Ивовая тень в сумерках Севера

Агата едва успела утереть выступившие от ярости и дыма слёзы, как предгрозовая тьма совсем рядом вспоролась зловещим треском. Земля под ногами ещё дрожала от бешеного галопа, а горстка конных налётчиков, ворвавшаяся на площадь стремительным и злым вихрем, уже успела навести немало ратного погрома. Длинные праздничные столы у плетня лежали перевёрнутыми, освящённый мёд липким потоком заливал истоптанную траву, а обрядовые караваи Любавы были безжалостно растоптаны копытами чужацких коней.

И на их пути, точно вековой дуб, намертво встал Ратибор. Мужчина, чьё лицо всё ещё было густо покрыто багровыми брызгами бычьей крови, не сделал ни единого шага назад. Перехватив тяжёлую охотничью рогатину обеими руками, великан Черноречья с звериным рыком ринулся наперерез конной лавине. Первым же сокрушительным ударом древка он вышиб из седла предводителя налётчиков, ломая чужаку рёбра, а вторым — наотмашь подрубил ногу хрипящему коню. Окружённый пляшущими конскими мордами и свистящей сталью, Ратибор бился один против десятерых. Его калёный топор молниеносно рассекал воздух, собирая свою страшную дань. Мужики Черноречья, ослеплённые ужасом, тоже лихорадочно хватались за оружие у ворот кузницы, пытаясь сбиться в плотный заслон, но прийти на помощь своему забойщику они не успели.

Широкое, зазубренное лезвие чужацкого оружия со страшным хрустом вошло Ратибору прямо между лопаток, пробивая праздничную рубаху. Великан Черноречья глухо и надрывно ахнул. Опустившись на одно колено, он всё же попытался вскинуть топор для последнего удара. В ту же секунду ещё два клинка иноверцев одновременно пропороли его грудь. Могучий воин громоздко, кулем рухнул навзничь прямо к подножию ревущего Громового костра. И его собственная тёмная кровь багровым потоком залила ритуальный алтарный камень, смешиваясь с бычьей. Деревня словно в одно мгновение оцепенела от разрывающего жилы страха: их лучший, самый сильный защитник был мёртв.

Пользуясь этим остолбенением, двое налётчиков резко развернули коней, направляя их прямо к покосившемуся плетню на отшибе, где в тени старой ивы стояли девки. Увидев несущихся на них чужаков, девчонки с громкими визгами брызнули в разные стороны, спасая свои жизни. И лишь Агата застыла на месте у забора, парализованная ступором.

В эту секунду вперёд вылетел Лука. Драться кузнецов парень не умел и в бой вступать не решился, но стеной вырос впереди, живым щитом загораживая девчонку от летящих коней и свистящих клинков. Крепко-накрепко перехватив её за ладонь, он изо всех сил потянул Агату назад, стремясь увести под защиту бревенчатых стен подальше от копыт. Тогда как Лютый в одиночку, вздыбив холку, пружиной взвился через плетень. Затем лохматый пёс грязно-белой масти яростно, мёртвой хваткой вцепился в ногу первому всаднику, заставляя чужака потерять равновесие и уронить факел.

Тем временем на площади разгорелся настоящий, кровопролитный хаос. Опомнившись от гибели Ратибора, молодые воины ополчения и бывалые охотники Черноречья озлобились так, словно в каждого вселился взбешённый лесной дух. Мужики моментально сбились в сплошную, ощетинившуюся рогатинами стену щитов и лавиной попёрли на иноверцев. Старый кузнец — дед Луки, расталкивая перепуганную толпу, взметнул из горна огромный, ещё дышащий жаром кованый лом и первым ударом размозжил щит нападавшему. Остальные, прикрывая соплеменников деревянными ставнями и тяжёлыми тележными осями, намертво заблокировали проход между амбарами. Лошади чужаков испуганно хрипели, шарахаясь от густого дыма и взлетающих вверх раскалённых углей рассыпавшегося костра. Сталь звенела, сталкиваясь со сталью; а рогатины охотников глубоко уходили в конские подбрюшья. Сброшенные на землю налётчики тут же попадали под удары крестьянских топоров.

