Сквозь метель 4

Одевшись в простую, но чистую одежду со склада – мягкие серые брюки и футболку с логотипом комплекса, – она затянула влажные еще волосы в тугой хвост и уже была готова к выходу, когда проснулся Вадим.

– Идешь? – спросил он хрипловатым со сна голосом, приподнимаясь на локте.

– Ага. Хочу прийти пораньше. Осмотреться, вникнуть, познакомиться с коллегами до начала работы. – Она говорила шепотом, словно боялась спугнуть эту хрупкую идиллию.

– Успеешь еще наработаться. – Он сладко зевнул, потянувшись так, что хрустнули суставы.

– Не могу. Меня тянет туда, – призналась она, присаживаясь на край кровати, чтобы завязать шнурки на ботинках. – Знаешь, такое чувство, будто это все сон. И если я не потороплюсь и не закреплю его явью, он просто исчезнет, растворится.

Вадим понимающе усмехнулся:

– Иди. Я потом подойду, к обеду. Найду тебя.

Она чмокнула его в колючую, небритую щеку, пахнущую сном и теплом, и выскользнула за дверь, которая мягко щелкнула магнитным замком.

Коридоры больше не казались чужим лабиринтом. Она уверенно нашла развилку, свернула на зеленую линию разметки, ведущую к столовой, а затем на синюю – к пассажирским лифтам. Под ногами приятно пружинило покрытие. Лифт, беззвучный и быстрый, прибыл почти мгновенно. Спустил на нужный уровень.

Здесь царила совсем иная атмосфера. Стены, крашенные светлой больничной краской, хранили на себе темные разводы. Воздух здесь был тяжелее, прохладнее, и в нем витал слабый, но навязчивый запах, который бывает только в операционных или лабораториях. Запах, от которого у непосвященных слегка сжимается желудок, а у посвященных – просыпается профессиональный аппетит.

Блок нашелся быстро. Массивная герметичная дверь с табличкой «Биологическая лаборатория. Посторонним вход воспрещен. Соблюдать чистоту!» выглядела внушительно, как вход в святая святых. Катя приложила карточку к считывателю – электроника довольно пискнула, дверь с шипением пневматики отошла в сторону, впуская ее в тамбур, где предстояло переобуться и надеть халат.

Внутри было… как дома. Или как в той, прошлой жизни, которая казалась теперь далеким, почти забытым сном.

Небольшое помещение, метров пятьдесят, было заставлено оборудованием под самую завязку. Вдоль стен теснились современные микроскопы с лазерной наводкой, центрифуги разных моделей, аккуратно урчащие термостаты, инкубаторы и массивный автоклав, от которого поднимался легкий парок и исходил запах нагретого металла. Стеллажи из нержавейки ломились от штативов с пробирками, колб всех мыслимых форм и размеров, чашек Петри, сложенных идеальными стопками, и коробок с реактивами, на которых чья-то заботливая рука вывела несмываемым маркером даты вскрытия. В углу, подсвеченный изнутри неоновым светом, гудел вытяжной шкаф, где поблескивала сложная стеклянная аппаратура – перегонные кубы и холодильники для дистилляции. На стенах висели графики, испещренные разноцветными линиями, схемы циркуляции веществ в замкнутой системе и глянцевые фотографии микроорганизмов под огромным увеличением – чудовищные и прекрасные одновременно, похожие на инопланетные пейзажи. Вид завораживал, и снова поймала себя на мысли что ей это очень нравится и все время, которое они провели в метро и котельной было лишь плохим страшным сном.

За одним из столов, заваленным бумажными распечатками, сидела женщина. Лет сорока с небольшим, в очках с толстыми линзами, увеличивающими глаза, и в белом халате, накинутом поверх обычной одежды. Худая, почти аскетичная, с сероватым, нездоровым цветом лица, выдающим время жизни без солнца, но с живыми, цепкими и внимательными глазами. Увидев Катю, она коротко кивнула, не прерывая записи.

– Снегирева? – спросила она тихо, почти шепотом. В этом помещении, наполненном миллионами невидимых, но живых культур, говорить громко казалось кощунством, нарушением тишины храма науки.

– Да.

– Я Нина Борисовна. Идите, переодевайтесь. Халаты в том шкафу, чистые. Обувь сменная там же. – Голос ее был сух и монотонен, словно она экономила силы на каждое слово.

