Особа с весомыми обстоятельствами

Инга Максимовская

Особа с весомыми обстоятельствами

Глава 1

Обязательно обними пальму и загадай желание.

Вот, значит, стою я, обняв ужасно колючий ствол пальмы, уносящейся в синее безоблачное небо. Желание загадывать — нет никакого желания, потому что оно все равно не сбудется.

Дурацкий купальник обтягивает мое крупное тело, шикарно выделяя все мои толстинки и спасательные круги. И даже то, что этот чертов танкини моего размера, совсем не помогает мне выглядеть легкой и воздушной.

И отель этот — слишком шикарный, праздничный, дорогой. Личный пляж, к которому прямо из отеля спускает меня стеклянный лифт с двадцатого этажа... Слишком пафосный.

А на пляжу этом я выгляжу так, словно пробралась сюда обманом. Вокруг одни подтянутые тела, покрытые загаром, блестящие от масла. И я... Боже, я похожа на бегемотиху из мультика. И мне все время кажется, что все вокруг морщат брезгливо носы и отворачиваются. Лишь бы не видеть кринж в моем лице.

Как я тут оказалась? Ну...

— Пап, помоги. Ааааа, — детский голосок звучит не испуганно, но меня словно ледяной волной окатывает ужас, когда я вижу маленькую рыжую головку очень далеко от берега. И голос доносится уже слабо. Вдалеке барахтается ребенок. И никого нет вокруг. Пляж словно вымер. Хотя в это время народу тут почти нет, поэтому, собственно, я тут как раз вот сейчас. Боже. Что же делать? Почему бездействуют спасатели?

Я отлепляюсь от проклятой пальмы. Реально отлепляюсь, потому что она вымазана какой-то дрянью.

И знаете что? Я не умею плавать, хоть и похожа на кашалота.

Хватаю надувной круг в форме утенка, вот еще один поплавок позора, но только он смог на меня налезть из всего разнообразия, предложенного в магазинах.

Вламываюсь в воду, подняв миллиарды брызг. Ребенок молчит, и от этого еще страшнее. Настолько, что я не чувствую даже перепада температуры от раскаленной суши к ледяной воде.

На кой черт я вообще поехала сюда? Лучше бы деньгами взяла, — наконец проскакивает в голове здравая мысль. Жаль, что она запоздалая.

— Эй! Эй, малыш, ты где? — мне кажется, что я кричу, но из горла несется лишь идиотский писк, похожий на кудахтанье.

И тут же меня накрывает волна. С головой. И я теряюсь в пространстве от ужаса. Рот открываю. Он сразу наполняется соленой водой. Легкие, кажется, разрывает. А круг отчего-то выталкивает меня куда-то задом кверху. И я, как ни стараюсь, не могу ни перевернуться, ни закричать. Расслабляюсь. И...

— Смотри на меня. Слышишь, твою мать? Смотри. Ну... — грохочет надо мной страшный голос. Наверное, я в ад попала. Горячо, как на сковородке. И кто-то лапает меня за грудь, нагло так. — Черт, откуда взялась тут эта чертова дура? Я сто раз говорил, чтобы никого не было на пляже в это время. Урою всех, — снова рычит кто-то. Точно какой-то адский демон. И снова чужие лапы на моих персях.

Явно у меня сокращаются какие-то мышцы, или мозг голодал долго, пока я не утонула и не попала в преисподнюю. Иначе чем объяснить, что я выбрасываю вперед кулак, спасаясь от посягательства на девичью честь.

— Ых, — удивленно икает дьявольское отродье. Попала. Причем, видать, сильно, судя по тому, как гудит мой кулак. Интересно, у утопленников же не должно болеть? Но не перестает мне давить на грудь с ужасной силой. Словно пытается из меня выдавить...

Открываю глаза как раз в тот момент, когда из моего рта с кашлем выливается, кажется, тонна воды. Боже. Как же мне плохо. Чьи-то руки переворачивают меня на бок с такой легкостью, словно я не центнер вешу. Боже. Главное, чтобы юбочка у танкини не задралась.