Агата же, прижатая Лукой к шершавым брёвнам избы, судорожно ловила ртом горячий, пропитанный гарью воздух. Лютый в эту секунду застыл прямо у её ног в свирепой боевой позе— лохматый пёс мелко рычал во тьму площади, но не издавал ни единого лая. Верный друг словно понимал: нельзя привлекать лишнее внимание нападавших к своей хозяйке. Нутро которой содрогалось от этого звериного звука ломающихся костей и хрипа раненых лошадей. Однако ослепляющий девичий страх в её груди сейчас уступал место другому, куда более жгучему и страшному чувству. Расталкивая наползающий сизый дым руками, девчонка вопреки всему лихорадочно всматривалась в кровавое месиво на площади: Агата искала Ратмира. Не было ей дела до упрямого кузнецова парня, который тяжело дышал рядом, закрывая её своим телом. Её серые глаза лихорадочно шарили по толпе, пока наконец не выхватили знакомую широкую рубаху у самого жертвенного алтаря вышних богов.

Ратмир бился на смерть там, где злоба иноверцев закипала сильнее всего. Пока часть налётчиков с диким кличем распугивала бегущий в панике народ, другая, основная масса прорывалась к самому центру площади, занося тяжёлые булавы над священным идолом. Вдруг Агата замерла, её сердце на мгновение оборвало свой бешеный бег, когда она увидела, как Ратмир коршуном вылетел из багровой пелены дыма, преграждая всадникам путь. Его калёный топор со свистом рассёк предгрозовую тьму, с маху перерубая стремя вражеского коня. Налётчик кулем рухнул в пыль под ноги ополченцам, но двое других чужаков уже зажимали первого охотника у самого алтарного камня. Их клинки зловеще полыхнули в отсветах рассыпавшегося костра.

Но сломить сопротивление Ратмира и подоспевших соплеменников чужакам оказалось не под силу. Воины Черноречья, давя нападавших числом и местью за павшего Ратибора, шаг за шагом оттесняли врагов обратно к вытоптанному священному кострищу. Мужики, прикрываясь деревянными ставнями и тележными осями, напрочь заблокировали узкий проход между амбарами, не давая вражеской коннице прорваться в глубь деревни.

Поняв, что осквернить священного идола и перебить всё поселение уже не удастся, предводитель нападавших хрипло выкрикнул приказ к отходу.

Уцелевшие налётчики, окровавленные и припавшие к гривам израненных лошадей,в панике отступили. Огрызаясь редкими стрелами, они ринулись прочь из деревни, бесследно исчезая в темнеющей, глухой лесной просеке и унося с собой лишь страх перед Черноречьем.

Едва стук копыт врагов затих в чаще, как над площадью воцарилась гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих обрядовых углей. Деревня выстояла. Избы и святыни остались практически целы, но уходящая ночь всё же потребовала свою страшную дань.

Накатившее остолбенение, державшее Агату бревенчатых стен, наконец отпустило её. Девушка судорожно выдохнула, порывисто передёрнув плечами. Её ресницы дрогнули, и она поспешно спрятала лицо в набежавшем дыму. Затем девушка медленно повернула голову и посмотрела на упрямого кузнецова парня, который бережно загораживал её. В серых глазах зажглось то самое злое, ядовитое презрение, с которым она привыкла отшивать каждого встречного в Черноречье.

— Ну, чего застыл, как изваяние? — негромко, с привычной кремнёвой хлёсткостью бросила она, хотя голос её против воли едва заметно дрожал, а в горле першило от гари. — Ты что к земле прирос? Только и горазд был мне пальцы до хруста сжимать да по углам караулить, пока мужики кровь проливали. Ратмир там один насмерть у идола стоял, общину держал, а ты всё за мой сарафан прятался… Уходи прочь, Лука. Допёк ты меня, сил нет.