Катя нашла шкаф, взяла халат – накрахмаленный, хрустящий, явно только из стирки, пахнущий чистотой. Переобулась в легкие тканевые тапочки. Подошла к Нине, чувствуя привычную рабочую собранность и легкое волнение новичка перед матёрым профессионалом.

– Что делать?

– Сначала покажу хозяйство. Потом работу дам. Смотрите и запоминайте. Переспрашивать можно, но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Нина встала, подошла к стеллажу с пробирками. Взяла одну, осторожно, как величайшую драгоценность, словно та была сделана из тончайшего хрусталя, протянула Кате:

– Водоросли. Штамм хлореллы, оптимизированный для замкнутых систем. Наш основной источник кислорода и часть пищевой цепочки для дафний. Наша задача – следить за их здоровьем, плотностью популяции, отсутствием мутаций и бактериального заражения. Если эти ребята загнутся, мы все начнем задыхаться уже через неделю. И никакие генераторы не помогут.

Катя взяла пробирку. Стекло было приятно прохладным и гладким. Она поднесла ее к свету, посмотрела на просвет. Внутри колыхалась густая, изумрудно-зеленая взвесь, похожая на болотную тину, но невероятно чистая, однородная, живая. Казалось, она светится изнутри собственным светом.

– Нормальные? – спросила она, чувствуя, как внутри просыпается профессиональный интерес, дремавший долгие годы.

– Пока да. Но вчера в третьем образце из резервуара В-7 нашли отклонения. Посмотрите в микроскоп. – Нина указала на свободный аппарат, рядом с которым лежал журнал учета.

Катя села за окуляр, привычным движением отрегулировала резкость, настраиваясь на увеличение. В поле зрения попали идеально круглые, ярко-зеленые клетки, похожие на маленькие бильярдные шары. Некоторые из них делились прямо на глазах, образуя перетяжки посередине. Всё было в норме. Идиллия.

– А где именно отклонения?

– Вот, этот образец. – Нина протянула другую пробирку, на этикетке которой красовалась красная метка «SUSPECT» и стояла дата.

Катя сменила препарат, снова всмотрелась в окуляр, подкручивая настройки. Часть клеток утратила округлость – они были вытянутые, веретенообразные, с какими-то уродливыми утолщениями на стенках, похожими на опухоли. Среди зеленого совершенства здоровых особей они выглядели чужеродными монстрами, ошибкой природы.

– Полиморфизм? Мутация? – предположила она, чувствуя, как по спине пробегает холодок профессионального интереса. – Или заражение другим штаммом?

– Очень похоже на соматическую мутацию. Пока единичные случаи, менее процента. Надо следить в динамике, смотреть пробы каждый день. Если процесс пойдет лавинообразно, мутация может захватить весь резервуар. Тогда – уничтожение образца и тотальная дезинфекция всего контура с повышением давления и ультрафиолетом.

– А новые где брать? Чем заменять?

– В криобанке на минус восьмидесяти. – Нина кивнула в сторону массивной серебристой двери, похожей на сейф. – Замороженные культуры, страховой запас на сотню лет вперед. Там и хлорелла, и спирулина, и еще с десяток штаммов. Так что не пропадем, если не проморгаем момент. – Нина говорила об этом с ледяным спокойствием, за которым чувствовался огромный опыт и уверенность в своих силах.

Катя кивнула, аккуратно отставила пробирку с «подозреваемыми» в специальный красный штатив для зараженных материалов.

– Чем еще занимаемся?

– Почвой. – Нина подвела ее к длинным ящикам с образцами грунта. – Следим за микробиологией почвы в парке и на сельскохозяйственных участках. Растениями высшими – фикусы, пальмы, овощные культуры в гидропонных теплицах. Грибками, дрожжами. Всё, что растет, цветет и плодоносит в этом герметичном мире, мы контролируем. – Нина обвела рукой лабораторию, и в этом жесте была тихая гордость. – Мы отвечаем за стабильность биосферы. Если мы здесь что-то проморгаем, через месяц все задохнутся или умрут от голода. Звучит пафосно, но, по сути, так оно и есть.

Нина говорила все так же тихо, почти монотонно. Катя смотрела на неё и думала: сколько же она здесь провела, в этом склепе, без окон, без смены дня и ночи, кроме той, что рисуют на куполе для успокоения обывателей?

– Вы давно работаете? – осторожно спросила она.

