Генерал драконов. Его одержимость

Нет времени на сомнения и страх.

Опускаюсь на колени, задерживаю дыхание и смотрю в жадное до жизни черное пламя. И оно тут же реагирует, вихрится, тянется ко мне темными щупальцами. И снова меня охватывает та же неодолимая тяга вдохнуть его в себя.

Я вдыхаю его долго. В этот раз даже не за один раз, и дым врывается в меня клубком колючей ледяной проволоки.

Он заполняет горло, грудь, дурманит голову. На миг мир плывет перед глазами, а потом вдруг отпускает.

Камни больше не трещат.

Я медленно оборачиваюсь, иду к дивану и сажусь рядом с девочкой. Беру ее за руку и заглядываю ей в лицо. И прямо на моих глазах ее щечки розовеют.

Мама девочки, опираясь на стену, тоже добирается до дочери. Смотрит на нее с надеждой, а мне в глаза с вопросом.

Но что я ей могу обещать? Ничего. Я не целитель.

И тут в дверном проеме гостиной возникает отец семейства.

— Лили? Агнес? — Он смотрит на свою жену и дочь и, спотыкаясь, бросается к ним.

Выглядит он паршиво, но счастлив до предела. Он переводит на меня взгляд, и я вижу бескрайнюю благодарность.

— Спасибо, Амели из Дикорозии! Я никогда не забуду, что ты сделала для нашей семьи.

И сует мне в руки увесистый кошель.

— Я не могу дать никаких гарантий. — Я качаю головой, отталкивая от себя мешочек с монетами.

— Ты сделала. Сделала! Слышишь же, очаг больше не трещит? Ты избавила нас от проклятия.

Его благодарность такая искренняя, шумная и оглушительная, что я не отваживаюсь больше спорить.

— Помните, что вы обещали? Вы не должны никому говорить, что я сделала. Иначе… оно вернется. — Я нахожу аргумент, чтобы сдержать длинные языки сплетен.

Ложь срывается с губ сама собой, отчаянная и неуклюжая, но она срабатывает. В их глазах мелькает суеверный ужас. Они кивают, бормоча слова молитвы и обещания.

Девочка в этот момент открывает глаза и смотрит на родителей:

— Мама. Папа.

Ее веки все еще тяжелые и то и дело закрываются, но на губах уже появляется улыбка. И это придает мне уверенности, что я смогла отвести от них беду.

Обратно меня довозит кучер, прямо к покосившимся воротам нашей заброшенной часовни. Там меня встречает моя встревоженная, как воробьи кошкой, семья.

Я с гордым видом высыпаю кошелек монет в горшок. Мелкие смеются от счастья, а вот старшие заваливают вопросами. Как прошло? Точно ли будут держать рот на замке? Что я там сделала? Как прогнала пламя?

Я как можно обтекаемее отвечаю на вопросы и ручаюсь, что чета Дакольдс точно будет держать язык за зубами.

Мы ложимся спать на двух больших, набитых пухом и пером матрасах — мальчики отдельно, девочки отдельно. Как спим уже не один год.

Сон пеленает нас так незаметно, что я не сразу понимаю, кто это стучит. А когда открываю глаза, то вижу Чейза и Каспера и рассветные лучи в окнах. Слышу стук и крики за стенами часовни.

— Что такое? — сонно спрашиваю я и поднимаюсь на локтях.

— А то! — Каспер резко поворачивается ко мне. — Не умеют люди держать язык за зубами.

Я сажусь, протираю глаза и стараюсь разобрать, что же кричат снаружи.

— Амели! Выходи! Амели! Трещат камни в очаге!

Я встаю, подхожу к окну, и холодок проходит по спине. Снаружи ходят десятка два людей.

Глава 11

Они стоят в предрассветном тумане, растерянные и испуганные. Мужчины и женщины в ночных рубашках, а поверх накинуты верхние одежды — плащи, телогрейки и даже обычные пледы.

Некоторые держат на руках детей, завернутых в одеяла. Другие поддерживают стариков. Их глаза ищут меня в темных проемах часовни.

— Амели! Выходи! Помоги!

— У нас тоже трещит в очаге! Моя мать совсем плоха!

— Я заплачу любые деньги!

Их голоса сплетаются в единый тревожный гул, полный отчаяния и надежды. Надежды на меня. Ту самую Амели, на которую пренебрежительно косились, идя по улице.

Я отшатываюсь от окна и чувствую, как мое сердце колотится где-то в горле. Чейз встает рядом, его лицо каменное.