— Вы кто? — хнычу, наконец собрав в кучу глаза. Черт, даже спасатели в этом гребаном отеле шикарны. Мужик в форменном жилете, распахнутом на груди, словно сошел с календаря. Ну того — с горячими австралийскими пожарными. Я как завороженная уперлась взглядом в кубики на его животе. В дорожку темных волосков, спускающихся от пупка вниз, к резинке чертовых плавок. О боже. Какой стыд. Какой позор.

— Жива, — хмыкает чертов спасатель. — Даже чересчур, судя по взгляду. Боже. О боже. Я сейчас лопну от крови, прилившей к лицу, и забрызгаю белоснежный песок дорогого пляжа. — Дышать можешь?

Не могу, блин. Но совсем не от того, что нахлебалась воды. Киваю, как болванчик, пытаюсь сесть. Боже, я ужасна. Юбочка, конечно, задралась. Обнажив мои белые, как сметана, бедра, слишком полные, ужасные. Снова краснею. Нос становится на лампочку похож. Ну почему я такая нелепая?

— Ты мне скажи, какого лешего ты полезла в воду? — щурится спасатель-спаситель. Господи, лучше бы я утонула, чем такой позор.

— Там, вообще-то, ребенок был. Девочка. Она кричала: Помогите. Она... А я плавать не умею. Но подумала, что смогу... А потом волна. И... Кстати, а где были вы в это время? — наконец прорезается у меня голос. — Почему отдыхающие должны вашу работу делать? А ну отойдите. Я вот сейчас пойду на рецепцию и такую телегу на вас накатаю. Я...

— Слушай, вообще-то... — ухмыляется этот оболдуй. Ну а как его еще назвать? Он пренебрег своими служебными обязанностями, а теперь пытается оправдываться. Я вскакиваю на ноги, одергиваю чертову тряпку. Киплю вся от негодования и огненного жара. Это точно солнце так палит.

— Никаких оправданий, — рявкаю я. Подтягиваю на талии сдувшийся круг в форме утенка, грустно повесившего клюв. — Вас уволят. И правильно сделают. Вот.

Я иду, гордо расправив плечи. Хотя абсолютно точно выгляжу сейчас уныло и похожа на какого-то персонажа гротескной комедии. И шапочка эта чертова на моей голове. Господи, ну зачем я ее купила, может мне кто-нибудь объяснить? Хватаю с шезлонга пляжную сумку, которая вот именно сейчас цепляется за шезлонг плетеной ручкой. И я тяну чертову торбу вместе с лежаком. И из нее вываливается всякая дрянь. Классно отдохнула. А ведь уже обед начался. Точно, обед. Мне срочно нужно заесть стресс. Мне нужно пирожное с масляным кремом и литр латте. И завтра я лучше уеду. Ну и пусть сгорит путевка. Я же ее все равно не покупала. Как пришло, так и ушло. Да, точно. Сегодня соберу вещи и...

Глава 2

Молодая была не молода

И что? Что дальше? Вернусь в свой мир? В двухкомнатную квартиру, доставшуюся нам с братом от родителей, в которой мы и живем: я и мой брат с беременной женой, которая меня на дух не выносит. Поэтому каждый вечер я стараюсь как можно позже вернуться в родные пенаты.

Я-то думала, что две недели в этом снобском раю покажутся мне восхитительными. Ну, так писали в рекламном проспекте, типа Побывай в Раю. Отель Эдем ждет тебя и на картинке улыбалась счастливая красотка. И я от чего-то решила, что этот рай для всех. Дура.

— Теть, вы потеряли вот.

Маленькая девочка, похожая на смешного рыжего лисенка, стоит совсем рядом и протягивает мне дешевую пластиковую расческу. Мне она понравилась, когда я увидела ее в магазине. Разноцветная, с переливами, словно хвост у русалочки. Черт, вот эта расческа этой девочке подходит, а мне нет. Я взрослая тетка, тридцатилетняя, незамужняя, одинокая. А эта малышка... Господи, а ведь я бы могла ее мамой быть. Сколько ей? Лет шесть... Как раз. Господи, горло стягивает. Не надо. Не надо вспоминать и думать о том, чего нет и уже не будет.