– С открытия. Как запустили биореакторы, так я здесь и сижу. – Она поправила очки, на лице не дрогнул ни один мускул.

– И не надоело? Не хочется чего-то другого?

Нина пожала плечами, и этот жест показался Кате удивительно красноречивым, вобравшим в себя всю усталость и смирение человека, нашедшего свое место в руинах мира.

– Работа как работа. Кому-то и в шахте работать – не надоедает. А здесь чисто, тепло, с голоду не умираем. И дело важное. – Она сделала паузу и добавила совсем тихо: – Какая разница, где сидеть, если снаружи только холод и смерть?

Катя подошла к другому столу, где в специальных горшках с автополивом стояли растения. Фикусы с глянцевыми, словно лакированными листьями, в которых отражался свет ламп, пальмы с перистыми ветвями, несколько кустов роз с тугими, еще не распустившимися бутонами. Все здоровые, ухоженные, ярко-зеленые. Искусственное, почти стерильное совершенство.

– Это для экспериментов? Или просто для красоты?

– И то, и другое. Смотрим, как растут в замкнутой среде при пониженном давлении и специфическом спектре освещения. – Нина подошла ближе, коснулась листа фикуса. – Но администрации, конечно, нравится, когда в кабинетах цветы стоят. Говорят, успокаивает нервы. Напоминает о том, что мы не просто в норе сидим, а строим новый мир.

Катя осторожно провела пальцем по упругому, прохладному листу фикуса. Под пальцами чувствовалась тугая влажность здорового растения, его плоть.

– Я по биологии работала раньше, – сказала она задумчиво, скорее для себя. – В НИИ. В Питере. До всего этого. Тоже сидела с микроскопом, изучала штаммы водорослей. Диссертацию писала, кандидатскую.

– Знаю. У меня есть доступ к личным делам сотрудников. – Нина посмотрела на неё поверх очков, и в этом взгляде читалась не угроза, а констатация факта. – Кандидатская диссертация, да? Хорошая база. Нам такие нужны. А то молодежь, что здесь родилась, теории не знает, одной практикой живут.

– Там всё написано?

– Почти. Кроме того, что вы чувствуете и о чем думаете. – В голосе Нины мелькнула тень усталой иронии. – Вы не бойтесь. Просто работайте. Здесь это самое главное. Мы все тут просто работаем.

– А что может быть страшного?

Нина не ответила. Отвернулась к своему столу, взяла потрепанный журнал учета и углубилась в записи, давая понять, что разговор окончен. Катя поняла: больше спрашивать не стоит. По крайней мере, сегодня.

Работала она до самого обеда без перерыва, даже не заметив, как пролетело время. Смотрела пробирки одну за другой, сверяя с эталоном, записывала данные в электронный журнал на старом, но надежном терминале, мыла и стерилизовала посуду в автоматической мойке, расставляла по местам коробки с реактивами. Руки сами делали то, что надо, тело двигалось по накатанной профессиональной колее, память услужливо подсказывала нужные последовательности действий. Всё было знакомо до сладкой боли. Запах реактивов, щиплющий ноздри, стерильная чистота воздуха, тихое, успокаивающее гудение центрифуги, мягкое жужжание вентиляторов в блоках питания микроскопов.

В какой-то момент она поймала себя на том, что улыбается. Просто так. Без причины. От ощущения правильности происходящего.

Нина подошла к ней, когда Катя возилась с очередным образцом, забирая пробу для вечернего анализа.

– Нравится? – спросила она.

– Очень. – Катя даже не стала скрывать. – Как будто домой вернулась. В старую, хорошую жизнь.

– Бывает. Мне тоже сначала нравилось. До одури. Я здесь ночевать готова была, лишь бы не уходить. Глаза боялись, а руки делали.

– А сейчас?

– Сейчас привыкла. – Нина пожала плечами. – Привычка – она всё притупляет. И хорошее, и плохое. Остается только работа. Но это тоже неплохо.

Ровно в час по внутреннему времени, когда на стене загорелся зеленый диод, Нина взглянула на настенные часы:

– Идите, пообедайте. Столовая на втором уровне, за синей зоной.

Катя сняла халат, аккуратно повесила его в шкаф, расправив складки, переобулась. Вышла в коридор, неся в себе легкое, почти забытое чувство удовлетворения от хорошо сделанной работы.

