Сквозь метель 4

– Ваша. Обустраивайтесь пока. Через два часа ужин в общей столовой. Это на втором этаже, в центральном атриуме. Я зайду, провожу, а то с первого раза не найдете.

Он ушел, насвистывая какой-то мотивчик.

Они зашли в комнату. Катя сразу прошла к окну, уперлась ладонями в стекло.

– Тридцать пять тысяч человек, Вадим. Ты представляешь? Целый город под землей.

– Представляю.

– И мы теперь часть этого города.

Она отошла от окна, плюхнулась на койку, раскинула руки в стороны, уставилась в потолок.

– Горячая вода. Мягкая кровать. Чистая одежда. Еда по расписанию. Она засмеялась, нервно, но счастливо.

– Слушай, мы в раю. Мы правда в раю.

Вадим подошел к окну, посмотрел на искусственное небо. Где-то там, за этим светлым куполом, лежала настоящая земля. Мертвая, холодная, засыпанная снегом.

– Ага, – сказал он тихо. – В раю. Но в голосе чувствовалась тревога.

Он подошел сзади и обнял её. Волосы приятно пахли шампунем. Запах, который он почти забыл. Катя выдохнула и прижалась к нему щекой. Это было так похоже на какое-то простое, человеческое счастье, что она не выдержала и глаза снова наполнились слезами.

***

Шаги в коридоре. Приближаются. Стук в дверь.

– Это я, Серёга! Не спите?

– Не спим, – отозвался Вадим.

– Тогда пойдемте ужинать. А то опоздаете, столовая через час закрывается.

Катя отстранилась, вытерла глаза, поправила волосы, одернула казенную фуфайку.

– Идём.

Вышли. Серёга ждал, прислонившись к стене.

– Как комната? Не тесно? Если чего не хватает говорите. Уборка самостоятельно, инвентарь в конце коридора, в подсобке. График уборки у вас на двери висит.

– Понятно, – ответил Вадим.

Пошли тем же путем. Народу на лестницах и в коридорах прибавилось – видимо, смена закончилась, люди шли в столовые или по домам. На них поглядывали с любопытством.

– Новенькие? – спросил мужик в синей рабочей робе, столкнувшись с ними на лестничной площадке.

– Ага, – ответил Серёга. – С поверхности.

Мужик присвистнул, оглядел их с ног до головы, покачал головой и пошел дальше, бормоча себе под нос что-то вроде "чудаки…".

– Много нас таких было? – спросил Вадим. – С поверхности?

– Сначала много было, – ответил Серёга. – Потом все меньше. Месяца два уже никого не было. Вы первые.

Катя сжала руку Вадима.

– А до нас много пришло? За всё время?

– Человек двести, наверное. Может, чуть больше.

– И все здесь?

Серёга замялся. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы Вадим насторожился.

– Не все. Кого-то в другие сектора отправляли. Кого то в реабилитационный сектор.

– Что там? – насторожился Вадим.

– Не знаю точно. – Серёга отвел глаза и прибавил шагу. – Туда отправляют тех, кто правила нарушает. Кто с головой не дружит. Кто буйный. Я не нарушаю, меня это не касается.

Говорил он спокойно, но Вадим уловил в голосе нотку осторожности. Тема, видимо, была скользкая.

Коридор оказался длиннее, чем Вадим думал сначала. Они вышли из комнаты, и Серёга повел их дальше, к центральной лестнице. Сначала лифт – спуск еще на один уровень вниз. Потом снова коридор, но теперь шире, с разноцветной разметкой на полу. Ярко-желтая линия вела куда-то вперед, зеленая сворачивала направо, синяя – налево.

– Для ориентации, – объяснил Серёга, заметив их взгляды. – Желтая линия – к жилым блокам и основным объектам. Зеленая – к столовым и зонам отдыха. Красная – к техническим помещениям, туда лучше без надобности не соваться. Синяя – в медблок и лаборатории.

– А ты сам где живешь? – спросила Катя, с интересом разглядывая таблички на стенах.

– В четвертом блоке. Там семейные в основном. У меня мама там, и младшая сестра.

– А мы в седьмом? – уточнил Вадим.

– Ага. Седьмой блок для новеньких и для временных. Нормально там, не хуже других. Условия везде одинаковые.

