Особа с весомыми обстоятельствами

Глава 5

Крылья успеха вырастают из мечты.

Этот лозунг я тоже прочитала в книге, если что. А если что? Не знаю у кого и откуда они вырастают, но у меня, кажется, даже не из спины, а существенно ниже. Зачем я вообще трачу деньги на макулатуру, которая никак меня не мотивирует? Наоборот... И отпуск этот — просто попытка сбежать из серой жизни. Мне надо спасать брата, няньчиться с ненавидящей меня снохой, которая ночей не спит, думает, как выселит меня с жилплощади, и стричь работяг-мужиков, пока не отвалятся руки, чтобы оплачивать коммуналку и тащить на своем горбу наследство папеньки.

— Я не подхожу. Никому. Забирайте ваш букет и уходите. Вы мешаете мне отдыхать. Я буду жаловаться. Такую телегу накатаю на вас, что шляетесь по номерам отдыхающих. Вылетите пробкой с работы, — на последнем слове я выдыхаюсь. Прям реально глотаю слово, давлюсь и закашливаюсь. — И лилии эти... Вы меня чуть не убили.

— Круг можно оставить? Или вы и фламинго не выносите? — хмыкает нахал. — Утят не было вашего...

— Вы хотели сказать моего размера? — ничего нового. Очередной приколист, считающий себя венцом творения.

— Я хотел сказать — вашего цвета. Были только синие. Синие утята выглядели странно, — он что? Смущается? Черт, снова я в дураках. — Я подумал, что розовый цвет лучше подойдет к вашей шапочке и свистку.

Нет, все-таки он смеется. Но как-то беззлобно и не обидно. И это бесит.

— Давай. Ну давай уже, — дергает за руку спасателя Груня. Странно как-то, что ее отец позволяет девочке вот так спокойно шастать по отелю с мужиком из обслуживающего персонала. Хотя Груня же говорила: ее богатенький папа никак не разберется в своей семье. И поэтому ему просто не до дочери. Вот так бывает: громадные деньги, а счастья нет. Обидно. Но еще больше обидно, что эти люди не ценят сокровище. Которое им бог дал. У них дочь, а они делят деньги. И используют малышку как инструмент.

— Слушай, ты давай не дави на меня, — хмыкает амбал. Он симпатичный. И ямочки у него на щеках трогательные. Просто... Просто я понимаю прекрасно, что ни к чему хорошему вот эти наши встречи «случайные» точно не приведут. Вообще ни к чему. Потому что я толстая и неуклюжая. А он... Загорелый мускулистый красавчик-мачо. Ну вот какие могут быть у нас точки соприкосновения? — Кто у нас тут взрослый? И вообще...

— Уж и не знаю, — морщит носик, усыпанный веснушками, Груня. И я не могу сдержать улыбку. Она такая смешная и трогательная. И она могла бы быть... Не думать, не думать, не думать. — Иногда мне кажется, что я. Ну...

— Что ну? — приподнимает шикарную бровь красавчик-спасатель.

— Ой, все самой. Уля, мы пришли, чтобы он тебя пригласил с нами поужинать. Вот. Вот так надо, видишь? Это не сложно, — хмурит бровки малышка. Смотрит на своего... Кто она там ему? Нянька? Телохранитель? Если второе, то фиговый он телохранитель. Но это же не мое дело. Правда?

— Ну так пусть он и приглашает, — ну вот зачем я? Все равно же откажусь. Ну какой ужин? Абсолютно глупая затея маленькой девочки, не знающей ни в чем отказа. Каприз балованного ребенка. Спасателю это страшно не интересно. И все это будет... Глупо и натужно, и вообще... — Знаете, мне вполне достаточно этого розового гуся.

— Фламинго, — скалит белоснежные зубы несносный мужик. Ну вот за что мне?

— Что?

— Этого гуся зовут фламинго. И я тебя приглашаю на ужин. Сегодня. В ресторане на крыше в десять.

— Ну, наконец-то. Взрослые вечно тупят. Все самой, все самой, — ворчит Груня. А спасатель смотрит на меня выжидающе. И... Черт, я снова в прозрачном платье. Проклятое покрывало, видно, выскользнуло из моих скрюченных пальцев, когда, интересно? И теперь валяется у моих ног уродливой кучей.

— Ты давай не наглей, — вздрагиваю. Он мне? А, нет, он переводит строгий взгляд на девочку.

