Искра не своего пламени

- Может, мне поговорить с ней? – предложил Воронов.

- Нет, - Виктори качнула головой, и в этом жесте прорезалась решимость, какой он не ожидал. – На собрании вечером ее не будет. Я не пущу ее.

- Вик…

- Нет, - повторила твердо девушка. Ее голос прозвучал громче, но не резче – скорее, как колокол, в который ударили один раз. – Ей 17. Она потеряла родную семью. Потом нашла нас. А сейчас … Она не должна сидеть в башне среди взрослых, которые будут обсуждать протоколы. Я знаю, что она такой же инпринт, как и остальные, но она не будут слушать, как имя Максвелла превращается в номер дела.

Она замолчала, перевела дыхание. Пальцы предательски стиснули край пледа.

- Я пойду, - сказала она наконец, но уже тише. – Ты же не будешь возражать?

- Никто не посмеет тебе отказать, - медленно кивнул Воронов.

На несколько секунд повисла тишина – не пустая, а наполненная. Тикали часы на стене, где-то на кухне мерно капала вода из крана. За окном продолжал валить снег, в чьем движении было что-то почти гипнотическое.

- Помню, как встретил его в первый раз, - вдруг сказал командующий, гляде не на Вику, а куда-то в окно. – В тот день тоже так сильно шел снег. Это было так давно, что как будто прошла вечность.

Мужчина сделал паузу. Уголок его губ дрогнул в тени усмешки – горькой, почти нежной. Виктори слушала молча. Потом поднялась – медленно, все еще укутанная в плед – подошла к Воронову и села на подлокотник кресла. Девушка положила голову ему на плечо. Жест простой, почти детский. Он не шелохнулся, только чуть склонил голову к ее макушке.

- Ты сейчас единственный якорь для нас всех, - прошептала Виктори. – Ты же знаешь?

- Знаю, - ответил он.

- Расскажи, как вы познакомились, - спустя короткий миг тишины попросила девушка.

- Он не говорил?

- Лишь шутил, что ты вломился в его дом, - слегка смеясь ответила Виктори.

- Он почти не шутил, - с ностальгической грустью ответил Воронов.

* * *

Еще за несколько лет до всех событий мир претерпел немало изменений. Никто не заметил, как фантастика стала настоящим будущим. Слово «инпринт» было термином из академических статей, которые никто не читал. Спустя время оно стало частью языка. Сначала новости, в которые никто не верил. Короткие репортажи на задворках социальных сетей, размытые кадры, свидетельства очевидцев, которых записывали в ряды сумасшедших. Потом в одном городе женщина шагнула с балкона десятого этажа и, приземлившись на ноги, оставила трещину на асфальте. В другом месте мальчик нарисовал на стене дверь – настоящую, которая открылась в соседний квартал. Это были не пришельцы, не результаты экспериментов. Просто люди, чьи способности пробудились, исходя из личности. То, что спало внутри, просыпалось и выходило наружу, принимая форму желаний, травм, надежд, страхов. Человека с такими силами называли «инпринтами» - от иностранного «отпечаток» (ссылаясь на статьи раннее опубликованные). Потому что способность каждого была уникальной, как отпечаток пальца, и рассказывала о человека больше, чем он сам готов был о себе знать.

Как-то поздним зимним вечером командующий Артем Воронов сидел и работал в своем кабинете в уже знакомой нам башне. Помещение располагалось на 42-м, предпоследнем этаже. Панорамное окно во всю стену выходило на север. Массивный стол темного дерева, два жестких кресла для посетителей, встроенный в стену монитор и узкий стеллаж с книгами – уставы, тактика, психология. Воронов сидел, подперев голову рукой, рассматривая планшет с аналитической сводкой. Рядом стояла недопитая чашка кофе – остывшего еще час назад. Тишину нарушал лишь новостной канал, который скорее служил фоном, пока он работал. Канал всегда был включен, но редко слушан. Если происходило что-то важное, что командующий узнавал из других источников.

- … на месте происшествия работают дознаватели. Причины возгорания устанавливаются…

Фраза выдернула его из бумаг. На экране мелькали кадры: старый пятиэтажный дом, который уже давно нужно было отправить под снос. Черные провалы окон, обрушенная кровля, люди, закутанные в одеяла, сбившиеся в кучу у машин скорой помощи. Ничего необычного на первый взгляд. Но Воронов потянулся за пультом и прибавил звук.

