Мой любимый враг

Эмили ждала за домом, мотор тихо урчал, как терпеливое животное, готовое сорваться с места в любую секунду. Мы закинули сумки, она резко сдала назад, и мы уехали, оставив позади этот дом, эти стены, которые ещё недавно казались мне уютными, а теперь давили, как тюрьма.

Дача Эмили оказалась именно такой, какой она её описывала: небольшой домик на берегу реки, с деревянными ставнями, которые поскрипывали на ветру, и маленьким бассейном, в котором вода по утрам была ледяной, но такой бодрящей, что смывала остатки ночных кошмаров. Это было прекрасное место для отдыха, но я не могла расслабиться. Тишина здесь была не уютной, а звенящей, и в каждом шорохе листьев мне чудились шаги Билла.

Я боялась, что он узнает, где я, и приедет за мной. Этот страх сидел где-то под рёбрами, холодный и тяжёлый, и не давал мне спать по ночам. Эмили приезжала почти каждые три дня, привозила еду, книги, иногда просто молча сидела рядом, пока я смотрела на реку и пыталась собрать мысли в кучу. Её присутствие было как якорь — оно не давало мне уплыть в панику.

Как оказалось, Билл был просто в бешенстве от того, что я исчезла. Он писал друзьям, звонил знакомым, пытался выяснить, где я. Но никто не сдавал меня. Пусть ему это будет уроком, думала я, стискивая кулаки: не всё в жизни будет подано ему на блюдечке, не все будут плясать под его дудку.

Но и для меня спокойствие длилось недолго. Спустя неделю мне начали приходить сообщения с угрозами от анонима. Номер был скрыт, но я сразу поняла, что это Билл. Его стиль, его манера давить, его уверенность в том, что он всегда прав и всегда получит своё — всё это было в этих строках. Я заблокировала номер, но это не помогло. Они продолжали приходить, как волны, которые разбиваются о берег, снова и снова, не давая забыть о себе.

«Я найду тебя! Думаешь, ты сможешь спрятаться от меня?! Я найду тебя, и ты будешь моей! Не надейся на своих друзей! Они не смогут тебя спасти, когда я тебя достану!»

Каждое сообщение было как удар, и я вздрагивала, даже если телефон просто вибрировал на столе. Эмили советовала сообщить в полицию, но мне было очень страшно появляться в городе. Сама мысль о том, чтобы выйти из этого маленького безопасного домика и снова оказаться там, где он может быть за любым углом, сковывала меня ледяными цепями. Родители привозили мне продукты и всё, что необходимо, и каждый раз, когда их машина подъезжала к калитке, я выдыхала, чувствуя, что ещё немного, и я смогу продержаться.

Звонки и сообщения от Билла не прекращались примерно несколько дней. А потом вдруг он умолк. Просто пропал с радаров, как будто выключили свет. Я выдохнула с облегчением, но оно было неполным, как глоток воды, которого хватает лишь на мгновение. Я решила взглянуть в телефон, и последнее его СМС было таким:

«Надеюсь, ты помнишь, что через неделю начнутся занятия) Там мы и встретимся. Вряд ли ты захочешь пропускать занятия. До скорого!)»

Меня тут же охватила дрожь, такая сильная, что руки затряслись, и телефон чуть не выпал из пальцев. Эти скобки, эта небрежная уверенность, это «до скорого», будто всё уже решено, будто у меня нет права голоса — всё это било больнее любых угроз.

Но мысль о том, что начинается третий курс, перебила все остальные. Это был последний, решающий мою судьбу курс. От него зависело всё: моя стажировка, мои оценки, моё будущее. Я начала готовиться, повторять материал, зазубривать формулы и даты, пока буквы не сливались в сплошную серую полосу. Я погрузилась в подготовку, пытаясь спрятаться в учебниках от реальности, которая становилась всё страшнее.

Тишина вокруг стала моей союзницей и одновременно врагом: она позволяла сосредоточиться, но в то же время делала любой посторонний звук оглушительным. Поэтому, когда раздался очень громкий и внушительный стук в дверь, я тут же онемела от страха. Ноги стали ватными, я не могла пошевелиться, будто кто-то пригвоздил меня к полу невидимыми гвоздями. Стук продолжался, и с каждой секундой он становился всё настойчивее, как будто кто-то пытался выбить не дверь, а саму мою уверенность в том, что я в безопасности.