— Видишь? — мрачно говорит он. — Я же говорил — обратного пути не будет. Стоит проговориться одному, как это не остановить.

— Дакольдс, — шипит Каспер, сжимая кулаки. — Этот толстый мешок с деньгами. Не стоило ему помогать.

— Не обязательно он проболтался, — тихо возражаю я, хотя сама в этом сомневаюсь. — Могла и госпожа Даррет похвастаться. Или ее соседка. Слухи расползаются, как тараканы.

Стук по двери усиливается. Кто-то начинает ломиться в нее плечом, пытаясь выломать дверь. Дерево трещит, и младшие просыпаются, сонно сжимаясь в тревоге, и вопросительно смотрят на нас.

— Открывай, ради всех святых, Амели! Мы знаем, ты там! — кричат снаружи.

Младшие быстро одеваются и ждут от нас команды. Даже в своем маленьком возрасте они понимают, что такое бежать от беды.

— Что нам делать? — спрашивает Ноа, и его голос дрожит.

Я на секунду закрываю глаза, пытаясь заглушить панику. Бежать через задний ход? Но куда? Они точно окружили часовню.

Спрятаться? Они выломают дверь и найдут нас. И что тогда? Начнется давка, искалечат младших.

И среди этих людей есть те, кому правда нужна помощь. Чьи близкие умирают прямо сейчас, пока мы здесь прячемся.

«Ты не печка», — слова бабушки Хлои эхом отзываются в голове.

Нет. Не печка. Но возможно, я — что-то вроде губки для этой ядовитой грязи. Как песок, через который эта гадость проходит, как грязная вода, и становится чистой.

Я открываю глаза и смотрю на Чейза.

— Я выйду к ним.

— Ты с ума сошла? — Каспер шагает ко мне. — Они тебя растерзают!

— Они пришли за помощью, а не за расправой, — говорю я, больше убеждая себя, чем их. — Если мы откроем и поговорим, у нас есть шанс взять ситуацию под контроль. Если они выломают дверь, контроля точно не будет.

Чейз молчит, оценивая, а потом говорит:

— Я выйду к ним сам, отвлеку, а ты прячься в тайник.

— Но, Чейз!

— Амели, вот ты выйдешь к ним — и что дальше? Как думаешь, что они сделают?

— Попросят помощи. Расскажут, кто в опасности и где.

— Ты сама не понаслышке знаешь, как страшна толпа. Какие люди все эгоисты. Каждый из них будет тянуть тебя к себе и орать, что именно ему нужна первому помощь. А если не согласишься, то в ход могут пустить и оружие.

— Ты преувеличиваешь, Каспер. Они же не убийцы!

— Ты, должно быть, забыла, как два года назад за тобой с ножом гнался Хопкинс, потому что ты забрала из кассы таверны полагающиеся тебе выплаты за три месяца? Или Геральда, который кинул в тебя топор, потому что ты опоздала из-за проливного дождя?

Все эти ситуации проносятся перед глазами, и я тяжело вздыхаю. Он прав, конечно. Люди разные, а когда прижмет, еще и агрессивные. Думают только о себе.

— Но что делать? Нам уже не сбежать из города.

— Нам всем и не надо. Как только они убедятся, что тебя тут нет, успокоятся и уйдут. Нужно только переждать несколько дней. Тебе и нам. — Чейз смотрит на меня в упор, давит авторитетом старшего, и я тяжело вздыхаю.

Внутри меня борются два желания: помочь людям и не быть ими съеденной. Я понимаю всю правильность слов ребят, но внутри тяжелым грузом ложится каждый крик снаружи, каждая просьба о помощи.

Я иду к тайнику — нише в часовне, спрятанной за фреской. Там место только на одного человека, да и то стоя. И как представляю, что я там стою несколько дней, втихаря выбираясь по нужде, трусливо прячусь, когда весь город охвачен эпидемией, то останавливаюсь.

Я так не могу. Не могу, и все.

— Амели! Спаси мою семью!

— Амели! Спаси моего ребенка!

— Амели, спаси мою маму! Она у меня одна!

Последний — голос маленького мальчика, полный отчаяния. Ну как я после этого могу остаться в стороне?

Я поворачиваюсь и вижу, что Чейз с Каспером не сводят с меня взгляда. Они так и не двинулись с места, следя, когда я скроюсь в нише.

— Так и знал, — в сердцах говорит Каспер. — Она же упрямее осла.

— Амели. — Чейз предупреждает от дурости одним только словом, но я уже все решила.