- … удивительно, но все тридцать три жильца покинули здание еще до прибытия первых пожарных. Ни одной жертвы, ни одного серьезно пострадавшего.

Корреспондентка – молодая женщина в светлом пуховике – стояла на фоне догорающего остова. В камеру летел редкий снег, и она щурилась от ветра.

- Мы поговорили с эвакуированными. Показания разнятся, но все сходятся в одном: из горящего здания их выводил молодой человек. Описать его внешность затруднительно из-за сильного задымления. Однако несколько человек утверждают, что видели, как огонь обходил его стороной.

На экране появилась молодая женщина – седые волосы растрепаны, на плечах серое одеяло, глаза слезятся то ли от дыма, то ли от пережитого ужаса.

- Я в коридор выбежала, а там горит все! Думала, - все, конец. А он стоит. Совсем молодой, лет двадцать, может двадцать два. Говорит: «Туда нельзя, пойдемте за мной». И пошел через огонь! Пламя – сама видела! – перед ним расступалось, словно живое.

Следующий кадр – мужчина средних лет, с прокопченным лицом и обмотанной бинтом ладонью.

- Я не знаю, кто он. Парниша какой-то. Он меня то за шкирку вытащил, когда уже сознание терял. Потом пропал сам. Даже имени не успел спросить. Вы бы нашли его, а? Может, он все еще там…

Воронов уже не слушал и не видел репортаж. Он наблюдал закономерность: 33 человека, старый дом, огонь, расступающийся перед людьми. А в центре – парень, о котором говорит каждый очевидец.

Мужчина откинулся в кресле, кожа подголовника привычно приняла затылок. Перед мысленным взором командующего уже разворачивалась цепочка действий: запросить записи камер из района, поднять сводки МЧС, дать ориентировку в отдел, найти парня раньше других. Потому что тот, кто может заговаривать огонь – ценный актив. Или опасная переменная. Или все сразу.

Воронов потянулся к планшету, на экране загорелась строка запроса, а в свете от него – сухое лицо, строгое, с резкими тенями под скулами. Где-то там, ничего не подозревающий парень, возможно, все еще стоял где-то у догорающего дома, пряча руки в карманы куртки и не понимая, что только что определил свою судьбу и судьбу многих людей, с которыми ему еще предстояло встретиться.

Спустя 2 дня серый внедорожник стоял на противоположной стороне улицы, притертый к бордюру между продуктовым магазином и постоянно закрытой химчисткой. Место было выбрано идеально: из лобового стекла открывался прямой вид на витрину аптеки, а тень от здания делала машину неприметной. Двигатель молчал. В салоне было тепло, но не душно – климат-контроль работал на минимуме, чтобы не запотевали стекла.

За рулем сидел мужчина лет тридцати, сухощавый, с неброской внешностью – такие лица забываются через минуту после того, как отвернешься. Светлые, коротко стриженные волосы, серые, внимательные глаза – взгляд человека, который умеет ждать часами и не скучать. На левом запястье был надет тонкий браслет-коммуникатор: на внешней стороне – 4 кнопки в ряд. Мужчина сидел неподвижно, положив руки на колени. Он смотрел прямо перед собой, но взгляд не был расфокусирован – он фиксировал все: прохожих, номера машин вокруг, угол наклона камеры наблюдения над аптекой. Он уже запомнил всю схему улицы по привычке и долгу службы.

Воронов сидел на пассажирском сиденье. Сегодня он был в гражданском: коричневое пальто, шарф, перчатки. Опущенное стекло с его стороны было приоткрыто ровно настолько, чтобы не запотевало, и в щель тянуло морозной свежестью.

- Это он? – спросил командующий, зная ответ.

Тишина нажал верхнюю кнопку на браслете.

- Так точно, - раздался звук динамика из устройства.

Максвелл Корвак стоял за аптечным прилавком. Витрина просвечивала насквозь, и в теплом желтоватом свете ламп дневного света было видно его почти как на сцене. Молодой – на вид моложе своих двадцати трех. Волосы темно-русого оттенка, высокий, худой. Белый халат сидел на плечах немного мешковато. Он работал: пробивал чек пожилой даме, улыбался, что-то объяснял, показывая на упаковку. Женщина кивала.

- Третий курс, - произнес Воронов задумчиво. – Провизор. Химия, фармакология, дозировки и прочее. А в свободное время бегает по горящим зданиям.