Кузнецов парень смолчал. В глубине его чистых голубых глаз снова на секунду промелькнула тихая обида от её несправедливых, жестоких слов, но спорить или оправдываться он не стал. Он лишь молча опустил молот, убирая руку от её плеча. И медленно шагнул обратно в сизую предгрозовую тень, оставляя упрямую девчонку одну у забора.

Агата проводила его ледяным взглядом и снова обернулась к площади, но увиденное заставило её пальцы нервно сжаться в складках сарафана. Ратмир, живой и невредимый, тяжело дышал у алтарного камня. И прямо в этот миг от амбаров к нему подбежала Любава. Плача от пережитого страха, она порывисто бросилась первому охотнику на шею, пряча лицо на его широкой, испачканной сажей груди. Парень бережно обнял её в ответ, укрывая от жуткого зрелища вокруг, и этот миг чужого счастья полоснул Агату по сердцу острее разбойничьего клинка.

Внутри девушки окончательно сорвало какую-то невидимую, последнюю тетиву. Сдерживаемые до этого ярость, обида и удушливая ревность лавиной хлынули наружу безумной волной, выжигая остатки рассудка. Однако она не позволила себе опустить гордо вскинутый подбородок. Агата глубоко выдохнула и лишь едва слышно, ядовито заворчала себе под нос, кривя губы в злой, горькой улыбке:

— Надо же… защитник выискался. Голубку свою из рук не выпускает, точно сокровище заговорённое. Чтоб вы оба в этих туманах речных заплутали…

На остальных людей — на хмельную толпу — она больше не соизволила обратить ни единого взгляда. Ей не было до них никакого дела. Резко повернувшись, девушка упрямо, стремительными шагами пошла прочь с площади, скрываясь в глубоких тёмных переулках и спеша поскорее добраться до своей уединённой избы на самом отшибе Черноречья.

Лютый, только что безмолвно сидевший у её ног, бесшумной тенью скользнул следом за хозяйкой, преданно следуя по пятам.

А на полыхающей площади тем временем матушка Агаты, поднявшись с колен, в слезах побрела к алтарю, где у залитого кровью камня лежало неподвижное тело Ратибора. Мужики общины, перепачканные сажей и копотью, неторопливо опускали топоры, истово веря, что сами боги в эту ночь невидимой дланью защитили их род от осквернения. Ослеплённые этой жуткой, кровавой победой, они расступились в стороны, когда к залитому багрянцем алтарному камню тяжело выступил старейшина Черноречья.

Старик медленно поднял к потемневшему, душному небу свои исхудалые, костлявые руки. Его взор в свете оставшихся костров горел фанатичным, пугающим исступлением. Через пару минут тишины его раскатистый, дрожащий голос разнёсся над площадью, заглушая бабий плач вдали:

— Велики вышние боги, люди рода! Явили они нам свой грозный щит в эту грозовую ночь, не дали иноверцам осквернить священного идола! Приняли боги силу земную, уберегли род наш от бесчестия! И кровь Ратибора, на камне пролитая, — не погибель наша, а великая плата за сытый будущий год, за обережную защиту Черноречья! Славьте небо, люди! Славьте заступников наших!

Под его безумный, надрывный клич вся община в один голос затянула страшный обрядовый плач-славление вышним богам, предваряя праздничный пир.

Глава 5. Мёртвая тишь леса

Следующее утро встретило Черноречье плотным, горьким дымом догорающего пожарища. Жители деревни упрямо латали разбитые столы у оскверненного алтаря и со слезами на глазах копали сырые могилы для Ратибора и мужиков, павших под клинками иноверцев.