Фактически для моей души нет выбора. Мне будет тошно от себя, если я могу помочь, а вместо этого отсиживаюсь.

— Я не могу по-другому. Хотите — помогите организовать тех, кому нужна помощь. Нет — я сама справлюсь. Но я не буду отсиживаться в тайнике, пока жители города умирают, а я способна это предотвратить.

Чейз и Каспер обмениваются долгими нечитаемыми взглядами и как-то особенно тяжело вздыхают.

— Ладно, — выдавливает из себя Каспер.

Чейз молча подходит к двери, открывает ее и выходит вперед.

Гомон с улицы залетает в часовню, наполняя ее настроением паники и страха.

— Горожане! — слышу я голос Чейза. — Амели готова вам помочь, но только при одном условии. Сейчас вы выстроитесь в очередь в порядке, в котором сюда пришли.

Я смотрю в окно и зажмуриваюсь, слыша слова старшего.

Он пытается придать хоть какую-то организованность толпе, но я уже знаю, что из этого выйдет. Первый и второй находятся сразу, а вот дальше начинается неразбериха и давка. Более сильные выталкивают более слабых, заявляя, что именно они тут стояли. Детей и стариков выпихивают в самый конец очереди.

Я смотрю на это все, сжимая кулаки от несправедливости этого мира. Толпа никогда не бывает разумна — это факт. И, выходя туда, я понимаю: легко не будет.

Глава 12

Так начался самый долгий и самый сложный день в моей жизни. Я понимаю, что не могу спасти всех, но как же тяжело делать выбор. Оценивать шансы со стороны логики, а не души.

Я предлагаю Чейзу и Касперу вариант сортировки, который кажется наиболее правильным — оценивать состояние пришедших.

В часовню запускают только по трое, сначала стариков и детей. Отбирают из них тех, чей путь почти нитевидный и кто уже не может стоять.

Я вижу по состоянию одной женщины, что она вот-вот испустит дух и до ее дома на другом конце города я просто не успею добраться и вдохнуть в себя черное пламя. Но как мне сказать ей это в лицо, когда она первая в очереди? Когда богатый господин под номером два не дает свою карету, чтобы я добралась до дома этой женщины быстрее, а потом поехала к нему?

— Если хотите воспользоваться моей каретой, то сначала помогите мне, — ультимативно заявляет он.

Я понимаю, что стоит проявить мягкость — и меня подомнут и растопчут. Поэтому заявляю ему строго:

— Вы будете последним.

Он злится, хочет вспылить, но быстро встречается взглядом с Чейзом и переосмысливает ситуацию. Он видит, как мы строго сортируем пришедших по состоянию. Видит, что мы не идем на попятную, не покупаемся на притворные обмороки.

— Ладно. Берите мою карету. Ускорим этот процесс, — наконец говорит он.

Так я получаю быструю карету с кучером, чтобы ездить по адресам.

Я вижу, что люди к нам только прибывают. В дело уже включена вся моя уличная семья — даже младшие записывают корявыми буквами адреса, чтобы сэкономить время старшим.

Грамоте нас научила бабушка Хлоя, за что мы всегда ей будем благодарны. А мы уже обучили младших, поэтому сейчас помогают даже они. Трогаясь в карете, я вижу, как Ноа и Лео напряженно хмурятся, записывая буквы в блокнот.

Вся моя семья поддерживает меня, старается помочь даже в такой ситуации, и это трогает меня до слез. Они еще не знают, что это пламя не отступает, увидев меня, а что я вдыхаю его, иначе ни за что бы не стали так усердствовать. Напротив, связали бы меня и увезли отсюда насильно, я в этом уверена.

Когда я отъезжаю с первым списком адресов в карете того богатого господина, люди бросаются под копыта лошадей.

— Амели! Помоги мне! Амели!

Они стучат по дверце, дергают за ручку, и я вынуждена высунуться в окно:

— Я поехала по первым домам. Идите в часовню, чтобы быстрее записаться в очередь!

Я подталкиваю людей, даю им цель и средство, и они торопятся, чтобы обогнать того, кто идет рядом. Я же лечу по адресам под топот копыт, стараясь совладать со своей совестью и бешеным стуком сердца.

На ходу в карету запрыгивает Каспер.

— Я с тобой.

— Зачем?

— Для безопасности.

— Мы же договорились, что по адресу последнего дома в моем списке меня будет кто-нибудь ждать с новым. Зачем?