Вадим слушал вполуха, продолжая машинально считать шаги. Это стало привычкой там, наверху, когда каждый километр нужно было знать точно, чтобы рассчитать остаток топлива или сил. Коридор тянулся почти бесконечно. Стены из крашеного металла, редкие двери с номерами, таблички «Посторонним вход воспрещен», «Высокое напряжение», «Только для персонала». Лампы горели ровно, не мигая. Чисто. Стерильно, как в операционной.

Катя толкнула его локтем, отвлекая от подсчетов. Он глянул на неё. Она незаметно показала глазами вниз. Вадим прислушался к ощущениям, и вдруг понял, пол был чуть теплым. Едва заметно, градусов двадцать, наверное, но после минус двадцати на поверхности это ощущалось почти жаром.

– Здесь реально живут люди, – сказала Катя, и в голосе её было какое-то детское удивление.

Серёга, шедший впереди, обернулся и чуть заметно улыбнулся. Мол, да, здесь всё по-настоящему.

– Видел? – шепнула Катя, когда Серёга отвернулся.

– Ага.

– По-человечески улыбнулся.

– Присматривается, – ответил Вадим. – Мы для них диковинка, как экспонаты с другой планеты.

Прошли мимо нескольких закрытых дверей. За одной вдруг отчетливо послышались голоса. Много голосов, звонкие, и смех. Детский смех. Катя замерла как вкопанная.

– Подожди, – выдохнула она, хватая Вадима за руку. – Дай послушать.

Из-за двери доносился шум настоящей жизни: топот маленьких ног, визг, смех, звонкий голос воспитательницы, пытающейся установить порядок.

– Слышишь? – спросила Катя, и глаза её наполнились слезами. – Они смеются, Вадим. Дети. Они просто смеются.

– Слышу.

– Вадим, там дети. Живые. Им тепло, их кормят, они играют. Как в нормальном, старом мире.

– Да, Кать. Я слышу.

Она всхлипнула, но сдержалась, не дала слезам пролиться. Вытерла глаза свободной рукой, глубоко вздохнула.

– Пошли. Не будем задерживать.

Они догнали Серёгу, который терпеливо ждал их у поворота, делая вид, что изучает какую-то табличку.

– Там детский сад, – объяснил он, кивая на дверь, когда они поравнялись.

– Здесь много детей? – оживилась Катя.

– Рождаются регулярно, – охотно ответил Серёга. – В медблоке целое родильное отделение есть, с реанимацией для новорожденных. Так что жизнь продолжается. Если надумаете вдруг… – Он смущенно кашлянул и отвел взгляд.

Щеки Кати покрылись густым румянцем, и она крепче прижалась к Вадиму. Он, почувствовав это, прижал её к себе, и в груди шевельнулось что то забытое, теплое.

Коридор расширился, превратившись в широкую галерею с витринами по бокам. За толстым стеклом виднелись ряды стеллажей, заставленных ящиками, оборудованием, запчастями. Горел дежурный свет, гудели вентиляторы.

– Складские зоны, – пояснил Серёга. – Тут всё, от продуктов до запчастей для реактора. Если вам по работе что-то понадобится – пишете заявку в отдел снабжения. Выдадут, если есть.

– А если сломается что-то? – спросил Вадим, прикидывая масштабы хозяйства.

– Ремонтные бригады есть. Вы, кстати, туда пойдете, Вадим Петрович. – Серёга глянул в свой планшет.

– Откуда знаешь?

– В распределении висит приказ. – Серёга пожал плечами. – Вадим Петрович – в ремонтно-механические мастерские, слесарем-инструментальщиком. Екатерина Алексеевна – в биолабораторию, младшим научным сотрудником.

Катя остановилась, перегородив дорогу.

– В лабораторию? Настоящую лабораторию?

– Ага. Вы ж биолог. У нас своя лаборатория есть, растениями занимается, селекцией. Гидропоника там, теплицы. Еду сами выращиваем. Ну и так, всякое. Я не очень разбираюсь.

Катя смотрела на Серёгу широко раскрытыми глазами.

– Спасибо, – сказала она тихо.

– За что? – искренне удивился Серёга.

– За то, что рассказали, – нашлась Катя и улыбнулась.

Подошли к широкой лестнице. Не металлической, как в технических зонах, а нормальной, бетонной, с перилами и резиновыми накладками на ступенях, чтобы не скользить. Вдоль стен в кадках стояли растения – настоящие, живые, зеленые. Вадим остановился возле одного, потрогал лист. Гладкий, прохладный, упругий.