Отгородившись от соплеменников глухим безразличием, Агата угрюмо сидела в своей хате на самом отшибе поселения, кропотливо растирая пальцами сухие стебли прошлогодней полыни. Внутреннее бессилие и злая ревность всё ещё душили горло. В порыве ярости она швырнула холщовый мешочек с остатками одурного корня прямо в зев печи, наблюдая, как ядовитая трава вспыхивает багровым пламенем, превращая её тёмный умысел против Любавы в серый пепел.

Ей нужно было уйти. Прочь от этого хмельного угара общины, прочь от безумных глаз матушки, которая вот-вот должна была вернуться домой. Подхватив старый нож для кореньев и пустой холщовый мешок, Агата шагнула за порог, чтобы нарезать свежей травы. На самом верхнем колышке её покосившегося плетня тускло поблёскивало новое, грубо выкованное из железа украшение в виде грозди рябиновых ягод. Очевидно, Лука тайно принёс его рано утром, словно безмолвно вымаливая прощение за тот кошмарный праздник, на который сам же её и позвал.

Но девушка лишь горько усмехнулась. Сжав зубы от накатившей обиды, она шустро сорвала холодный металл с плетня.

— Всё никак не отстанет от меня этот кузнец...— ядовито заворчала Агата себе под нос, крепко сжимая украшение в кулаке так, что острые грани кованых ягод врезались в кожу. — Всё надеяшься, что я по-другому на тебя посмотрю? Оставь эти железяки для других девок, Лука.

Затем она резко замахнулась и наотмашь швырнула металл прочь. Украшение со звонким шуршанием кануло в густую, иссушенную зноем траву у обочины.

Пёс тревожно прянул ушами, рыкнул и посмотрел на хозяйку умными, понимающими глазами. Агата ладонью потрепала Лютого по жёсткому, шрамованному загривку.

— Что смотришь, Лютик? — тише добавила она, и в голосе её прорезалась затаённая, глухая тоска. — Пойдём. Только ты у меня и остался. Чужие мы им. Были и будем.

После этого Агата направилась к лесной просеке, сжимая в кулаке черенок старого костяного ножа. Она шла без удержу почти полдня, непреклонно пробиваясь сквозь чащу на самый дальний потаённый луг — туда, где росла редкая ведовская полынь. Верный Лютый мягко ступая лапами по пожелтевшим хвойным иголкам и сухим стеблям травы, быстро бежал за ней, делая небольшие остановки.

Шаг за шагом Черноречье оставалось позади, растворяясь в знойном мареве. Вскоре девушка остановилась для сбора. Лютый припал рядом, внимательно охраняя хозяйку. Но Агата насторожилась, будто ловя в воздухе едва заметные, пугающие колебания. Огромный вековой лес, раскинувшийся впереди, всегда была её единственным убежищем, но сегодня он встретил её иначе.

— Лютик, ты чувствуешь это? — затаив дыхание, риторично спросила девушка у пса и вгляделась в даль. Она почувствовала, как само пространство вокруг них сгущается, становясь тяжёлым и зловещим.

Лохматый пёс застыл струной, глядя в самую глубь сосновой чащи.

И тут наступила мёртвая , неестественная тишина. Августовский полдень должен был звенеть от стрёкота кузнечиков, шума крыльев и пения птиц, но вокруг не раздавалось ни единого звука.

— Что там, Лютик? — шёпотом спросила Агата, чувствуя, как по спине пробежал странный, колючий холодок.

Дальше она любопытно наклонилась и замерла. Прямо у её ног, посреди душного дня, раскидистые листья зелёного папоротника у тропы были тронуты хрупкой, хрустальной изморозью. Лесной мох хрустнул под её кожаными поршнями, точно битое стекло.

Сделав шаг, девушка выбралась из плотных зарослей на широкую, залитую солнцем лесную опушку. Отсюда, с небольшого возвышения, просека уходила далеко на север, открывая взору свободный обзор на многие вёрсты вперёд.