— Спасибо, — давлю из себя улыбку. — У тебя классный купальник.

— Фуфловый, — морщится куколка. — Мама купила. Она вечно тащит мне всякую дрянь. Говорит, по статусу надо. А мне не надо. Я хочу с собачкой купальник. У нас в магазине продают в соседнем отеле. Мама говорит он дешманский. Они с папой даже поругались, потому что папа хотел мне купить то, что я хочу. Но они все время ругаются, когда мама приезжает. Вот. А вообще. Она с нами не живет, потому что... Ой, мне пора. Папа меня наругает, что я снова ушла и его не предупредила.

— Нельзя от папы убегать. Он волнуется, наверное, — вздыхаю я. Прячу позорную расческу в свою дурацкую сумку. Горло все еще саднит. А грудь... Я до сих пор ощущаю кожей прикосновения чужих мужских рук. Черт... — Давай я тебя провожу.

Ага, провожу. И заодно объясню мужику, что за детьми нужен глаз-да глаз. И то, что крошечная малышка бегает одна по отелю, забитому сотнями посторонних людей — просто безобразие. А уж то, что она одна плавает в море верх безалаберности и равнодушия.

Да никому я ничего не объясню. Я нерешительная, стеснительная, забитая тетка в дешманском купальнике и с кучей комплексов.

— И ничего он не волнуется. Просто злиться, что я не слушаюсь. А я его слушаюсь, а маму не хочу. Она злая и вредная. И они сейчас с папой ругаются. А мне не интересно и скучно слушать, как мама у папы денежки требует. Вот.

— Тебя как зовут? — ну вот зачем мне эта информация? Но малышка эта от чего-то кажется мне очень важной, очень знакомой.

— Груня. Ну, меня так папа зовет. Мама Феней. Говорит имя у меня дурацкое. Хотя она меня сама так назвала, папа сказал. Вот. А вообще я Аграфена Морева, вот. А ты?

— А я Уля. Ульяна, — хмыкаю я. У меня имя тоже так себе. Папа мой затейником был. Был... Очень надеюсь, что там, где он сейчас ему горячо и жарко.

—Ладно, пойду я, — неожиданно хихикает малышка, и буквально испаряется. Я вижу только рыжую косичку, когда девочка ввинчивается в толпу смеющейся молодежи, словно сошедших с обложки глянца.

Пирожные. Я за ними шла. Вот они, совсем рядом. Возьму медовое. И Сказку с масляным кремом и прослойкой яблочного джема. И еще... Орешки со сгущенкой. А запью я все это...

— Только что тут была. Сколько раз вам говорил, не спускать с нее глаз. Не можете уследить за маленькой девочкой. За что только зарплату получаете? — грохочет прямо за моей спиной очень узнаваемый бас. — Чертовы няньки разбегаются как тараканихи, все отказываются у нас работать. А вы мышей не ловите. Чего встали?

Я смотрю на спасателя с пляжа. Сейчас он одет, слава богу. Белая футболка, черные брюки, фирменная жилетка персонала отеля. И он командует тремя амбалами, которые мечутся по столовой отеля, как овчарки, в поисках маленького ребенка. Папа Груни определенно тут царь и бог, раз на него работают такие серьезные товарищи. Даже интересно, что там за титан такой, если ему служит этот злой и самоуверенный мужлан.

Не интересно. Плевать. Я же все равно собралась уезжать.

Так... Пирожное. Ага. А может лучше взять Павлову с ягодным щербетом?

Потягиваю руку за блюдечком с воздушным десертом и чувствую себя почти счастливой. А еще я чувствую спиной чей-то взгляд. Такой чесучий, что у меня начинает между лопаток зудеть.