— На всякий случай. Кожей чую, Амели. А ты знаешь, что чуйка у меня хорошо работает, — говорит Каспер.

И он прав. В этом плане ему всегда удавалось выйти сухим из воды, на какую бы опасную глубину он ни нырял.

Честно говоря, я даже рада, что он со мной. И то, что кучер не сворачивает по первому адресу, Каспер тоже предсказывает. Вместо этого карета несется к дому того самого богатого господина.

Сколько я ни кричу кучеру, что его хозяин еще полон сил в отличие от других, он меня не слушает — несется во весь опор. Тогда Каспер достает нож, и слух у кучера тут же появляется.

— Что бы я без тебя делала, — шепчу я с благодарностью, заглядывая в недовольное лицо Каспера.

— Что? Помогала бы только богатым в зажиточном квартале. Уверен, они сюда того ферзя и прислали. Не выглядит он так, словно у него в доме горит этот адский огонь.

Я согласно киваю — не выглядит. Слишком много в нем жизненных сил. Он буквально выделялся из толпы обессиленных людей. Да и богатеи именно такие. Стоит им прознать, что я могу помочь, как они возведут свои жизни в ранг архиважных, а бедных оставят умирать со словами «так и надо».

Я не говорю, что богатые не важны. Каждая жизнь бесценна. Просто у меня есть список тех, кто пришел ко мне и чьи жизни висят на волоске. Кому я уже обещала попытаться помочь. Я не могу их подвести.

Список засасывает меня.

На Рыночной площади, 12, на третьем этаже двое детей уже не встают, а их мама сама еле дышит у часовни. Туда я бегу первой, врываюсь в открытую дверь и тут же направляюсь к очагу. Краем глаза вижу, что Каспер идет проверить детей на диване, а сама протягиваю руку к черным языкам пламени.

Они слабые, едва лижут, и только это, похоже, позволило семье до сих пор жить. Я вдыхаю пламя, не думая ни о чем. Просто надо. Просто еще куча таких же адресов. Просто быстрее.

А дальше все смазывается для меня в череду домов, едва тлеющих жизней и очагов с черным пламенем. После пятого дома Каспер не сводит с меня внимательного взгляда.

— Что? — спрашиваю я.

— Амели, ты что, вдыхаешь в себя это адово пламя? — спрашивает он так, словно слова даются ему с трудом.

— Нет, что ты! — отвечаю тут же поспешно и часто дышу.

— Врешь. — Он бледнеет. — Я видел, как ты каждый раз рядом с очагом словно набираешь полную грудь воздуха.

Знает меня слишком давно, чтобы я могла что-либо от него скрыть. Он хватается за голову, а потом вдруг резко вскидывает ее, вперив в меня взгляд.

— Кучер, стой! — орет он так, что я вздрагиваю.

Карета останавливается, и Каспер хватает меня за руку. Буквально вытаскивает из кареты.

— Что ты делаешь? — Я пытаюсь вырваться.

— Ты прекратишь над собой издеваться немедленно. Мы сейчас же уедем и пришлем записку Чейзу. Это не обсуждается! — рычит Каспер на меня.

Я впервые вижу его настолько злющим, но не могу вот так уйти.

— Слишком поздно.

Каспер останавливается и спрашивает встревоженно:

— Что это значит? Только не говори, что ты уже умираешь.

Я качаю головой:

— Мне это не вредит.

Каспер с горечью усмехается:

— Серьезно? Ты же лучше меня знаешь из-за своих домовых, что ничто не берется просто так и не уходит в никуда.

Знаю, оттого мне и тревожно. Но вот я уже восемь раз втягивала в себя пламя, и ничего.

— Плевать. Ты перестанешь это делать немедленно, — заявляет Каспер, таща меня в сторону от кареты.

— Я должна спасти их. Там дети, старики.

— Плевать! Как и им на тебя плевать. Они первые бросят в тебя камень. Если ты не пойдешь своими ногами, я тебя понесу. Силы хватит.

А ему хватит — вон какой вымахал. Вот только…

— Амели? — зовет меня возрастной мужской голос, полный власти.

Мы с Каспером одновременно поворачиваемся на звук и видим алую карету, которую удивительным образом не замечали в ходе ссоры. Мы оба знаем, кому она принадлежит — верховному судье.

Я молча смотрю на седого мужчину, который рукой в перчатке отодвинул шторку кареты и смотрит на меня.

— Вы едете со мной, Амели, — говорит он уверенно и бескомпромиссно.