Агата плавно выпрямилась, не спуская глаз с заиндевевшего папоротника, как вдруг над самой дальней кромкой столетних сосен ослепительно полыхнуло.

Прямо посреди знойного, безоблачного полудня небосвод на мгновение раскололся надвое. Острая, яростная молния — неестественно яркая, соткавшаяся словно из чистого белого пламени — беззвучно проскочила над верхушками деревьев и ударила куда-то далеко на юг. Грома не последовало. Лес по-прежнему стоял в мёртвом оцепенении. Но в ту самую секунду, где исчезла огненная вспышка, там, далеко на самом краю горизонта, начал стремительно сгущаться плотный чёрный сгусток.

Тёмное марево клубилось и росло прямо на глазах, напоминая тяжёлую грозовую тучу. Оно рождалось невообразимо далече, на самой границе обитаемых земель, но было настолько огромным и плотным, что девушка могла отчётливо разглядеть каждую складку чужой бури. От неё веяло первобытным, чуждым силой и таким замораживающим кровь холодом, что даже на таком расстоянии Агата ощутила, как ведовской дар деда-волхва внутри её тела тревожно забился, словно пойманная в силки птица.

Белокурая девушка прекрасно знала, чья кровь течёт в её жилах. Она выросла под этот глухой, негодующий шёпот, который вечно преследовал её на узких улочках: «Внучка лесного волхва, порченое семя...». Деревня сторонилась её, боялась и презирала, но именно эта запретная правда всегда была её невидимым щитом. Только поэтому она и задирала подбородок перед суеверными мужиками, упрямо воротя нос от их слепой отары — раз они считают её ведающей, она никогда не опустится до их страхов.

Дед ушёл в землю, не обещая ей великой судьбы, но оставил скрытый под складками холщового сарафана старый шейный оберег — гладкий, бережно выточенный кусок древесины священной ивы на простом кожаном шнурке. В детстве, пряча маленькую Агату у печи, старый волхв часто перебирал пальцами этот деревянный амулет и глухо повторял лишь одно пророчество: «Придёт день, девка, когда из ледяных недр на всё живое двинется мёртвый рок. Но ты не бойся. Когда это время придёт, ты найдёшь все ответы на Истинном Севере. Помни, чья в тебе кровь». Тогда это казалось глупыми сказками, но сейчас, чувствуя, как дедовский ивовый оберег на груди внезапно стал невыносимо ледяным, девушка понимала — рок близко. Древнее наследие требовало признания, отвечая на далёкий северный призыв.

— Лютый, ты тоже это видишь?.. — негромко прошептала Агата, сильнее сжимая в руке костяную рукоять ножа и не переводя взгляда от чернеющего горизонта. — Гроза без единой тучи. Это не вышние боги общины развлекаются, нет. Из самой глубины Севера этот морок идёт, из ледяных недр выползает... И пахнет он смертью.

Пёс в ответ лишь тревожно прянул ушами и глухо зарычал, словно соглашаясь с каждым её словом.

В этот миг прямо через тропу перед девушкой, тяжело дыша и кося безумным глазом, пронеслась дикая лисица. Она даже не взглянула на человека, ослеплённая животным страхом перед наползающим мертвенным холодом. Агата замерла как вкопанная, инстинктивно подавшись назад и крепче перехватив костяной нож, выставляя лезвие вперёд в боевой готовности. Рядом замер Лютый — пёс лишь ощетинился и напряжённо проводил удравшую рыжую бестию понимающим взглядом. Звери будто без слов разделили на двоих один глубокий пробирающий ужас. Провожая испуганного хищника глазами, девушка медленно опустила оружие.

— Беги, рыжая... — глухо бросила она вслед растворяющейся в чаще тени, чувствуя, как внутри всё сильнее разгорается тревога. — От морока не спрячешься.

Затем Агата медленно повернулась к псу, ладонью коснулась его и тихо добавила:

— Идём, Лютый... домой.