– Фикус, – сказала Катя, подходя ближе. – Каучуконосный фикус. Я такие в оранжерее выращивала. Там целая аллея была…

– Центральная лестница, – мягко перебил её воспоминания Серёга, тронув за локоть. – Соединяет все жилые уровни между собой. Лифты – для грузов и администрации. Обычным гражданам рекомендуется ходить пешком – полезно для здоровья и экономит электроэнергию.

Они поднялись на один пролет. Второй. Третий. На каждой площадке – двери, таблички с номерами блоков, указатели.

Вошли в большой зал. Столовая. Огромное помещение с высоким потолком, длинными рядами пластиковых столов, раздаточной линией в торце. Человек триста сидели, ели, разговаривали, смеялись. Гул стоял, как на вокзале, но какой-то приглушенный, словно стены гасили лишние звуки.

Взяли подносы, настоящие алюминиевые подносы, как в советских столовых, – встали в очередь. Двигалась она быстро, народ брал еду и рассаживался.

– Здесь по карточкам, – объяснил Серёга. – На раздаче прикладываете к терминалу, он списывает норму. Норма у всех одинаковая, но если работаешь на вредном производстве, добавка идет.

Подошла их очередь. Вадим приложил карточку к считывателю – терминал пискнул зеленым. Женщина в белом халате и косынке положила ему полный поднос: тарелка супа, пюре с котлетой, стакан компота, кусок хлеба. Кате то же самое.

Сели за свободный стол. Катя смотрела на поднос, не веря своим глазам.

– Это всё нам?

– Нам конечно.

– Можно есть?

– Можно. Ешь давай.

Она взяла ложку, зачерпнула суп, горячий, наваристый, с кусочками мяса. Поднесла ко рту, зажмурилась. Проглотила.

– Горячий, – сказала она с каким-то благоговением. – Вадим, он настоящий и горячий, и очень вкусный.

И тут её прорвало. Она заплакала – тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам и капали в тарелку. Она не вытирала их, продолжала есть, перемешивая слёзы с супом.

– Ешь Катя, хватит плакать, мы это заслужили. – повторил Вадим, чувствуя, как у самого першит в горле.

Она кивнула, вытерла лицо рукавом, взяла ложку снова.

Вадим оглядел зал. Люди ели, разговаривали, смеялись. Обычная столовая, обычный вечер. Слишком спокойно, слишком правильно, слишком обыденно для места, где люди пережидают конец света.

Но сейчас он тоже ел. Горячий суп, пюре, котлету – простую, но вкусную. Чувствовал, как тепло разливается по телу, заполняя пустоту, которая, казалось, была там всегда.

– Вкусно, – сказала Катя, зажмурив от удовольствия глаза. – Вадим, как же вкусно.

Он кивнул, не в силах говорить.

Вкусно. Тепло. Спокойно.

После ужина Серега повел их обратно.

Коридор седьмого блока отличался от стерильных переходов. Здесь было обжито: на стенах висели объявления, графики дежурств по уборке, какие-то детские рисунки, приколотые кнопками. Вадим невольно замедлил шаг возле одного. Корявый домик, кривое солнце с лучами, человечки палочками.

– Местные художники, – усмехнулся Серёга. – Детям разрешают рисовать, стены красить нельзя, так они на бумаге. Потом родители на стену вешают.

Катя долго смотрела на рисунок. Потом перевела взгляд на Вадима. В глазах её стояли слёзы, но она улыбалась.

– Нормально всё, – тихо сказал Вадим. – Идём.

– Вот ваши апартаменты. Обустраивайтесь, отдыхайте. И не забудьте карточки, они нужны везде, и для прохода, и для оплаты еды. Так что всегда держите их при себе.

Он ушел, а они зашли в комнату. Вадим сразу прошел к окну, выглянул. Внизу, под искусственным небом, лежал город. Кварталы домов, аккуратные улочки, деревья в скверах. По улицам ходили люди, где-то ехала маленькая электромашинка – похоже, служебная.

– Ни хрена себе, – выдохнул Вадим, прилипая к стеклу. – Реально город. Настоящий город.

Катя подошла, встала рядом. Прижалась лбом к прохладному стеклу, сложила ладони козырьком, чтобы не отсвечивало.