— Ага! Щас! — огрызается Каспер и дергает меня за руку, чтобы увести.

Тут из тени нас начинают обступать, и я узнаю форму сотрудников судейской палаты.

Глава 13

В мире, где я родилась и выросла, действует простое правило: не спорь с той силой, что выше тебя, если хочешь выжить.

Сила верховного судьи — та самая, что стоит над всеми законами и понятиями. Даже моя дерзость имеет свои границы, и эта карета с алыми шторками ее четкая черта.

Каспер на мгновение застывает, сжимая мою руку так, что становится больно. В его глазах бушует буря из ярости, страха и беспомощности.

Я вижу, как его мысли мечутся, ищут лазейку, чтобы ударить, побежать, закричать. Но нас уже окружают пятеро стражников с гербом суда на груди, и их лица словно предупреждают не делать глупостей.

Я сжимаю руку Каспера в ответ:

— Пойдем с ними. Все в порядке.

Он смотрит на меня так, словно я говорю глупости. Наклоняется ко мне и говорит на ухо:

— Даже я понял, что ты вбираешь пламя в себя. Как думаешь, что сделают они, когда до них дойдет?

— А у нас есть выбор? — Я заглядываю в его глаза, и оттого, как быстро его взгляд мечется по моему лицу, создается впечатление, что он вот-вот заплачет. — Ты сам понимаешь, что нам тут не поспорить. Я просто девушка, умеющая договариваться с домовыми. Единственная в городе.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Каспер упрямо закрывает меня собой, поворачивается к карете:

— Уважаемый, в этом городе всем нужна помощь Амели. Чтобы вас занесли в список адресов, нужно записаться. Поезжайте в заброшенную часовню в Дикорозии…

Я дергаю Каспера за руку, шикаю на него, чтобы замолчал. Нашел кому сообщать адрес нашего дома! Сумасшедший.

— Думаю, вам не понравится, если я туда наведаюсь. — В словах верховного судьи звучит прямая угроза, и я с ужасом смотрю на Каспера.

— Я иду! — Вырываю свою руку из его хватки и спешу отправить его подальше, пока его длинный язык не довел до греха: — Вернись к ребятам. Скажи Чейзу… скажи, чтобы следил за бабушкой Хлоей.

Мне хочется сказать что-то важное, чтобы он поспешил назад, и упоминание бабушки цепляет внимание Каспера.

— Она в опасности?

— Надо проверить, — киваю я.

Что угодно совру, лишь бы он не поехал с нами. С таким настроем он точно наворотит дел.

Конечно, я понимаю, что я в опасности, но этого стоило ожидать. Не только у бедняков горит черное пламя — богатые районы охвачены паникой. И если кто-то еще не знает, что я могу помочь, то верховный судья быстро нашел меня благодаря своим связям и влиянию.

У меня нет выбора, кроме как поехать к нему и как можно быстрее вернуться к списку адресов.

Лицо Каспера темнеет от беспокойства, он сжимает мое предплечье:

— Я найду тебя, как только попрошу младших следить за бабушкой Хлоей.

Я киваю.

Стражник встает между нами и жестом указывает на карету судьи.

— Проследуйте в карету, госпожа.

Госпожа! Меня так в жизни не называли. Бесполезныш, беспризорныш, сирота, бездарщина, странная, девчонка из часовни и самое приятное — Амели из Дикорозии. Но госпожой я не была никогда.

А, нет, была! Один раз, когда моя первая любовь разбила мне сердце. Тогда я слышала: «Госпожа, прощайте!»

И больше его в жизни не видела.

Подошвы моих стоптанных ботинок шуршат по каменной мостовой. Каждый шаг отдается в висках вопросами: что нужно судье? Почему приехал лично, а не его помощники?

Возможно, кто-то из его семьи в опасности. Может, наоборот, я спасаю бедных, когда должна спасать богатых.

Дверца кареты открывается изнутри. Интерьер встречает меня темно-бордовым бархатом, а в воздухе висит запах эксклюзивных мужских духов, накрывающих меня тяжестью аромата.

Судья Гейдар стар, но не дряхл. Его седые волосы уложены безупречно, а проницательные голубые глаза, словно ледяные осколки, изучают меня с ног до головы. Он откидывается на спинку сиденья, указывая на место напротив.

— Садитесь, Амели из Дикорозии. Поговорим по дороге.

Я протискиваюсь внутрь, стараясь не касаться обивки своим потрепанным платьем. Смотрю вниз, на свою поношенную обувь, с которой падают комья грязи из окрестностей часовни, и невольно сравниваю ее с идеально чистыми ботинками судьи.