Воздух вокруг заметно остывал, теряя знойное дыхание лета, и это безмолвное оцепенение леса давило на плечи сильнее разбойничьего заслона.

Спеша уйти с прогалины, Агата торопливо спускалась по замшелому склону, как вдруг Лютый резко оборвал шаг. Пёс развернулся лицом к густым зарослям можжевельника, оскалил клыки и захлебнулся диким, паническим лаем.

В ту же секунду кусты с треском разлетелись в щепки, и прямо на девчонку стремительным, свирепым тараном вылетел огромный вепрь. Лютый первым пружиной метнулся к кабану, пытаясь вцепиться в загривок монстра, но разъярённый секач мощным ударом головы отбросил лохматого пса далеко в кусты можжевельника.

Кабан не разбирал дороги. Обросший жёсткой бурой щетиной, с кривыми, острыми как бритва клыками, кабан нёсся напролом, готовый сокрушить любого на своём пути.

Агата в панике отпрянула, невольно вскидывая перед собой дрожащую руку с костяным ножом в попытке закрыться от летящей на неё туши. Холщовый мешок с глухим шуршанием соскользнул со вздрогнувшего плеча прямо в траву, но в самый миг удара из боковых зарослей с отчаянным криком вылетел Лука:

— Агата, берегись! В сторону!

Парень на чистом мужском порыве бросился наперерез чудовищу. Перехватив свой молот из кузнецы, Лука попытался принять этот бешеный удар на себя, но удержать вес лесного монстра ему было не под силу. Секач с ходу смял его наспех выставленную защиту, выбивая топор из рук и сбивая парня в сухую траву.

Девушка осталась один на один с несущимся клыкастым монстром. В это роковое мгновение, когда страх за сбитого Лютого окончательно выломал остатки её привычного самообладания, на груди невыносимым холодом налился деревянный ивовый оберег деда. Внутри девушки окончательно вскипела пугающая сила крови, спавшая в её жилах, и заговорённое дедовское слово рвалось наружу первобытным зверем.

— Пади! — не своим голосом выкрикнула Агата, выставляя вперёд дрожащую руку.

Огромная туша секача рухнула на землю в полушаге от её ног, судорожно пропахивая мох клыками. Тяжёлое сердце монстра разорвалось, не выдержав ведовского приказа. Из ушей и пасти поверженного вепря на пожелтевшую траву хлынула тёмная, густая кровь.

Но в ту же секунду страшная, непомерная цена заговорённого слова наотмашь ударила по самой девушке. Агату казалось, саму прошило ледяным разрядом. Горло обожгло невыносимым, удушливым привкусом железа и золы, а в ушах оглушительно, на одной звенящей ноте завыл ноющий ветер. Кремнёвая броня лопнула, и изнанка ведовства безжалостно выпила из её тела остатки тепла. Пальцы мгновенно окоченели и затряслись в крупной, судорожной дрожи, а колени подогнулись так сильно, что она едва удержалась на ногах, ухватившись за ствол старой сосны. В глазах абсолютно исчезла привычная серая радужка. Рассматривая мёртвого зверя, Агата глядела на мир пугающими чёрными провалами глаз, налившимися жуткой, чернильной глубиной недр. Вся её плоть ныла от противоестественного истощения, словно магия крови волоком протащила её через колючий кустарник.

Из густых зарослей можжевельника, тяжёло припадая на переднюю лапу, наконец-то выкарабкался Лютый. Завидев целую хозяйку, пёс превозмог боль и верно подбежал к ней.

Лука же держась за ушибленный бок, медленно поднялся из травы. Его дикий, ошеломлённый взгляд метался от окровавленного вепря к застывшей на тропе девушке. Разглядев её темное, осунувшееся лицо и эти пустые чёрные глазницы ведьмы, кузнец в ужасе попятился назад, едва не выронив молот.