Всё же я смогла перебороть страх и медленно, шаг за шагом, начала подходить к двери. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Заглянув в глазок, я на мгновение зажмурилась, боясь увидеть знакомое лицо, но потом всё-таки открыла глаза. За дверью стояли Эмили и Фред. Я почувствовала такое облегчение, что чуть не сползла по стене, но тут же насторожилась: лица у них были напуганы, а в глазах застыл тот самый взгляд, который бывает, когда знаешь что-то ужасное и не знаешь, как об этом сказать.

Открыв дверь, я едва успела отступить, потому что они тут же влетели в дом, как вихрь, сметая тишину и покой. Фред кинулся закрывать окна, дёргая шторы так резко, будто за каждым стеклом прятался враг. Эмили схватила чемоданы, которые я так и не распаковала, и начала закидывать в них вещи, действуя с такой скоростью, что я не успевала следить за её движениями.

Я стояла в недоумении, чувствуя, как паника снова подступает к горлу, и наконец сорвалась на крик:

— Что, мать вашу, происходит?! — голос мой прозвучал громче, чем я хотела, но это сработало: они замерли, будто я щёлкнула выключателем.

Фред сказал негромко, но так твёрдо, что спорить не хотелось:

— Я к выходу, а вы тише.

Подруга тут же схватила меня за руку, её пальцы были ледяными, а в глазах плескался настоящий страх. Она начала почти шёпотом объяснять, и каждое слово давалось ей с трудом:

— Билл узнал, где ты! — её голос дрожал, как натянутая струна. — Мы не знаем как, но узнал, поэтому ты сейчас же должна собирать вещи. Я нашла место в общаге, спрячем тебя там. Но если нам не повезёт

Её прервал вбежавший в комнату Фред. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон: лицо было бледным, а глаза расширенными.

— Он тут! — выкрикнул он, и от этих слов у меня внутри всё оборвалось. — Быстро в кухню, там можно через окно вылезти к машине. Эмили, — окликнул он её, кинув в руки ключи от машины. — Ты знаешь, куда ехать. Вперед!

Мы тут же кинулись в кухню. Я бежала, не чувствуя ног, будто тело перестало мне подчиняться, а мозг работал на одной-единственной мысли: «Только бы успеть». Билл влетел в дом с грохотом, который отозвался у меня в груди болезненным эхом, и накинулся на Фреда. Мы вскрикнули от грохота за дверью кухни, но не остановились ни на секунду. Буквально через минуту Эм уже заводила машину, мотор взревел, как разъярённый зверь.

Она резко сдала назад, вылетела на трассу, и только тогда я позволила себе выдохнуть. Ветер бил в окна, деревья мелькали мимо, как кадры из плохого фильма, и постепенно напряжение и страх начали спадать, уступая место пустоте — той самой, которая приходит после сильного потрясения.

— Сейчас я отвезу тебя в общагу и поеду назад, чтобы забрать Фреда, — сказала Эмили, не отрывая взгляда от дороги, но я видела, как её руки сжимают руль до побелевших костяшек.

— Уверена, что тебе стоит ехать одной? Вдруг он нападёт на тебя или проследит за вами? — возразила я, и на этот раз мой голос звучал твёрдо, без дрожи. — Я поеду с тобой. И это не обсуждается. Заедем к моим родителям.

— Что? Зачем? — она на секунду повернула ко мне лицо, и в её взгляде читалось непонимание.

— Надо кое-что забрать — произнесла я с некой злостью, которая вдруг поднялась откуда-то из глубины, обжигая изнутри. — И я уже продумываю план, как я буду заканчивать эту историю с Биллом.

В моей голове возникали разные сцены: одни были полны криминала, мрачные и резкие, другие — спокойные, почти скучные: диалог лицом к лицу, заявление в полицию, холодные слова, сказанные твёрдым голосом. Но сейчас мне было важно не то, как именно это закончится, а то, что это закончится. Потому что я больше не хотела быть чьей-то тайной, чьим-то планом, чьей-то ставкой в непонятной игре. Я хотела вернуть себе свою жизнь — по кирпичику, по слову, по дню.

Глава 4

В ловушке

Размышляя обо всём, что произошло, я даже не заметила, как мы подъехали к дому родителей. Машина Эмили мягко замерла у гаража, и я сразу поняла: кто-то точно дома. Тишина вокруг была обманчивой — она казалась спокойной, но в ней пряталось напряжение, как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и густым.