Только не оборачивайся. Не оборачивайся. Бери пирожное и уходи. Точнее беги — мысленно твержу я себе как мантру и тут же разворачиваюсь всем телом к источнику моего неудобства. И почти врезаюсь носом в широченную мужскую грудь, обтянутую белоснежной тканью.

— Привет, спасательница Малибу, — хмыкает гадский ОСВОДовец. Ну. Или как там сейчас называют загорелых, мускулистых, нахальных мужиков сидящих на вышках общественных пляжей? Не важно. Важно то, что я не съем Павлову, потому что ягодный щербет расплывается сейчас уродским пятном на чертовой рубашке ужасного зубоскала. И я снова чувствую себя неуклюжей идиоткой. И он улыбается одними губами. Глаза чертяки ледяные, похожие на стальные лезвия.

— Рубашка была новая, — хмыкает страшно-ужасный красавец.

— Я заплачу. Сколько там? — о, да еще большей идиоткой как сейчас я выглядеть уже не смогу. Дальше некуда. Дальше дно. Хотя...

— Не стоит. Это будет компенсацией за утенка, которого я лопнул, когда спасал великую спасательницу. Кстати...

— Где нашла, там уже нет, — выдыхаю я. да. Он такой же как все. А все меня всегда спрашивали, где я нашла круг с утенком моего размера. — И хулахупы мне все как раз. Все? Посмеялись? — выпячиваю вперед подбородок, чувствуя, как от обиды дрожит губа. — Вообще-то я хотел спросить, ты не видела случайно тут рыжую разбойницу, из-за которой мне пришлось нырять за тобой. А я это терпеть не могу.

— Странно. Это же ваша работа, — отвожу глаза. Мне ужасно стыдно за то, что я ему наговорила. Зачем? Просто я не умею разговаривать с такими как он. Мое общение с противоположным полом сводится к вопросу Как будем стричься? Или Гель будем наносить?

— Работа, говоришь? Слушай, ты как вообще вот такая тут оказалась?

— В смысле? Какая? — от обиды горло сдавливает. И вместо гневной отповеди несется дурацкий обиженный писк.

— Вот такая. Чистенькая и слишком естественная, — морщится наглец. — Тут совсем тебе не место.

Ха! А то я не знала без него. Только вот другого шанса увидеть море и пообниматься с пальмой к меня не предвиделось. И если бы я не выиграла эту дурацкую путевку, то сидела бы сейчас в салоне красоты Ганеши и нюхала лак для волос. Да-да-да, название у салона такое же нелепое, как и его единственная парикмахерша Уля. Но... Такова селяви, как говорится.

— А вот это не ваше дело. И вообще, что вы ко мне пристали. У вас, поди. Работы полно. Хозяин то вас, наверное. Не погладит по головке. За то, что вы не уследили за его дочерью. За собой следите, — выпаливаю я. Наверное, все-таки, мне обидно, что я не подхожу этому месту пафосному. Ну. Или оно мне не подходит. Резко разворачиваюсь и иду снова к стенду с пирожными, гордо расправив плечи. Сам то он кто. Наемный служащий. А я гость. Я... Хоть раз в жизни я главнее кого-то, Черт.

Глава 3

Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья.

А почему, собственно, я должна уезжать? Ну вот почему? Я же честно выиграла эту гадскую путевку, честно выпив полтора литра мерзкого лимонада. «Загляни под крышечку». И в жизни мне никогда не везло. Вот единственный раз удача ко мне повернулась лицом, а не тем чем обычно. Так почему я должна отказываться?

Я сейчас надену купальник, обмотаюсь шикарным парео, тем, что мне подарила единственная моя подруга, маникюрщица Дашка, и пойду на пляж. И плевать мне на все. Я заслужила этот чертов отпуск. Я его выстрадала.

О, и шляпу эту тоже напялю. Ну и что, что я в ней похожа на пухлого Незнайку. Зато нос не обгорит. И не будет потом облазить.

Так, все взяла. Крем от солнца, масло для ровного загара, полотенце, книгу с чудесным названием «Как стать счастливой за три дня». Очки чуть не забыла.