– Это не сон? – спросила она. – Скажи мне честно, это не сон?

– Не сон, Кать.

– Мы правда здесь? Правда выжили?

– Правда.

Она долго молчала, разглядывая открывшуюся панораму. Потом отошла от окна, села на койку. Провела ладонью по одеялу. Мягкое, чистое, пахнет свежестью и, кажется, легкой хлоркой – следы обработки.

– Вадим, – позвала она.

– А?

– У нас есть кровать. Настоящая кровать с матрасом и подушкой.

– Есть.

– И горячая вода в душе.

– Есть.

– И работа. И еда. И люди вокруг.

– Всё есть.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

– Я боюсь, что это кончится. Что нас разбудят. Или выгонят. Или это всё мираж.

– Не кончится. Мы здесь, – твёрдо сказал Вадим, хотя сам не был до конца уверен в своих словах. – Нас никто не будит. Это реальность.

– Ты уверен?

– Уверен.

Она встала, подошла к нему, прижалась, уткнулась лицом в плечо. Вадим обнял её, чувствуя, как она дрожит – уже не от холода, а от перенапряжения последних дней.

– Я так устала бояться, Вадим. Так устала.

– Знаю.

– Я хочу просто жить. Как раньше. Ходить на работу, готовить ужин, спать в тепле. Хочу забыть тот холод, тот ужас.

– Забудешь, – пообещал Вадим, хотя сам не верил, что такое можно забыть.

В динамике над дверью что-то щелкнуло, и заиграла музыка. Тихая, спокойная мелодия, что-то из старых советских фильмов.

– Хорошая песня, – сказала Катя, вслушиваясь.

– Ага.

Они сидели молча, обнявшись, слушали музыку и смотрели на искусственный город внизу.

Глава 3

Катя перед сном прошла в душ, это была маленькая кабинка, совмещенная с туалетом. Вадим слышал, как шумит вода, как она возится там, и чувствовал невероятное, давно забытое спокойствие. Он сидел на койке, смотрел в окно на вечерний город. Искусственное солнце погасло, теперь под потолком купола горели мягкие желтоватые лампы, имитирующие закат. В домах зажигались огни. Обычные, теплые, желтые. Кто-то в соседнем блоке задернул штору. Где-то далеко внизу, в парке, зажглись фонари. Вадим поймал себя на мысли, что не может отвести взгляд – слишком долго он видел только серое небо и снег.

Вышла Катя. В казенной пижаме, с мокрыми волосами, раскрасневшаяся после душа. Совсем другая – не та замерзшая женщина, с которой они тащились через снег. С которой пережили столько всего. В ней снова проступило что-то от прежней Кати, той, которую он встретил когда-то в подъезде и которая теперь стояла перед ним, живая и настоящая.

– Твоя очередь, – сказала она.

Вадим пошел в душ. Горячая вода лилась щедро, без экономии. Он стоял под тугими струями, смывая с себя грязь и усталость, и думал.

Тридцать пять тысяч человек. Подземный город с детьми, школами, столовыми, работой. Реактор, который дает энергию. Лаборатории, где выращивают еду. Система рециклинга воздуха и воды. Кто-то построил это всё задолго до того, как мир рухнул. Кто-то знал или, по крайней мере, подозревал, что так и будет. И что убежище такого формата обязательно понадобится.

Он вышел из душа, вытерся жестким казенным полотенцем, натянул пижаму. Катя уже лежала на своей койке, укрывшись одеялом, и смотрела в потолок. Глаза у нее были странные – расширенные зрачки, как после сильного потрясения.

– Вадим, – позвала она.

– А?

– Иди сюда.

Он подошел, сел на край её койки. Она взяла его за руку. Ладонь у нее была горячей, влажной.

– Я боюсь засыпать, – призналась она. – Боюсь, что проснусь там, на снегу. Что это всё сон.

– Не бойся. Не проснешься.

– Ты не знаешь.

– Знаю. – Он сжал её руку. – Хочешь, я тут посижу с тобой?

– Хочу. Посиди.

Он сидел, держа её за руку, пока дыхание её не стало ровным и глубоким. Катя уснула. Вадим осторожно высвободил руку, поправил на ней одеяло, пошел на свою койку.

Лег, закрыл глаза.