Столовая на втором уровне оказалась огромным светлым залом с высокими потолками, полным людей. Гул голосов, звон посуды, запах еды – все это било по привыкшим к тишине лаборатории чувствам. Катя взяла поднос из стопки, встала в конец очереди, разглядывая людей. На раздаче ей положили тарелку густого, наваристого супа, в котором плавали кусочки мяса и овощей, котлету с пюре, салат из квашеной капусты, стакан компота и ломоть хлеба. Оглядела зал в поисках свободного места.

Народу было много – слышался сдержанный гул голосов, стук приборов о пластик тарелок. Она заметила столик в углу, где сидела только одна женщина в такой же, как у неё, унифицированной одежде. Катя подошла:

– У вас здесь свободно?

Женщина подняла голову от тарелки, приветливо кивнула:

– Да, садитесь.

Катя села, принялась за еду, с наслаждением вдыхая пар от супа. Женщина, напротив, оказалась молодой, лет двадцати пяти, с короткой практичной стрижкой и быстрыми, цепкими глазами, которые, казалось, замечали всё вокруг. Она доедала свой обед, но поглядывала на Катю с откровенным любопытством.

– Вы новенькая? – спросила она наконец, отложив ложку.

– Да. Третий день здесь. Меня Катя зовут.

– Аня. – Женщина улыбнулась. – С поверхности?

– Ага.

– Ого. – В глазах Ани мелькнул неподдельный интерес, смешанный с благоговейным ужасом. – И как там? Страшно? Я только в новостях слышу.

– Холодно, очень холодно. – коротко ответила Катя, не желая вдаваться в подробности и бережно охраняя свой новый покой от вторжения тяжелых воспоминаний. – Очень холодно и пусто. Бесконечно пусто.

– А люди? Много людей осталось? – Аня подалась вперед, понизив голос.

– Мало. Очень мало. Мы добирались сюда несколько дней и почти никого не встретили. Только руины и снег.

Аня покачала головой, в глазах мелькнуло что-то похожее на благоговейный страх перед той бездной, что лежала за стенами комплекса.

– Я здесь уже давно, – сказала она тихо. – В этом комплексе. С самого начала, когда только герметизировались. Иногда думаю: а что там, наверху? Солнце, ветер, снег… Страшно представить. И в то же время тянет взглянуть.

– Там сейчас только холод, – мягко, но твердо повторила Катя. – И пустота. И смерть. Здесь лучше, как в раю. Поверьте мне. Вы ничего не потеряли.

– Наверное. – Аня улыбнулась, словно освобождаясь от наваждения. – Я, кстати, в швейном цехе работаю, форму шьем и белье. Работа не пыльная, но скучная.

– Понятно, а я в лаборатории, биолог.

– Понятно. Если что – обращайтесь. Я в пятом блоке живу, комната 512. У нас там девчонки веселые, можем в карты вечером перекинуться, в «дурака» или в «тысячу». Отвлечетесь от мыслей.

Они еще немного поболтали о пустяках. Потом Аня ушла, помахав на прощание рукой, а Катя допила компот и, чувствуя приятную сытость, отправилась обратно в свою лабораторию.

Остаток дня пролетел как одно мгновение. В пять часов, когда внутреннее освещение слегка изменило спектр, имитируя наступление вечера, Нина, не поднимая головы от записей, сказала:

– Всё, на сегодня хватит. Завтра продолжите. Можете идти.

Катя сняла халат, повесила, попрощалась с Ниной, которая лишь кивнула в ответ, и вышла в прохладный, гулкий коридор.

В коридоре она остановилась. Прислонилась спиной к прохладной стене, покрытой ребристой плиткой, закрыла глаза. Глубоко вздохнула, чувствуя, как от перенапряжения и счастья слегка дрожат руки.

– Господи, – прошептала она одними губами, обращаясь к кому-то невидимому. – Спасибо тебе. Спасибо за все это.

Постояла так минуту, приходя в себя. Потом пошла к лифту, машинально улыбаясь проходящим мимо людям, которые казались ей теперь не чужими, а частью одного большого организма.

В комнате уже был Вадим. Сидел за маленьким столом в свете настольной лампы и что-то сосредоточенно чертил карандашом на листе миллиметровки – сложную схему, судя по линиям и обозначениям, электрическую. Увидел Катю, отложил карандаш, повернулся к ней, устало потирая переносицу.