— Что это... что это было, Агата? — сипло, сорвавшимся голосом выдохнул кузнец, и на его лбу выступил холодный пот. — Ты ведь даже не коснулась его... Всё, что мужики у идолов трепали про твоего деда-волхва — это правда? Ты ведьма? настоящая ведающая?!

Лука впервые в жизни видел её такой пугающей и чужой. Он годами тайно караулил девчонку у плетней, незаметно ходил за ней следом по лесным просекам, оберегая её от дурных общинных мужиков, но под видимостью колючего изгоя Агата умудрялась скрывать такую бездонную, смертоносную жуть.

Внутри у белокурой девушки от его слов всё похолодело. Сильный страх липкими пальцами сжал горло: «Неужели расскажет? Неужели сейчас побежит в деревню и разнесёт по всем избам?!» Она ведь столько лет ломала себя, сдерживала эту проклятую силу, прятала ведовство на самом дне души, готовая терпеть любые плевки общины, лишь бы сберечь тайну. И теперь всё было кончено из-за того, что этот упрямый кузнец решил пойти за ней следом.

Агата плавно, с трудом повернула к нему голову. С каждым глубоким, рваным вдохом леденящий морок отката начал неохотно отступать. Тело постепенно, через силу возвращалось в норму: судорожная дрожь в пальцах утихала, к окоченевшим коленям возвращалась прежняя твёрдость, а чернота в глазах начала рассеиваться, неохотно возвращая зрачкам их привычный, блёклый серый цвет.

Вместе с сознанием вернулось и старое, неприятное воспоминание. Девушка ведь давно знала, на какую жуть способна её скрытая сила ведьмaчества. Несколько лет назад, ещё в отрочестве, она вот так же в порыве слепой ярости случайно убила соседскую собаку одним лишь заговорённым словом. Из ушей несчастного животного тогда точно так же хлестнула тёмная кровь. Община ничего не поняла, списав всё на лесной мор, но Агата поклялась молчать до гробовой доски. Потому что это был любимый пёс Луки — того самого кузнеца, который сейчас недоверчиво пятился от неё на лесной тропе.

Глава 6. Плата за обман

Пересиливая остатки ведовской слабости и давящее чувство вины, Агата упрямо вскинула подбородок и полоснула парня своим привычным, колючим взглядом. Затем она наклонилась и резким рваным движением подхватила из примятой травы свой холщовый мешок. Забрасывая лямку обратно на дрожащее плечо:

— А ты думал, я шутки шутила? — ядовито отчеканила она, пряча остывающий ивовый оберег под холст сарафана. — Зачем шёл за мной? Кто тебя просил под клыки соваться? Уходи обратно в Черноречье, Лука. Беги к своей слепой отаре, пока они и тебя порченым не назвали! Расскажи старосте, похвались мужикам, какого монстра в лесу встретил! Чего замер?

Голос девушки всё ещё слегка дрожал, выдавая сильную внутреннюю усталость, но упрямый характер уже привычно брал верх, защищая её от подступившего страха разоблачения. Она ждала от него чего угодно: криков, обвинений, дикого ужаса. Ждала, что он бросит свой молот из кузни и сломя голову помчится в деревню, чтобы сдать внучку волхва на расправу суеверной общине.

Но Лука лишь шумно выдохнул, утирая холодный пот со лба. Кузнец непоколебимо сжал кулаки, напрочь проигнорировав её ядовитые шипы, и, превозмогая ужасающий трепет перед её стихийной силой, сделал один уверенный шаг вперёд.

— Не уйду. Пусть называют как хотят. Я с тобой, Агата, даже если вся община против нас с вилами встанет!

Девушка ничего не ответила, лишь крепче сжала костяной черенок ножа, скрывая за привычным едким молчанием удушливую волну вины и страха. Развернувшись на тропе, они вместе с Лукой и семенящим рядом Лютым поспешили прочь с открытой опушки. Нужно было спешно уходить вглубь леса, пока та зловещая чёрная буря на горизонте окончательно не поглотила полуденное солнце.