— Я не ем после шести. И ресторан на крыше же не работает. Ну... Точнее...

— Уля. Ну соглашайся, пожалуйста. Будет круто, — канючит малышка. И у меня трещит что-то в душе. Я, конечно, пожалею, что согласилась. И, наверное, променада не выйдет, потому что ресторан на крыше закрыт для простых смертных, даже таких крутых, как остальные постояльцы этого пафосного рая. Потому что там харчевня для бога. А он тут один. И это точно не пляжный спасатель в форменной жилетке. И вряд ли всесильный папа Груни позволит дочери притащить в его замок обслугу и не пойми кого.

— Ну... Хорошо. Я приду. Только, пожалуйста, не нужно больше лилий. И арахис... У меня на него тоже аллергия. А форма одежды? — господи, ну что я несу? Какая форма одежды? Ресторан вряд ли доступен простому персоналу. Да и финансово... — И давайте не ресторан. Давайте что-то попроще. Можно поесть рыбы на пляжной аллее или бургеров. А еще...

— Круто, — перебивает мой лепет радостный вопль малышки. — Ура! Ура! Ура! Я тоже наряжусь. Надену платьюшко. Мне папа купил дешманское.

— Груня, прекрати, — хмурится мой галантный кавалер. — Насчет формы одежды... Любая. Только не это платье. Пожалуйста. Груша, пошли. Нельзя мешать отдыхающим отдыхать. Пошли.

Он тянет малышку к двери как-то слишком уж нервно и суетливо. Черт, платье же... Ооооо.

Розового гуся зовут фламинго. Мне нравится. Красивый надувной круг. И дорогой. Я такой видела в магазине, когда покупала павшего смертью храбрых утенка. А цветы он выкинул в окно. Выкинул такую красоту. Я валюсь в кресло, с трудом сдерживая слезы, от которых щиплет глаза и нос. И я пойду вечером на променад с красавчиком, похожая на оленя Рудольфа, потому что сосуды у меня так расположены, что, если нос покраснел, то будет таким еще дня два.

А я пойду?

А почему нет? Я же приехала на отдых. Почему не расслабиться? Почему я все время загоняю себя в какие-то рамки? Я надену новый костюм и пойду. И сумочку возьму. Которую мне Дашка дала напрокат, брендовую. Старой коллекции, правда, но это же ерунда. А надену босоножки на танкетке. И...

Вздрагиваю. Снова звонит телефон. И я ужасно не хочу отвечать. А еще... Еще мне нужно купить новую губнушку. С блеском. Вечерний вариант.

Не понимаю, что со мной происходит. Но в душе какая-то... Не тревога, нет. Нервная зудящая штука, которую никак не унять.

Глава 6

Если вы не знаете, куда идете, любая дорога приведет вас туда.

Любая дорога? Что ж, Джордж Харрисон наверняка был умным человеком и знал, что говорит. Вот только я чешу по этой дороге как-то уже очень долго, аж целых тридцать лет, и пока не пришла никуда.

Итак. Костюм легкий, брючный, из шелка. Он мне так нравился, а теперь кажется похожим на пижаму. И это ужасно прискорбно, если честно. Верчусь перед зеркалом, чувствую себя ужасно странно. Это не свидание же. Просто обычный ужин в знак благодарности за то, что я выполнила работу спасателя, и теперь его не выгонят с работы. Мне бы хватило надувного фламинго, вот не вру ни грамма. Кстати, он даже мне великоват, вот уж чудо-то.

Так, на шею бусы из муранского стекла с блошиного рынка. И что? Винтаж, между прочим. Тоже Дашка подсуропила, слава ей за это. На голову... На голову можно повязать косынку. И босоножки... Ужасно неудобные, но до чего же красивые.

Для кого я наряжаюсь? Для себя. Щеки заливает краснота. Я не умею врать даже себе.

Все. Готова.

Вздрагиваю от резкого стука в дверь. Боже. Пусть там не будет еще одного сюрприза. Так, мазок глянца по губам, улыбка, открываю дверь и...

— Вам кого? Что-то случилось? — лепечу я, рассматривая шикарного седовласого дядьку, одетого в ливрею и белоснежную сорочку. А еще перчатки у него на руках такие кипенно-белые, что у меня скручивает снежная болезнь. Ну или как там хворь называется у полярников, когда они начинают страдать слепотой?