Я забежала в дом, не закрыв за собой дверь — будто боялась потерять даже секунду. На кухне хозяйничала мама: она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и от запаха тушёных овощей на мгновение стало теплее на душе. Папа, как обычно, сидел за компьютером в гостиной, щёлкал мышкой и что-то бормотал себе под нос. Заметив моё появление, они тут же подскочили, лица их мгновенно сменили выражение с будничного на встревоженное.

— Катрин, что случилось? Ты почему такая бледная? — мама шагнула ко мне, протягивая руки, будто хотела обнять и сразу защитить от всего мира.

И я выложила всё: про подслушанный разговор, про угрозы, про дачу, про то, как мы едва успели сбежать. Слова лились потоком, иногда сбиваясь, иногда застревая в горле, но я выдавливала их, потому что знала: если остановлюсь, то снова услышу в голове голос Билла, холодный и расчётливый. Родители слушали молча, только глаза у них темнели с каждой фразой, а кулаки невольно сжимались.

Когда я закончила, мама тихо выдохнула и прижала меня к себе, а папа встал, отошёл к окну, посмотрел на улицу, будто оценивал угрозу, которая могла прийти оттуда. Потом он повернулся ко мне и твёрдо сказал:

— Ты не пойдёшь туда одна.

Но я уже ринулась в свою комнату. Там всё было на своих местах: плакаты на стенах, стопка книг на тумбочке, старый плюшевый медведь, который смотрел на меня своими выцветшими глазами. Я подошла к шкафу, распахнула дверцы, и в глубине, за стопками свитеров, нащупала тайник. Да, я не та паинька, которую привыкли видеть все мои друзья. В тихом, послушном образе, который я носила для окружающих, пряталась другая я — та, что знала, что мир не всегда добрый, и умела за себя постоять.

В тайнике находились: складной нож с потертой рукояткой, пневматический пистолет, который когда-то подарил мне дядя, и ещё пара ножей — один с зубчатым лезвием, другой тонкий и острый, как игла. Но я взяла только биту и маленький нож. Бита была мне второй лучшей подругой. Что она только не повидала: кучу классных фото с ней, пару сломанных коленей, выбитых плеч. Она всегда выручала мою «жопу» на пару с Эми. Какие только приключения я не набирала на свою пятую точку — и каждый раз эта бита была рядом, тяжёлая, надёжная, с царапинами, которые хранили историю моих маленьких битв. В общем, я без неё никуда.

Выйдя из комнаты в спортивном костюме, с битой в руке и лицом, настроенным на месть, я направилась к выходу. Мама хотела что-то сказать, остановить, но папа тихо положил ей руку на плечо. Они поняли, что я задумала, но не стали останавливать. Они мне доверяли — не потому, что считали меня неуязвимой, а потому, что знали: я не делаю ничего без причины и не бросаюсь в огонь просто так.

Подойдя к машине, я закинула биту в салон, а сама подошла к подруге, которая копалась в двигателе. Её лицо было хмурым, а пальцы, сжимавшие гаечный ключ, побелели от напряжения.

— Что случилось? — спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало от нетерпения.

— Не заводится, малышка Что-то с движком, — в голосе подруги было столько разочарования, что мне захотелось её обнять, но времени на нежности не было.

— Давай возьмём родительскую тачку, а папа посмотрит, что с твоей?

— Отлично, нельзя терять время, беги за ключами! — бодро скомандовала Эмили, но я только ухмыльнулась и демонстративно достала ключи из кармана.

Недоумение на её лице выбило меня на смех, и этот смех прозвучал немного истерично, но так нужно было — чтобы сбросить напряжение, которое стягивало грудь, как тугая верёвка.

— У меня есть свои, и они всегда с собой. Ха-ха-ха!

Мы быстро забрали вещи и побежали к чёрному джипу родителей. Мотор взревел, как разъярённый зверь, готовый к прыжку, и мы рванули вперёд. Деревья и дома мелькали за окнами, сливаясь в размытые полосы, а мы обсуждали, как будем помогать Фреду. Но все варианты заканчивались как-то жестоко: кто-то предлагал просто выбить дверь, кто-то — застать Билла врасплох. Мы ненавидели его сейчас с такой силой, что она жгла изнутри, как кислота.

Подъезжая к дому, мы заметили, что на улице нет машины Билла. Эмили тут же начала звонить Фреду, но парень не брал трубку. Сердце у меня упало куда-то вниз, в пустоту, и эта пустота была ледяной. Без лишних мыслей мы вбежали в дом.