Контраст бьет по мне, напоминая, кто я, а кто он.

Карета трогается плавно, почти бесшумно. Видимо, запряжена лучшими лошадьми, а на облучке вымуштрованный кучер.

— Вы вызвали невероятный ажиотаж, юная леди, — начинает Гейдар, складывая руки на набалдашнике трости. — Полгорода в панике. Все говорят, что трещат камни в очаге. И везде звучит как молитва ваше имя.

— Я не хотела этого, ваша честь. Люди просто…

— Люди боятся, — перебивает он. — И в своем страхе хватаются за любую соломинку. Но кто вы на самом деле? Целительница? Шарлатанка? Или, возможно, источник проблемы?

Меня пронзает страх. «Источник» — то самое слово, которого я боюсь до дрожи.

— Я всего лишь, оказывается, могу заставить камни замолчать. Вот и все, что я знаю.

— И как вы это делаете?

— Я могу уговорить треск уйти, — вру я.

Интуиция кричит, что судья ни в коем случае не должен узнать, что я вбираю пламя в себя. Немного детская ложь, проще некуда, но такое легче понять, чем правду. И это точно не так опасно.

Судья медленно кивает, не отрывая от меня проницательного взгляда:

— Уговорить? Интересно. А как вы объясните, что в домах, где вы договорились с очагом, говорят, умирают домовые? Духи, с которыми вы, как я слышал, в ладах.

Я замираю. Откуда он знает про исчезновение домовых? Сколько он всего нарыл про меня?

— Они не умирают. Они пугаются и уходят, — осторожно поправляю я немаловажный факт.

— Навсегда? — Он приподнимает бровь. — Насколько я наслышан, домовые покидают дом лишь в одном случае — если он разрушен. Так что вы видите в этих трещащих очагах?

Его голос тихий, но каждый звук вдавливает меня в сиденье. Эти его «наслышан», «насколько я знаю», «говорят» — давят на меня. Я чувствую, как по спине скатывается пот. Насколько опасно говорить, что вижу черное пламя? Кто еще его может видеть? Вдруг только темные маги? Тогда мне конец.

Глава 14

Его слова вонзаются прямо в самую суть моего страха. Но я давно живу на улицах города и знаю, что правду нужно придерживать только для самых близких.

— Ваша честь, — начинаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я обычный бесполезныш. Я малообразованна и плохо разбираюсь в магии. И даже не знаю, точно ли я помогаю. Мне просто платят за каждый визит.

Я вру, но так я говорю на очень понятном ему языке, и Гейдар тут же расслабляется. Так я для него безопасна и знакома, а еще — контролируема. В его взгляде нет ни гнева, ни одобрения — лишь холодный и безжалостный расчет.

— Что ж, тогда у меня есть для вас работенка. — Судья кладет руку на карман расшитого свободного камзола и постукивает по выпуклой горке. Слышно, как глухо звенят монеты.

Если уж судья Гейдар приготовил деньги, значит, ситуация серьезная.

— Кому нужна помощь? — осторожно спрашиваю я.

— Меньше знаете, юная леди, длиннее жизнь. — Его последние слова звучат как прямая угроза.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть панику на лице. За стеклом мелькают уже не узкие улочки Дикорозии, а широкие проспекты аристократического квартала Розария.

— Мы едем не к вам? — спрашиваю я, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля.

И без вопроса поонятно, что не к нему. Уж слишком он спокоен.

— Нет, — отвечает судья. — Ваши услуги требуются в месте поважнее.

Где же это место? Куда это сам верховный судья повезет спасение от треска в очаге?

Карета замедляет ход и въезжает в тень высоких, украшенных барельефами с драконами ворот. За ними открывается просторный двор, вымощенный белым камнем, и главное здание — не дворец в привычном понимании, а скорее неприступная крепость, сросшаяся со скалой.

И у меня по коже проходит волна мурашек. Я узнаю это место по признакам, хотя никогда его не видела. Здесь находится сердце магической власти, куда вход таким, как я, заказан.

Магистратум.

Стражники у ворот, увидев герб на карете, щелкают каблуками и пропускают нас без задержки. Тяжелое чувство обреченности наваливается на меня всем своим весом. Меня везут не просто к богатому клиенту. Меня везут к самым могущественным магам.

Нас встречает мужчина в длинном балахоне. Его лицо высокомерно, но взгляд полон беспокойства, а серость кожи отражает слабость тела.