— Ульяна Степановна, мне приказано сопроводить вас к господину Мореву, — дядька совсем не улыбается. Лицо каменное, как у робота. И за спиной его маячат два мордоворота, тех, что искали Груню в столовой.

— А что случилось? — глупо пищу я. Неужели эта стерва, мама Груни, нажаловалась на меня великому и ужасному миллиардеру и теперь я нерукопожатная и скорее всего меня казнят и выставят в холле отеля как напоминание о том, что каждый сверчок должен знать свой шесток? Ну это же я. Видно, папулины гены все-таки и во мне пробудились. Не просто же так я постоянно во что-то влипаю. — Слушайте. Я не могу. У меня через десять минут важная встреча. Очень важная. И я просто не могу на нее не прийти. Завтра могу вас и вашего хозяина внести в свой плотнейший график, а сейчас... В общем, я сама забегу, как освобожусь.

— Сожалею, но это невозможно. На территорию, куда вы приглашены, вход запрещен отдыхающим. Только в сопровождении и по приглашению. И вы правы, у вас встреча, которую невозможно перенести, — улыбается одними губами чертов холуй. — Ульяна Степановна, хозяин приказал мне доставить вас любым способом, если вы начнете фардыбачиться. Пожалуйста, не заставляйте меня...

— Фарды... что? — перебиваю я ливрейного. Вот прямо самый важный сейчас для меня вопрос — филологический. Срочно нужно узнать значение слова, ага.

— Колебаться, сопротивляться неизбежному, — поясняет дядька. Отдохнула. Блин. Почему я всегда лезу туда, куда меня не просят? Зачем?

— Я не одета для высшего общества, — уныло выдыхаю я, понимая, что сопротивляться-то глупо. Не дождется своей Дульсинеи храбрый спасатель с пляжа. Ха... Не судьба, хотя это с самого начала было ясно. Дохлый номер.

— Вы прекрасны, как майская роза, — ох, даже прихвостень миллиардерский издевается надо мной. Что ж... — Пойдемте, хозяин терпеть не может опозданий. Дверь можете не закрывать в номер. Горничные соберут ваши вещи.

Оооо, ну понятно. Аж от души отлегает. Не прижилась я в чужом мире. Посчитали все-таки самозванкой.

— Слушайте, я честно выиграла путевку. Правда. Это легко проверить, — тараторю я, шагая за седовласым лакеем, ну или кто он там. Слушаю тяжелые шаги охранников за спиной. Сказка про Золушку оказалась не очень-то и приятной. — Правда. Лимонад выпила, а под крышечкой путевка. Лимонад, кстати, фуфловый был. Я от него икала.

Ливрейный молча открывает передо мной дверь дорогущего лифта. Откуда я знаю, сколько стоит подъемник? Не знаю, но кабина, отделанная деревом, зеркалами, бархатом и пахнущая тяжелым парфюмом, буквально орет — я роскошна. Не садись на мой диван своим нищебродским задом.

И возношусь я молча. Ну, точнее, лифт нас возносит, судя по цифрам, горящим на табло, прямо под облака.

Я закрываю глаза, делаю шаг и...

— Ура! Уля! Ура, а ты говорил, она не придет. А она пришла, — звенит радостью детский голосок, отдается эхом отовсюду, и я открываю все-таки один глаз.

Помещение огромно. Окна от пола до потолка, за которыми лазурное море сливается с нависающим над ним, уже темнеющим небом. И чайки, парящие в этом шикарном полузакате, кажутся нарисованными.

Я собрана, холодна и готова защищаться. Я... снова вру. И костюм мой шикарный сейчас кажется мне дешевой тряпкой.

— Па, ну смотри. Она собиралась прийти. Видишь, нарядная какая. И бусики. Красивенные какие. Па, скажи, красивенные.

Малышка Груня скачет вокруг меня, как смешной маленький щеночек, даже повизгивает от радости. Платьице на ней совсем не миллиардерское, с собачками, нарисованными мультяшными. Явно болталось где-то рядом с моим нарядом. Странно все это. Странно и пугающе.

А вот папу девочки я не вижу, но точно знаю: он сидит вон в том огромном крутящемся кресле, обтянутом дорогой кожей. Спиной ко мне сидит, совсем неуважительно и хамски. И я как раз открываю рот, чтобы выразить свое возмущенное фи, когда кресло начинает медленно поворачиваться, как в фильме ужасов.