О боги, счастье — он жив. Фред стоял посреди гостиной, бледный, с растрёпанными волосами, но живой. Он тут же бросился к нам, обнял нас обеих так крепко, что у меня хрустнули рёбра, но я не жаловалась.

— Где Билл? — выкрикнула я, оглядываясь по сторонам, будто он мог прятаться за шторой или под диваном.

— Он ушёл Я думал, он вернётся, но потом услышал, как вы вбегаете — Фред говорил быстро, сбивчиво, и в его глазах читался тот же страх, который сжимал моё сердце.

Мы облегчённо выдохнули, но слишком рано. Пройдя дальше в дом, дверь за нами захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком, который отозвался у меня в груди болезненным эхом. Мы обернулись и увидели мужчину среднего роста. Смугловатый блондин с зелёными глазами, он был полностью одет в чёрное, и эта одежда делала его похожим на тень, которая оторвалась от стены и стала живой.

Я поняла, что это тот самый мужчина из парка, с которым разговаривал Билл. Из-за темноты я не разглядела его полностью, но хорошо запомнила некоторые черты фигуры и лица — резкие скулы, чуть приподнятые уголки губ, будто он всегда был готов усмехнуться.

Я не успела даже моргнуть, как он схватил меня, его пальцы впились в моё плечо, как когти, и потащил куда-то в темноту. Эмили было кинулась за мной, но Фред схватил её, удержал, потому что понимал: если она бросится следом, то тоже окажется в ловушке. На глазах подруги я увидела слёзы, они блестели в полумраке, как маленькие осколки стекла, и это было последним, что я вообще видела. Дальше была темнота, густая и липкая, и только крики Эмили, разрывающие душу, ещё какое-то время звучали у меня в ушах. Через секунду наступила тишина — такая полная, что она давила на барабанные перепонки, как вода на глубине.

Я очнулась в подвале. Холод пробирался сквозь ткань спортивного костюма, оседал на коже мурашками, и каждый вдох отдавался болью в груди. Я была привязана к стулу, верёвки врезались в запястья, оставляя на коже красные полосы. Напротив, спиной ко мне, стоял тот самый блондин. Голова трещала, в ушах звенело, а в глазах всё было будто в тумане, как будто я смотрела на мир сквозь грязное стекло.

Парень обернулся, и его лицо оказалось совсем близко.

— О, наконец-то очнулась, — его голос звучал спокойно, с ноткой насмешки, как у учителя, который ждёт, пока ученик наконец поймёт простую задачу. — Как тебе тут? Нравится?

Его издевательская, злобная улыбка раздражала меня до дрожи, до желания кричать и бить, но мешали стул и ощущение дикой слабости, которая сковывала тело, как тяжёлые цепи.

Смотря мне прямо в глаза, он подошёл, опустился на корточки передо мной и, взяв за подбородок, слегка приподнял мою голову. Его пальцы были холодными, и от этого прикосновения по спине пробежал ледяной озноб. Он опустил взгляд, задержал его на моих губах, и дрожь пробила меня изнутри, такая острая, что я стиснула зубы, чтобы не выдать свой страх.

— Такая красивая, но такая глупая! — он проговорил это с издевательской насмешкой и разочарованием, как будто я подвела его лично, не оправдав каких-то ожиданий.

Мужчина встал и подошёл к какому-то столику в углу. Надев перчатки, он продолжил, и этот жест — надеть перчатки — был самым пугающим. Он делал это спокойно, буднично, как будто собирался не угрожать, а готовить ужин.

— А ведь я надеялся, что ты будешь умнее. Мой брат так просто затуманил твой разум В принципе, как и с другими. Ну зато будет проще. Та же схема, та же реакция. Как скучно

— А ты, я смотрю, хочешь разнообразия? — хрипя, через силу произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя язык едва слушался. — Отпусти, и будет тебе весело. Особенно когда я доберусь до своей биты и

— И что? Что ты сделаешь, малышка? У тебя не будет сил даже дойти до неё, — он говорил это с бесящим меня спокойствием и издевкой, как будто моя злость была для него чем-то милым, но совершенно не опасным.

— Если ты думаешь, что я слабачка и глупышка, то ты ошибаешься. Ты даже не представляешь, на что я способна.

— Ах, другие тоже были на многое способны, — тут он резко расхохотался, и этот смех был таким неестественным, что у меня волосы на затылке встали дыбом.