Лифт стеклянный спускает меня с небес на грешную землю. Эх. Круг мой надувной порвался, так жалко. Вру, совсем не жалко. И в воду я не полезу. И вообще. На кой черт я снова поперлась на этот пляж? Думаю, уже даже вернуться в номер. Прижимаю сумку к себе, словно она шляпа волшебная, которая может мне дать ответ — куда мне все-таки нужно и чего я хочу. Оседлать метлу и улететь отсюда в менее пафосный отель. Где все такие же как я. И...

— Опусти. Я не хочу никуда ехать. И я у папы не отпросилась. Он же злиться будет. Ну пусти, пожалуйста. Мне ручку больно.

— Будешь делать как я сказала, маленькая дрянь. Я сказала — пошли. Хватит устраивать сцены. Я твоя мать в конце концов. Закрой рот и не канючь. Не зли меня.

Я смотрю на крошечную рыжую девочку, которую тащит за руку шикарная красавица. Точнее, женщина была бы ошеломительна, если бы не злое и надменное выражение ее холеного лица. А Груня плачет почти. Губка надута нижняя. И руку ей больно на самом деле. Красотка тянет ее так, что мне страшно становится, что она оторвет малышке конечность.

— А ну отпустите девочку, — черт, ну вот зачем я снова? Ну я же слышала — это ее мама, скорее всего девочка снова озорничала, и мать сердится. Но малышка так напугана... — Я к вам обращаюсь. Отпустите ребенка. Она не хочет с вами идти.

Мне кажется, что меня арктическим холодом сковывает, когда женщина поднимает на меня прозрачно-зеленые глаза. Красивые, но ледяные, как сосульки. Странно, Груня совсем не похожа на мать. Словно из разного теста их лепили.

— Уйди с дороги, корова, — кривит она дорогие губы. Презрение в ее взгляде неприкрытое и насмешливое. — Кстати, кто тебя сюда пустил? Этот отель не для таких как ты. Тут нормальные люди отдыхают. Я сейчас вызову охрану, пусть разберутся, какого лешего тут сброд шастает. Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

— Очень даже хорошо понимаю, — хмыкаю я. Словно черт меня дергает за язык. — С хамкой и нахалкой невоспитанной. И мне плевать, кто вы. Ребенок не хочет идти с вами. И если вы не отпустите малышку, я буду свистеть. Что? У меня свисток в сумке, я всегда его с собой ношу.

— Ух ты. Круть, — хихикает Груня, глядя, как я лезу в безразмерную торбу, в которой найти чертов свисток — дело гиблое. Там в этой пляжной сумке сам черт ногу сломит.

А вот же он. Достаю красный свисток на синем шнурке, сую в рот. Ага, съела? Красотка меняется в лице, отпускает девочку, только что не шипит от злости и как-то уж слишком резво в сторону уходит. Наверное, просто решила не связываться с сумасшедшей. А что, я на умалишенную сейчас очень похожа. Хотя... Я бы своего ребенка не бросила вот так. А вдруг я буйная.

— Ты меня снова спасла, — Груня обнимает меня за бедра, и я чувствую ужасно-болючую тонкую нежность и давно забытую боль. — Ты геройка, ага. Я папе расскажу, что хочу, чтобы у меня ты была мама, а не эта злючка.

— Это невозможно, малыш, — сиплю я сквозь зажатый губами свисток. Главное — не подавиться им. В горле ком, в голове ураган. — Твоя мама наверняка тебя любит. Просто не все взрослые умеют...

— Слава богу. Вот ты где. С тобой все в порядке? — к нам подлетает спасатель с пляжа в этой своей вечной форменной жилетке. Подхватывает на руки девочку, прижимает к себе, осматривает. Ага, испугался. Снова свою работу чуть не прошляпил. — Сто раз говорил, не сбегай.

