Сказания Арамана. Увертюра

Лев Чернухин

Сказания Арамана. Увертюра

Глава 1 - Гибель Тьязи Фэнга

Серый камень Дол-Макьяра впитывал утреннюю мглу, гордо возвышаясь стеной на восточной границе земли, известной как Кахад. Восемьдесят футов в высоту — таков был рост Стражей, героев Войны Создателей, чьи торсы вырастали прямо из скальной породы, из самого нутра гор Кавроса, чтобы веками держать их на почтительном расстоянии. Под их руками покоилось основание этой массивной стены. Орк и дворф, эльф и человек, полурослик, гном, звероподобный — все они застыли в граните как герои революции, ныне угасающие из людской памяти. В их благородных чертах жила надежда — та самая, которую время уже начало стирать, но не из камня.

В последние дни небо над Кахадом почти не прояснялось. В этот пасмурный день, когда над рекой Врош поднимался туман — густой, с привкусом железа, мокрой земли и далёкого дыма, — стая сорок с чёрными крыльями и белыми грудками всполошилась в небе, перелетая через ручей. Их резкие крики разрезали тишину. Стена Стражей, как и большая часть Дол-Макьяра, была местом, посвящённым героизму, братству, борьбе смертного мира за более светлый день. И именно здесь, под её сенью, возвели эшафот. Доски пахли свежей смолой и чем-то ещё — тем особым, мерзким запахом, который знает каждый, кто хоть раз бывал на казни. Туда, к виселице, вели Тьязи Фэнга.Город пробуждался вокруг — высокие башни Дол-Макьяра спускались по реке Врош ступень за ступенью, сбегая с гор, словно каменная лестница великанов.

В толпе, плечом к плечу с простыми горожанами, стоял Халандил Фэнг — или просто Хал. Немолодой орк с тёмными волосами, в которых прядями проступала седина, и глубокими морщинками у глаз от улыбок — следами жизни, прожитой ярко и полно, жизни, полной слов, музыки и побед. Сейчас на нём была добротная, но не кричащая одежда, когда-то вполне изящная, с тонкой вышивкой у ворота, которую он сам выбирал много лет назад. Он пытался держаться прямо, сохранить тот дух, что нёс его сквозь годы, но в это утро, под серым небом, это давалось ему чертовски тяжело. Пальцы невольно сжимали край плаща, костяшки побелели, а в груди, там, где обычно жил ритм бардовских песен, теперь билась глухая, заставляющая глотать воздух с тяжестью, тревога.

Из-за стены, сопровождаемый лязгом колёс и тяжёлым, мерным топотом, выехал фургон. Вокруг него маршировали солдаты Расколотых Домов. На их табардах горели гербы Тахонис, Халовар, Ройс, Эйнфасен и Коромэ — каждый шов, каждая эмблема, каждая заклёпка говорили о власти и порядке. Охраны было столько, словно в закованном железом фургоне везли легендарного зверя, вырвавшегося из самой бездны.

Но внутри сидел всего один мужчина.

Фургон дёрнулся и остановился у небольшого помоста с деревянной лестницей. У подножия эшафота, не отрывая взгляда от приближающейся повозки, стоял Азунэ Наяр.

Человек по облику, пять футов десять дюймов ростом — и ни единого сомнения в том, кто здесь главный. Азунэ возвышался не ростом, а той особой, непоколебимой горделивой осанкой, которая заставляла людей смотреть на него снизу вверх, даже если они были выше. Его гордость возносила его выше роста. Сильный, поджарый, мускулистый, он носил полные доспехи Революционной Гвардии, как и подобало его положению Арканного Маршала. Руки обнажены, и на правом бицепсе чернела татуировка, ставшая его личным обетом, выжженная на коже навсегда: «Яви милость к тем, кого я посылаю». Смуглая кожа, медно-каштановые волосы, собранные в тугую косу, родимое пятно, расплетшееся по правой стороне шеи, захватившее щёку и лоб вокруг глаза, словно метка древнего бога. Но больше всего завораживали его глаза — цвета заката над океаном: нижняя половина радужки глубокого синего цвета, центр — жёлтый, как солнце, вспыхивающий оранжевым, затем переходящий в бирюзовый и уходящий в светло-серую дымку. Глаза, в которых, казалось, отражалась вся красота и вся жестокость мира.