Как только он успокоился, в помещение вошли две девушки. Одна из них мне кого-то очень сильно напоминала, но они были в масках, поэтому я не могла понять, кто это. Их движения были резкими, угловатыми, как у марионеток, которыми кто-то дёргал за нитки.

— Дамы, — обратился он к ним, — не поможете?

— Что вы делаете?! — я попыталась вырваться, дёрнулась вперёд, но верёвки только сильнее впились в кожу, и острая боль пронзила запястья. Я стиснула зубы, чтобы не закричать, потому что не хотела давать ему этого удовольствия.

Я действительно была слишком слаба, чтобы сопротивляться, но внутри меня разгорался огонь — не страха, а ярости. Он ещё не знал, с кем связался. И пусть сейчас я привязана к стулу, пусть голова кружится, а тело ноет от усталости — я найду способ выбраться. Потому что я не была той, кто сдаётся. Никогда.

Глава 5

Свет после тьмы

Девушки держали меня крепко, и от их хватки запястья горели, будто на кожу плеснули кипятком. Пальцы у них были жёсткими, почти металлическими, а в движениях не было ни капли сочувствия — только холодная выучка, как у тех, кто привык делать грязную работу без лишних мыслей. Я дёргалась, пыталась вывернуться, но силы таяли с каждой секундой, и даже злость уже не могла разогнать эту вязкую слабость, которая стекала по мышцам, делая их чужими.

И тут та, что была мне смутно знакома, резко, без предупреждения, толкнула вторую так сильно, что та отлетела к стене, ударилась затылком о кирпичную кладку и осела на пол, обмякнув, как тряпичная кукла. Грохот отозвался в подвале глухим эхом, а у меня сердце подпрыгнуло к горлу — не от страха, а от какой-то дикой, отчаянной надежды.

Она сорвала с себя маску одним резким движением, и в ту же секунду я узнала её черты — эти упрямые скулы, этот взгляд, в котором всегда смешивались дерзость и забота. Это была Эмили! Я была вне себя от счастья, от облегчения, которое ударило в грудь так сильно, что на мгновение даже боль и страх исчезли. Как она вообще до такого догадалась? Как нашла меня? Как умудрилась проникнуть сюда и притвориться одной из них? Но времени выяснять не было — секунда промедления могла стоить нам обеих.

Парень обернулся на грохот, и его лицо исказилось от ярости, став почти звериным. В его руках был шприц с прозрачной жидкостью — такой безобидной на вид, но от одного взгляда на него по спине пробежал ледяной озноб. Он шагнул вперёд, целясь не в меня, а в Эмили, будто понял, что именно она теперь главная угроза.

Эмили не растерялась ни на миг. Её глаза метнулись по столу, схватили первую попавшуюся вещь — это оказалась стеклянная пробирка с какой-то мутной жидкостью внутри. Она вскинула руку и швырнула её прямо в него. Движение вышло резким, почти небрежным, но точным. Пробирка ударила его в плечо, отрикошетила и разбилась о стену, осыпавшись стеклянным дождём. От неожиданности он дёрнулся, пальцы разжались, и шприц выскользнул, упал на пол и покатился по бетонной плите, сверкая иглой, как злым глазом.

Не давая ему шанса опомниться, Эмили рванулась вперёд и ударила его ногой в колено — резко, жёстко, вкладывая в удар всю свою ярость и страх за меня. Он захрипел, пошатнулся, потерял равновесие и рухнул на одно колено, а потом завалился на бок, тяжело дыша и сжимая зубы так, что на скулах вздулись желваки.

— Катрин! — крикнула она, и голос её дрожал, но в нём звенела та самая стальная решимость, которую я знала с детства. — Держись, я здесь!

Она подбежала ко мне, пальцы её дрожали, но действовали быстро и уверенно. Верёвки врезались в кожу, и каждый узел казался намертво затянутым, но Эмили рвала их, не жалея ногтей, иногда тихо ругаясь сквозь зубы, когда узел не поддавался. Наконец, последний узел распался, и я почувствовала, как давление на запястья исчезло, сменившись жгучей болью от прилива крови.

Мы рванулись к выходу — не бежали, а скорее спотыкались, цеплялись друг за друга, как за единственный якорь в этом безумном мире. Холодный воздух подвала обжигал лёгкие, но с каждым шагом он становился чуть чище, чуть свободнее.