– Ну как на работе? – спросил он, внимательно вглядываясь в ее лицо, пытаясь угадать настроение.

– Господи, это просто какое-то счастье. Как будто и не было всей этой катастрофы. – Она села на койку, с наслаждением стянула ботинки и откинулась на подушку, глядя в потолок. – Очень хорошо, Вадим. Ты даже не представляешь.

– Рассказывай.

– Лаборатория. Настоящая, как в лучшие годы. Оборудование – микроскопы с лазерной наводкой и цифровыми камерами, центрифуги-рефрижераторы, реактивы высшей очистки! – Она говорила быстро, захлебываясь словами, словно боялась, что видение исчезнет. – Коллега – Нина Борисовна, молчунья, сухарь, но, видно сразу, профи высочайшего класса. Работа – водоросли, растения, почва, микробиология замкнутых циклов. Отвечаем за всю биосферу комплекса. – Она перевела дух. – Я сегодня пробирки мыла. Обычные стеклянные пробирки из-под хлореллы. И улыбалась. Просто стояла над раковиной, в резиновых перчатках, и улыбалась, как дурочка.

Вадим усмехнулся уголком губ, покачал головой:

– Я тоже сегодня улыбался. Когда генератор старый починил. Резервный дизель на третьем уровне, в машинном зале. Он у них неделю не заводился, электрики голову ломали, схемы смотрели. А я с ним минут сорок провозился, прочистил форсунки, отрегулировал подачу топлива – и он завелся. Ровно так заурчал, как кот сытый после обеда. Мужики из бригады смотрели на меня как на бога.

– Даже не знаю, я так давно не была так счастлива! – Катя вскочила, подошла к нему, села на второй стул, придвинувшись вплотную. – Мы вернулись к жизни. К нормальной человеческой жизни. Работа, дом, еда. Люди вокруг. Обычные люди, с обычными проблемами.

– Похоже на то. – Он обнял ее за плечи, притягивая к себе, чувствуя тепло ее тела.

– Ты всё еще думаешь про свою мышеловку?

Вадим помолчал, глядя в стену, за которой в искусственном небе догорал запрограммированный закат.

– Думаю. – Он вздохнул, и в этом вздохе смешались усталость и облегчение. – Но меньше. Чувство опасности притупилось. Как будто старую рану перестало дергать к непогоде. Но привычка ждать подвоха – она въедается глубоко. А может просто паранойя выработанная за эти месяцы в холоде и безнадежности.

– Вот и хорошо. – Катя положила голову ему на плечо, вдыхая знакомый запах пота, машинного масла и еще чего-то родного. – Не надо всё время искать подвох. Иногда сыр в мышеловке бывает просто сыром.

– Бывает, – тихо согласился он и поцеловал её в макушку.

Они сидели так какое-то время, глядя на стену, за которой угасал свет. Оранжевое свечение светодиодного солнца медленно меркло, уступая место глубокому синему цвету ночи.

Глава 6

После ужина, они переоделись в более легкую одежду – Катя надела спортивные штаны и кофту с длинным рукавом, Вадим – простые брюки и мягкий свитер – и вышли гулять.

Катя настояла. Сказала, что если они не пойдут в парк сейчас, в первый же свободный вечер, то она не простит ему это никогда. Или потом они не пойдут вообще никогда – замотаются, привыкнут, начнут находить отговорки и в итоге так и проживут всю жизнь в коридорах и комнатах, не видя той красоты, ради которой, возможно, всё это и затевалось. Вадим спорить не стал. Ему тоже не терпелось увидеть этот подземный город вблизи, пройтись по его аллеям, вдохнуть воздух, пахнущий не машинным маслом и пылью, как в мастерской, а чем-то иным, живым, почти забытым.

Серёга из ремонтной бригады подробно объяснил накануне, как пройти. Седьмой блок, лестница вниз на один пролет, через стеклянную гермодверь, турникет – и сразу центральная аллея. Минута, от силы две.

Так и вышло. Они спустились по бетонным ступеням с резиновыми накладками, глушащими шаги, прошли через тяжелую стеклянную дверь с пневматическим доводчиком, который мягко зашипел за спиной, приложили карточки к турникету, и…

Вадим остановился как вкопанный, пораженный открывшимся зрелищем до глубины души.