— А меня снова Уля спасла. Представляешь. Мама хотела меня увезти. А она со свистком. А еще такая ей говорит: ты нахалка и хамка. А мама чуть не лопнула от злости, и Улю коровой обозвала. А Уля красивая. И совсем не корова, правда же? Самая красивая красавишна на свете. И у нее шляпа и свисток. Правда круто? Купишь мне такую шляпу? А еще мама сказала, что ты платить ей замучаешься. А потом...

— Спасибо, Уля, — улыбается мужлан. А он симпатичный даже, когда не строит из себя мачо-брутального. И взгляд у него уставший. И морщинки возле глаз. — Я ваш должник. Слушайте, а может, вам что-то нужно? Ну, номер лучше. Или...

— А ты ее на свидание пригласи, — шепчет Груня. Ну что за ребенок такой? — Давай. Она клевая.

— Ничего не нужно, спасибо, — выпаливаю я и срываюсь с места. Точно. Буду на балконе отдыхать. Противопоказано мне из номера выходить. Солнечные ванны и там принимать можно. И даже море немножко видно. Если под углом смотреть. Буду только столовку посещать. Отлично. А что? Звучит как план.

Глава 4

Нет слова «невозможно» в моем словаре.

Интересно, тот, кто пишет эти мотивационные книги, счастлив? Невозможно верить в то, что нет ничего невозможного. Это же глупость несусветная.

Но... Все, что возможно, нужно делать для того, чтобы стать счастливой.

Я вот, например, радуюсь всякой мелочи. Даже чертову кругу-утенку я радовалась. А сейчас сижу на небольшом балконе, пью капучино с пенкой, смотрю на крошечный клочок синего моря и думаю: а жизнь-то у меня не совсем ужасная. Нужно просто уметь находить в ней что-то замечательное. Что-то...

И надо уже научиться выключать телефон. Хотя бы на время отпуска.

— Улька, мне срочно нужны бабки, — впивается мне в ухо голос брата Леши. Ни тебе «Здрасти», ни как ты там, сестра. Вот так, сразу в лоб. — Жизненно необходимы. У меня проблемы.

У него всегда проблемы. Мой любимый младший брат, мальчишка, которого я вынянчила, копия наш отец. От осинки не родятся апельсинки. Просто некоторые тыковки, толстые и неуклюжие, иногда далеко откатываются от этой чертовой осинки. И расплачиваются всегда за всех эти глупые идиотки-тыковки.

Вздрагиваю. Мысли улетают в прошлое, которое я стараюсь забыть навсегда.

— Улька, ты слышишь? К нам уже приходили. Забрали холодильник и статуэтку. Ну ту, мамину. И угрожали. Алька в истерике. А ей нельзя нервничать. Ты тут вообще, ау?

— Леш, у меня нет денег, — говорю я твердо. Ну, как, тоже твердо. Статуэтку жалко. Память. Мама ее любила, берегла. И Алька все-таки племянника моего носит, малыша. Ей доступна эта радость. А меня ее лишили... Черт, ну не вспоминать же, дала себе обещание.

— Конечно. Понятно все. Сама зад греешь у моря, плевать тебе на всех. Эгоистка ты, Улька. Меня уже избили один раз, в следующий...

Я эгоистка? Я... Э-го-ист-ка. Я это слышала уже. Семь лет назад. Когда отец вот так же явился домой весь избитый. Лешка тоже стал игроком. Отсюда проблемы. Я была очень глупой тогда. Очень. Отца спасла, а сама...

Тра-та-та. Тра-та-та. Тра-та-та.

— Леш, у меня правда нет. И поездка эта мне досталась бесплатно.

— Ты могла бы загнать путевку, а не раскатываться и наслаждаться, пока нас тут теребонят. Но ты же устала. Черт. Да пошла ты...

Мне в ухо летят короткие гудки. Спокойно кладу дешевую трубку на столик. Капучино стал невкусным.

Меня волнует всего один вопрос: «Как перестать быть тыковкой?» Почему никто до сих пор не написал про это книгу?

Но Лешка прав. Зря я поехала в этот рай. Нужно было загнать путевку, купить себе новое кресло для работы, да и гардеробчик обновить.