Ближе к выходу я споткнулась о выступающий край бетонной плиты, нога подвернулась, и я рухнула на пол, ударившись коленями так, что перед глазами вспыхнули яркие искры. Сил не было совсем — они вытекли из меня, как вода из пробитого сосуда, и даже попытка подняться казалась непосильной. В глазах всё плыло, мир раскачивался, как палуба корабля в шторм, и я чувствовала, как сознание начинает ускользать, растворяясь в этой серой пелене.

Вдруг чьи-то сильные руки подхватили меня на лету, не дав удариться лицом о пол. На мгновение я успела почувствовать запах знакомого одеколона — и тут ослепительный луч света ударил мне прямо в глаза, такой яркий, что он прорезал темноту, как лезвие. Он был настолько резким, что даже сквозь закрытые веки я видела его — жёлто-белый, безжалостный, выжигающий остатки тьмы.

А потом всё исчезло. Мир погас, как перегоревшая лампочка, и я снова отключилась, унося с собой только одно чувство — что я не одна. Кто-то держал меня крепко, не давая упасть в эту бездонную пустоту.

Очнулась я на этот раз в больнице. Сначала не поняла, где нахожусь: мир возвращался не сразу, а кусками — сначала глухой, ровный писк приборов, потом ощущение чего-то липкого на коже, потом холод металла и ткани под спиной. Я медленно приоткрыла глаза, и свет ударил по зрачкам — не такой ослепительный, как тот, что я видела перед отключкой, а мягкий, рассеянный, будто специально приглушённый, чтобы не пугать.

Вокруг пахло антисептиком и чем-то ещё, неуловимо стерильным, почти безжизненным, но именно этот запах вдруг показался мне странным образом успокаивающим: если пахнет больницей, значит, я не в том подвале, не в темноте, не в его руках. Я повернула голову и увидела капельницу — прозрачная трубка тянулась от вены к пластиковому мешку, и жидкость капала ровно, размеренно, как тихий метроном, отсчитывающий секунды моего возвращения.

Рядом, у столика, стояла медсестра. Она что-то записывала в карточку, аккуратно, неторопливо, и в этом спокойствии её движений было что-то невероятно надёжное. Заметив, что я пошевелилась, она тут же подняла глаза, улыбнулась — не дежурно, а по-настоящему, с той самой теплотой, которая бывает у людей, привыкших видеть чужую боль и всё равно не терять способности сочувствовать.

— Ну вот, наконец-то, — проговорила она, подходя ближе, и голос её был мягким, обволакивающим, как тёплый плед. — Как ты себя чувствуешь?

Я попыталась что-то сказать, но голос не послушался: вместо слов из горла вырвался только хрип, сухой и неприятный, будто я долго кричала в пустоту и сорвала связки.

— Не очень — прокашлявшись, выдавила я, и даже это короткое предложение стоило мне усилий.

Медсестра тут же наклонилась, поправила одеяло, чуть приподняла подушку, чтобы мне было удобнее.

— Натерпелась, бедняжка, — тихо сказала она, и в этих простых словах было столько искреннего сочувствия, что у меня на секунду защипало в глазах. — Ты в больнице, тебя привезли без сознания. Помнишь, что произошло перед тем, как отключилась?

Я кивнула, хотя каждое движение давалось тяжело, будто голова была отлита из свинца. Картинка вспыхивала обрывками: подвал, его насмешливый взгляд, шприц, грохот, Эмили, пробирка, летящая в него, потом чьи-то руки, подхватившие меня, и этот безжалостный свет.

— Да Помню, — прошептала я, а потом, не выдержав, выпалила, сжимая пальцами край простыни так, что костяшки побелели: — А где Эмили?!

Медсестра чуть улыбнулась, будто знала, что этот вопрос обязательно прозвучит.

— А, девушка, которая привезла тебя, ждёт в коридоре. Всё время тут сидит, только на минутку отлучилась, чтобы кофе выпить, да и то не пила, просто держала в руках, будто это её якорь. Позвать её?

— Конечно! — голос мой снова сорвался, но я не обращала внимания. Главное — узнать, что с ней всё в порядке.

Услышав, что Эмили рядом и жива, я вдруг почувствовала, как с груди будто сняли тяжёлый камень. Дышать стало чуть легче, даже писк приборов уже не казался таким раздражающим — он теперь звучал как доказательство, что сердце бьётся, что жизнь продолжается.