Вблизи это выглядело в сто раз сильнее, чем со смотровой площадки. Настоящий городской парк, перенесенный под землю целиком, жил своей неторопливой вечерней жизнью. Центральная аллея – широкая, метров двадцать, вымощенная аккуратной тротуарной плиткой терракотового цвета – уходила далеко вперед, теряясь в сумерках у площади, где угадывались очертания неработающего фонтана. Вдоль неё, через равные промежутки, стояли чугунные скамейки, стилизованные под старину с затейливыми завитушками, и старые фонари с матовыми плафонами, излучающими теплый желтоватый свет, от которого на плитку ложились мягкие круги и длинные тени прохожих. Из литых чугунных ваз, увитых искусственным плющом, свешивались каскады живых цветов – петуний и настурций, пахнущих сладко и терпко, привлекая своим ароматом, были частью этой рукотворной экосистемы.

И конечно деревья. Настоящие, живые, высоченные ели, чьи тяжелые лапы касались самой земли, раскидистые березы с плакучими ветвями и белой корой, фосфоресцирующей в сумерках, клены с резными листьями, густые кусты сирени и жасмина, от которых исходил густой, пьянящий аромат. Всё было зелено, ухоженно, без единого сухого или пожелтевшего листика, словно все подчинялось какому-то невидимому графику, составленному заботливыми садовниками. Воздух здесь казался более влажным, чем в стерильных коридорах, пахло землей, цветами, прелой листвой и еще чем-то неуловимо лесным, смолистым.

Над головой простиралось небо. Глубокое, синее, с легкими перистыми облаками, которые медленно плыли от одного края купола к другому, подсвеченные снизу невидимыми проекторами, спрятанными в складках искусственного ландшафта. Солнце уже село, но свет был мягким, сумеречным, тем особенным светом глубоких летних сумерек, когда мир замирает в ожидании ночи, а воздух становится прозрачным и звонким, и каждый звук слышен особенно отчетливо. Визуализация была максимально реалистичной, и если не знать наверняка, то можно было поклясться, что это настоящее небо, настоящий закат, настоящая жизнь.

– Трава, – выдохнула Катя, и в этом слове было столько чувства, сколько другие люди вкладывают в слова «люблю» или «прости».

Она смотрела вниз, не в силах оторвать взгляд. Вдоль аллеи, между плитками, и на обширных газонах, уходящих вбок от дорожек, росла трава. Самая обычная, зеленая, сочная луговая трава. Она опустилась на корточки прямо посреди аллеи, провела ладонью по верхушкам травинок, с наслаждением ощущая их прохладную, упругую мягкость и легкую влажность от системы автоматического полива, которая недавно закончила работу.

– Трава! – повторила она громче, оглядываясь на Вадима с сияющими глазами, в которых блестели непрошенные слезы. – Вадим, смотри! Самая настоящая!

– Вижу. – Он тоже присел, потрогал землю у края газона. Пальцы ощутили влажный, рыхлый, жирный чернозем. Живая земля, пахнущая дождем и перегноем. Он поднес пальцы к носу – пахло сыростью и той незабываемой свежестью, которая бывает только после настоящего летнего ливня, когда воздух налит озоном и жизнью.

– Мы столько времени не видели травы. – Катя сорвала травинку, зачем-то поднесла к лицу, вдохнула горьковатый сок, прикусила стебель, словно пробуя на вкус саму реальность. – Пахнет! Свежестью пахнет, как в деревне у бабушки! Ты помнишь этот запах?

Она выпрямилась и пошла дальше, замедляя шаг, чтобы рассмотреть каждую деталь, каждый цветок, каждый листик, каждую трещинку на коре. Вадим двинулся за ней, не торопясь, впитывая окружающую картину, все еще не веря до конца своим глазам.

По аллее не спеша прогуливались люди. Кто-то вел за руку детей, кто-то сидел на скамейках, уткнувшись в книги или планшеты с подсветкой, выхватывающей из темноты сосредоточенные лица. Парочка целовалась под раскидистым кленом, не обращая ни на кого внимания, слившись в единое целое в теплом сумраке. Молодая мать катила перед собой коляску с младенцем, который, судя по полной неподвижности и розовым щекам, мирно спал, убаюканный свежим воздухом и мерным гулом вентиляции, замаскированным под ветер. Две пожилые женщины на лавочке о чем-то оживленно беседовали, изредка взмахивая руками, обсуждая, видимо, последние местные новости или качество продуктов в распределителе.