Это платье домашнее очень неудобное. И ткань у него...

В дверь стучат? Я не жду никого. Может, горничная? Очень настойчиво стучат. Слишком для персонала. И я бездумно открываю дверь. Боже. На мне прозрачное платье. Жарко, и я надела мерзкую тряпку. Оооо...

Распахиваю воротину, за которой не вижу ничего и никого, кроме громадного букета, торчащего из ужасного круга в форме фламинго. Такого розового, что у меня зубы сводит. Ужасающе дорогого букета. И запах цветов настолько оглушителен, что я вот-вот грохнусь в обморок. Боже. Там что? Там лилии?

— Там, в сумке, антигистаминное, — непонятно кому сиплю я.

— Ничо си, смотри, как Уле «сурприз» понравился. У нее вон, гляди, какие глазки красивые стали. Как у лемура, ага, — несется откуда-то из полумрака коридора восторженный шепот. — Я же говорила, она радая будет.

Это последнее, что я слышу, если честно. А потом...

— Господи, вот мне везет всегда. Дыши, мать твою, — гремит над моей головой уже знакомый голос. И грудь мою снова нагло сдавливают чужие огненные руки. Или копыта... Что там у этих адских аспидов из плеч растет. — Груня, сумку тащи. Эй, ты, посмотри на меня. Вот умничка, — выдыхает мне от чего-то в рот чертов спасатель с пляжа, и из столовой, и из... Я пытаюсь сфокусировать взгляд на его лице, но от чего-то вижу только губы, словно из камня высеченные.

— Что вы... Почему вы меня лапаете? — Боже, как же позорно я пищу. Но горло, сжатое аллергическим спазмом, не дает нормальному звуку из меня выходить.

— Если бы я знал, что ты припадочная... — хмыкает нахал в форменном отельном жилете. Он с ним сросся, что ли? Пихает мне прямо в горло таблетку, как кошке, ей-богу. — Груня, воду неси.

— Я не... Вообще, я не ждала никого. И цветы... Не стоило тратиться.

Платье. Боже, дурацкое платье. Оно очень тонкое. И я снова на полу валяюсь. И...

— Вот, — детский голосок звенит в воздухе, как колокольчик. Малышка взмахивает ручками, споткнувшись об мою ногу. И вода... Вся выливается прямо на меня. Ооооо...

— Ыыыы, оооо, — как-то странно хмыкает спасатель. Ну, хоть руки свои от меня убирает. И боком, как краб, отползать начинает. Что это с ним.

— Ух ты. Уля, у тебя лифчик классный, — хихикает девочка. — С жабками? Ничо си. Я когда вырасту, у меня грудь вырастет, тоже такой хочу. И трусики, ага...

Как? О, черт меня подери. Вода. Мамочки. Платье меня облепило как салфетка мокрая и стало совсем бесполезным. Мне хочется заползти под чертов диван, и я даже пытаюсь это сделать. Идиотское белье я купила в магазине «все по пятьдесят рублей», со скидкой пятьдесят процентов. Ну, вы понимаете. И размер мой был, как на грех. Иначе я бы ни за что... Боже. Какой позор ужасный. И этот мужлан наглый... Он что? Он почему трясется? Он что? Он смеется?

— Вы... Ты... Я... — сдергиваю с дивана покрывало, заматываюсь в него, как патриций, и начинаю дышать наконец-то. — Я не приглашала вас в гости.

— А мы пришли, — икает проклятый мужлан. — Слушай, мы хотели отблагодарить тебя просто. И...

—Отблагодарили? Спасибо, не стоило затрудняться. Груша может приходить в любое время, — хмыкаю я. — Только она. И, пожалуйста, избавьте меня от сюрпризов. Кстати, вы опять бродите по номерам постояльцев вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями. До свидания.

— Она нам подходит, — серьезно кивает головой малышка. Я смотрю на спасателя. Он не смеется больше. Взгляд, которым он меня прожигает, совсем не добрый или насмешливый. Он оценивающий. И еще...