими элементами, в нём читалась аристократическая порода. Тонкий, с тёмными волосами и светлой оливковой кожей, он сохранял ту царственную осанку, что веками культивировалась в залах Расколотых Домов. Чётко очерченные черты лица, прямой нос, точёный подбородок — во всём застыли ум, расчётливость и лёгкое, почти неуловимое высокомерие. Наряд глубоких тонов — цвета ночного неба и запёкшейся крови — был практичен для путешествий и скрытных миссий, но качество ткани и крой по-прежнему выдавали высокое происхождение. На поясе висело множество странных инструментов, а к ноге был приторочен увесистый том в кожаном переплёте — гримуар, который он носил так же бережно, как другие носят меч.

Но больше всего в нём пугало иное. Его глаза — под стеклянной пеленой взгляда теплился их природный зелёный цвет. Октис смотрел в никуда, не моргая, словно застывшая маска. В движениях человека сквозила механическая, марионеточная отстранённость: плавные, экономные жест с грацией, больше похожие на выверенный алгоритм. Голос звучал глухо и отстранённо, словно из глубокого колодца, абсолютно лишённый всякой живости. А на его плече, перебирая лапками, сидел маленький лисёнок — в основном белый, но с одной чужой лапой и глазами, похожими на мёртвые фиолетовые пуговицы.

— Я не знаю, — глухо полушепотом ответил Октис, и в его голосе не слышалось ни суеты, ни паники — только пустота. — Это не то, что должно было случиться.

— Очевидно, нам нужно поговорить с Азунэ и Тимбл, — бормотала Таиша, активно жестикулируя, словно руки пытались сплести заклинание из самого воздуха. — Ты в порядке?

— Я в порядке, — механически ответил Октис. Его поза оставалась безупречной — даже сейчас, он не мог позволить себе сгорбиться. — Я никогда раньше не делал ничего подобного.

— Всё хорошо, — вздохнула Таиша, и в словах прозвучала природная сила, та самая, что удерживала корни деревьев в земле во время бури. — Обычно всё проходит лучше, чем это.

Хал услышал их голоса ещё на подходе. Бард прислонился к дверному косяку, пытаясь изобразить приветливую улыбку, но губы не слушались. Когда Таиша увидела его лицо — лицо, так пугающе похожее на лицо погибшего друга, лицо мужчины, которого она когда-то любила, лицо отца её детей, — вся её собранность, вся её друидическая стойкость, вся броня, которую друидка носила годами, рухнула в одно мгновение. Вся боль, вся ярость от провала плана ударила в неё, как молния в сухое дерево.

— Ну, ты прямо бальзам для моих глаз, — тихо сказал Хал.

Таиша рухнула в родные объятия, уткнувшись лицом в его плечо, жадно вдыхая знакомый запах — запах канифоли, старых книг, речного тумана и чего-то ещё, что было только его. Сколько лет прошло? Пять? Десять? А казалось, будто и не существовало этого долгого, пустого промежутка. Того времени, когда зов Старого Пути и шёпот дикой природы пересилили всё остальное, и она ушла, оставив Хала одного поднимать их общих детей. Будто и не было того времени, пока он учился жить без неё, находил утешение в новой любви и растил ещё одну дочь от другой. Сейчас, в этот миг, все эти обиды, километры и чужие жизни стирались, оставляя лишь тепло его рук и боль общей утраты.

Хал замер, и крепкое тело предательски дрогнуло — всего на секунду, но этого хватило, чтобы Таиша почувствовала, как глубоко рана. Он попытался слегка отстраниться, повинуясь приличиям, но она вцепилась в него ещё крепче, её пальцы с красно-чёрными кончиками впились в ткань его плаща, как корни.

И тогда из неё вырвалась магия.

Таиша не произносила слов, не чертила кругов, не вздымала рук к небу. Это был чистый, неконтролируемый всплеск друидической силы, рождённый из горя, которое не помещалось в орочьем теле. Земля под их ногами отозвалась — негромко, глубоко, как вздох спящего великана. В радиусе полумили от этого крыльца растения вмиг стали сочнее, зелёнее, листья развернулись, стебли вытянулись, почки распустились. А дикая жасминовая лоза, оплетавшая окна дома Фэнгов, внезапно расцвела — вся, разом, сотнями белых звёздочек, наполнив воздух густым, сладким, почти невыносимым ароматом. Бессознательное благословение Таиши — Обогащение, дар жизни в день смерти, наложенный на это место на целый год вперёд.

Хал положил руку ей на щёку, стирая слёзы большим пальцем.

— Прости, — рыдала она, и её голос, обычно такой уверенный и властный, теперь дрожал, как лист на ветру. — Мы должны были… Я не знаю, что случилось. Мы должны были вытащить его из города и…

— Пойдём, — мягко перебил её Хал. — Твоя дочь нуждается в тебе.

Они вошли в дом, где каждый угол был знаком Таише, хотя она не переступала этот порог уже много лет. Здесь ничего не изменилось, и изменилось всё. Те же половицы, тот же запах, те же тени — но без Тьязи эти стены казались декорациями к пьесе, которую больше никогда не поставят.