Перед внутренним взором встали ворота. Красный глаз камеры. Открывающиеся створки. Город под землей.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Сомнения не давали покоя, и Вадим решил, что завтра надо будет узнать, чем здесь платят за тепло и еду. Найти слабые места, понять правила. Слишком здесь хорошо, а внутреннее чутье постоянно говорило ему – не расслабляйся.

Но сейчас – спать. Спать в тепле, на мягкой койке, под чистым одеялом.

Вадим провалился в сон без сновидений. Тепло и безопасность сделали свое дело. Он не спал так крепко уже очень давно.

Утром их разбудил динамик над дверью. Бодрый женский голос объявил подъем, передал прогноз погоды на поверхности (минус двадцать один, ветер, метель) и напомнил, что сегодня рабочий день.

Катя села на койке, спросонья хлопая глазами. Вадим уже был на ногах – привычка вставать быстро, без раскачки, въелась в кровь.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе? – переспросила Катя. Потом до неё дошло. – Доброе. Господи, какое же оно доброе.

Она улыбнулась. Улыбка вышла робкой, неуверенной, но очень живой.

В дверь постучали. Вошел Сергей, как всегда свежий и бодрый, с планшетом в руках.

– С добрым утром! – поздоровался он. – Как спалось на новом месте?

– Отлично, – ответил Вадим. – Спасибо.

– Тогда собирайтесь, сейчас пойдем в отдел кадров, получите назначения. Потом я провожу вас на рабочие места. А вечером после работы сможете погулять, осмотреться.

Они быстро оделись, привели себя в порядок. Вадим глянул в металлическое зеркало – сегодня отражение нравилось ему больше. Щеки чуть порозовели, глаза не такие дикие.

Когда они вышли, коридоры уже жили своей утренней жизнью. Люди спешили на работу, кто-то бежал с кружкой кофе, кто-то тащил за руку сонного ребенка в детский сад. Вадим ловил на себе быстрые, скользящие взгляды. «Новенькие, с поверхности» – это читалось в них, в их одежде, в их неуверенных движениях. Местные двигались иначе – плавно, экономно, без лишних жестов. У них не было той дикой настороженности, что въелась в плоть Вадима и Кати. Они просто жили в своем мире и не оглядывались по сторонам в поисках угрозы.

Отдел кадров оказался в административном блоке, на нулевом уровне. Небольшой кабинет с несколькими окнами, за которыми виднелись жилые кварталы. За столом сидела женщина лет сорока, в строгой серой блузке, с очками на носу. Перед ней стоял монитор старого образца, толстый, с зеленоватым экраном. Женщина печатала двумя пальцами, сосредоточенно глядя на клавиатуру.

– Здравствуйте. Ершов и Снегирева? – спросила она, сверяясь с монитором. – Проходите, присаживайтесь.

Они сели. Женщину звали Нина Петровна. Она быстро пробежалась глазами по их личным делам на экране. Вадим заметил, что бумаги у них здесь не в ходу – всё в компьютере, в базах данных.

– Значит так, Вадим Петрович. Вы направляетесь в ремонтно-механические мастерские. Это второй уровень, сектор Восемнадцать-Б. Слесарь-инструментальщик, пятый разряд. Рабочий день с девяти до восемнадцати, обед с тринадцати до четырнадцати. Выходные – по скользящему графику, один выходной в неделю. Оплата по разряду, плюс надбавка за вредность. Вопросы?

– Есть, – сказал Вадим. – Что значит «оплата»? У нас же тут всё вроде бесплатно?

Нина Петровна улыбнулась. Улыбка у нее была профессиональная, отточенная годами работы с новичками.

– Бесплатно только сыр в мышеловке, молодой человек. У нас внутренняя экономика. За работу вы получаете кредиты на карточку. На них можно купить дополнительные продукты в магазине, одежду, предметы быта, услуги. Базовый паёк и жильё, конечно, бесплатны. Остальное зависит от специфики профессии и труда.

– Понял, – кивнул Вадим. – Спасибо.

– Екатерина Алексеевна. – Нина Петровна повернулась к Кате. – Биолаборатория, уровень минус три, сектор Два. Младший научный сотрудник. График такой же, оплата по грейду. Завтра с утра – медосмотр, потом допуск в лабораторию.

– Спасибо, – тихо сказала Катя.

– Вот ваши временные пропуска. – Нина Петровна протянула им новые карточки, чуть отличающиеся цветом. – Завтра, после медосмотра, получите постоянные. Серёжа вас проводит. Удачи вам.

Они вышли из кабинета. Серёга ждал в коридоре, разглядывая какие-то объявления на стене. Вадим мельком глянул – список утерянных вещей, график уборки, объявление о собрании жильцов блока семь.

– Ну что? Всё оформили? – спросил Серёга.

– Всё, – ответил Вадим. – Теперь нужно до работы идти.

– Тогда пошли. Сначала ремонтные мастерские, это ближе. А потом в лабораторию.

Мастерские оказались огромным цехом, заставленным станками, верстаками, стеллажами с инструментом и запчастями. Гудели моторы, пахло маслом и металлом. Рабочие в синих робах сновали между станками, что-то точили, сверлили, варили. Воздух здесь был тяжелым, насыщенным аэрозолями, мощная вытяжка под потолком едва справлялась.

Их встретил мастер, грузный мужчина лет пятидесяти, с прокуренными усами и тяжелым взглядом. Звали его Степаныч.

– Новенький? – спросил он, оглядывая Вадима. – С поверхности, говорят?

– Оттуда, – подтвердил Вадим.

– Метростроевец?

– Был.

– Ну, у нас тут, конечно, не метро, но работы хватает. – Степаныч махнул рукой в сторону цеха. – Точить, сверлить, чинить. Справишься?

– Справлюсь.

– Хорошо, посмотрим. Давай сегодня осмотрись, а завтра к девяти – на работу. Серёга покажет, где раздевалка ну и все остальное.

Вадим оглядел цех. Станки старые, но ухоженные. Люди работают молча, сосредоточенно. Никто не смотрит на новичка – то ли заняты, то ли нарочно не смотрят.

Закончив с мастерской, пошли в лабораторию. Туда спускались на лифте глубоко вниз, на минус третий уровень. Здесь воздух был теплее и более влажный, пахло землей, растениями и еще чем-то неуловимо химическим – удобрениями или стерилизаторами.

Их встретила молодая женщина в белом халате, с короткой стрижкой и умными, чуть усталыми глазами. Взгляд у нее был цепкий, оценивающий.

– Снегирева? – спросила она. – А я – Марина, завлабораторией. Пойдемте, покажу наше хозяйство.

Она провела Катю через шлюз в огромное помещение, залитое ярким светом. Вадим замер на пороге – ему, как постороннему, туда вход был заказан.

Это была оранжерея. Настоящая, огромная оранжерея. Ряды стеллажей с зелеными ростками, системы автополива, лампы дневного света. Здесь росло всё – от салата и огурцов до каких-то экзотических растений с широкими листьями. Воздух дрожал от влажности и тепла, на стеклах кое-где выступил конденсат.

– Господи, – выдохнула Катя. – Это же…

– Наше хозяйство, – с гордостью улыбнулась Марина. – Кормим весь комплекс. Пойдемте, я покажу вам ваше рабочее место.

Катя улыбалась совершенно счастливой улыбкой. Глаза её сияли, но в глубине их было что-то еще – благоговение? Она смотрела на этот искусственный сад как верующий на икону.

– Боже мой, – сказала она тихо. – Я наконец-то дома.

И впервые за долгое время она поверила, что всё действительно будет хорошо. И тут же поймала себя на мысли, что вера эта какая-то хрупкая, как стебель той самой гидропонной пшеницы.

Вечером они снова ужинали в столовой. Катя рассказывала про лабораторию – взахлеб, счастливая, помолодевшая.

– Там такие технологии, Вадим! Гидропоника, аэропоника, светокультура. Они тут даже клубнику выращивают! Настоящую клубнику! Представляешь, через месяц мы будем есть свежую клубнику. В подземелье!

– А ты что будешь делать?

– Мне дали участок с лекарственными травами. Восстанавливать коллекцию, подбирать режимы. Это же моя тема! То, чем я всегда занималась. Марина говорит, у них большой потенциал, но не хватает рук и знаний. А у меня как раз диплом по фитохимии.

Вадим слушал её и чувствовал, как отпускает напряжение последних месяцев. Катя снова становилась той, кого он встретил когда-то, – живой, увлеченной, красивой. Щеки у нее порозовели, глаза блестели. Она даже есть стала больше, тарелку с кашей умяла за минуту.