Шадия, красивая юная орчиха в бриджах с арлекинским узором, готовившаяся пойти по стопам отца-артиста, обернулась и шмыгнула носом, почувствовав запах жасмина ещё до того, как увидела мать.

— Привет, мама, — выдохнула она, бросаясь к ней в объятия.

— Привет, малыш. Ты в порядке? — Таиша прижала дочь к себе, и на мгновение её чёрные глаза, окаймлённые серебряной радужкой, закрылись, словно она пыталась запомнить этот момент навсегда.

— Плохие вещи становятся лучше, когда мы вместе, — прошептала Шадия, и эти слова, такие простые, такие детские, ударили в самое сердце.

Таиша глубоко вздохнула, пытаясь собрать себя из осколков, и представила своего спутника.

— Это Октис.

— О, привет. Добро пожаловать в мой дом, — Хал кивнул, изучая молодого мужчину. Даже в поношенных одеждах, даже со стеклянными глазами, Октис Такхонис нёс на себе печать благородного дома — того самого, чьи гербы сегодня утром сияли над виселицей. Но Хал не стал спрашивать. Не сейчас. — Октис, значит?

— Да. Октис, — Голос прозвучал ровно, почти безупречно вежливо, но с отстранённостью, выдающей человека, прошедшего через нечто, после чего мир уже никогда не кажется прежним.

— А это моя дочь, Шадия.

— Привет, Шадия, — Октис моргнул — медленно, неестественно медленно, — наконец оторвав взгляд от пустоты.

— Привет. Октис, приятно познакомиться. Я Шадия, — девочка приподняла бровь, изучая его с той проницательностью, которая бывает только у артистов и у детей. — Ты помогаешь с… — она указала рукой на стол, на Фаррам. — Ты из «Старого Пути»?

Октис поморщился — пожалуй, самая живая эмоция, что он проявил за весь день.

— Я определённо не из «Старого Пути». Я просто друг, — он сделал паузу, и его руки, вместо того чтобы, как прежде, элегантно покоиться на эфесе, нервно дёрнулись. — Я… я тоже знал его.

— О, ну, все знали дядю Тьязи, — кивнула Шадия, и в её голосе проскользнула гордость. — Но ты знал его лично?

— Он… помог мне, когда я был ребёнком, — тихо сказал Октис, и бархатистый голос на мгновение треснул, как старый пергамент.

— Дядя и мне помогал, — улыбнулась Шадия, и эта улыбка, так похожая на улыбку Тьязи, заставила Таишу отвернуться.

— Ты и так всё ещё ребёнок, — устало вставила Таиша.

— Я не ребёнок, — огрызнулся Октис, и в возмущении на секунду мелькнула та сталь, что когда-то делала его опасным собеседником в залах Разрушенных Домов.

— Ты голоден? — спросила Шадия, мгновенно переключаясь, как настоящая хозяйка. — У нас больше холодного мяса, чем догадок, что с ним делать. Пожалуйста, помоги нам с ним разобраться.

— Д-да, конечно, — пробормотал Октис, слегка откидывая голову назад — жест, который раньше означал оценку собеседника, а теперь выдавал растерянность.

— А это кто? — Хал кивнул на плечо молодого мужчины, где устроился странный зверёк.

— О, это Пин.

Лисёнок с писклявым звуком перепрыгнул с плеча на плечо Октиса. Существо невозможное, сшитое из разных частей, как и сам Октис, как и сама их жизнь после этого дня. Шадия уставилась на лисенка, раскрыв рот.

— Ой! — юная орчиха перевела взгляд на мать, но Таиша уже бросила на неё тот самый взгляд — тяжёлый, предупредительный, не терпящий возражений, после чего девочка быстро зашептала. — Прости. Я не знаю, почему я подумала, что ты из «Старого Пути». Он же не из «Старого Пути»…

— Нет, нет, — негромко сказала Таиша, и еще тише добавила — даже не начинай. Я расскажу тебе позже. Но не сейчас. Не здесь.

— Пин, я… я думаю… думаю тебе пора… — Октис щёлкнул пальцами, и лисёнок просто исчез.

— Ах! — громогласно пискнула Шадия.

— Прости. Это… просто… — Октис запнулся, чувствуя себя неловко в чужом доме, среди чужого горя, которое стало и его горем тоже.

— Я пойду за клюквенным рулетиком, — буркнула Шадия и поспешила на кухню.

— Мне так жаль, — Октис растерянно опустил голову.

— Эй, а это вышло весьма неплохо, — мягко отозвалась Таиша. — Правда, хорошо. Отличное начало, ты отлично справляешься.

Хал взял Таишу под локоть. Его пальцы были тёплыми, крепкими, настоящими.

— Ты останешься?

— Ой… Ой, боже…

Таиша замерла. В этот момент до друидки дошло с ошеломляющей ясностью: она вообще не должна бы быть здесь. Они должны быть на дороге, выезжать из города, мчаться прочь от Дол-Макьяра, от Расколотых Домов, от всего. Да, план провалился, но план был не только в том, чтобы спасти Тьязи. План был в том, чтобы уйти.