Водитель не ответил. Через несколько секунд поднял руку и показал два коротких жеста: «Интересный объект».

- Более чем, - согласился Воронов.

В аптеке Максвелл проводил покупательницу и на секунду остался один. Он потянулся, размял шею, бросил взгляд в окно – прямо на улицу, на серый внедорожник. Воронов не шелохнулся, водитель не изменил позы. Оба знали: с такого расстояния, через тонированное стекло, их не видно.

Максвелл отвернулся и начал перебирать коробки с лекарствами на верхней полке. Обычный работник, обычная смена, обычный вечер.

- Знаешь, что меня беспокоит, Тишина? – негромко спросил Воронов, не отрывая взгляда от витрины.

Мужчина чуть повернул голову – жест, означавший внимание.

- Понимает ли он, что происходит с ним. Думает, что ему повезло? Или осознал свои силы, поэтому пошел так смело на риск. Возможно, он рационализирует чудо, потому что в медицинском должны учить рациональности.

Тишина нажал третью кнопку.

- Подтверждаю.

- Зайду, дай какой-нибудь блокнот для вида.

Аптека встретила командующего запахом спиртовых растворов, травяных сборов и еще чего-то больничного. Максвелл поднял голову на звук открывающейся двери и улыбнулся – дежурно, но приветливо.

- Добрый вечер! – четко произнес молодой человек.

- Добрый, - кивнул Воронов, подходя к прилавку. Он держал блокнот влевой руке, демонстративно открытым, но пальцы правой были пусты. – Надеюсь, не отвлекаю. Моя фамилия Громов, я из «Городского вестника». Собираю материал о пожаре на Садовой несколько дней назад. Вы, должно быть, слышали?

Максвелл замер на секунду. Его улыбка стала чуть более натянутой, но не исчезла.

- Слышал, конечно. В новостях показывали. Ужасное происшествие, хорошо, что все целы остались еще, - отреагировал провизор. Его голос прозвучал ровно — спокойный, сдержанный баритон, без суетливых нот, но и без металла. Голос человека, который привык объяснять.

- Происшествие страшное, - продолжил Воронов. – самое странное, как Вы отметили, что ни одной жертвы. Но знаете, по секрету скажу, что все-таки почти без жертв. Почти.

Он специально выделил последнее слово и замолчал, наблюдая за реакцией. Парень чуть нахмурился.

- В смысле – почти? В новостях сказали, что ни одной жертвы.

- В новостях сказали то, что им сказали, - Воронов доверительно понизил голос. – А мне по секрету свои ребята сообщили другое. Один человек все-таки погиб. Мужчина с пятого этажа. И еще двое в больнице с серьезными ожогами. Их просто не успели вывести.

Он лгал. Никто не погиб. Но эта ложь была лакмусовой бумажкой: человек, который действительно был в том доме и выводил людей, сейчас должен был дернуться. Потому что тот, кто так старался всех спасти, должен дать слабину, узнав, что провалился.

Максвелл молчал. Повисла пауза на пару секунд. Пальцы коснулись ворота свитера, машинально поправили ткань. Взгляд на мгновение ушел в сторону, но почти сразу вернулся обратно.

- Я не знал, - сказал он наконец. Голос остался ровным, но в нем появилась какая-то тихая нота. – В новостях правда другое говорили. Жалко людей.

- Жалко, - эхом повторил Воронов. – Но я, собственно, не за этим пришел. Свидетели описали парня, который выводил людей. Молодой, лет двадцати, рост примерно Ваш, телосложение тоже. И одежда…

Мужчина опустил взгляд на грудь Максвелла.

- Серый свитер. С вышитым орлом. Вот здесь, - Воронов коснулся пальцем своей груди, чуть ниже ключицы. – Прямо как у Вас сейчас.

Максвелл опустил глаза на свою одежду – медленно, будто только сейчас вспомнил, во что одет. Под белым халатом, у самого ворота, расправлял крылья вышитый серебристой нитью орел. Парень посмотрел на него так, словно видел впервые.

- Половина города после распродажи недавней в таких ходит. В тц недалеко целую партию завезли. 1200 руб., кажется. В очереди даже несколько человек в таких же стояли.

- Правда? – чуть улыбнулся Воронов. – Мне показалось, вещь довольно редкая по дизайну.

- Редкая ровно до попадания на распродажу, - пожал плечами Максвелл. Он отвечал легко, почти насмешливо, но пальцы правой руки продолжали теребить край ворота – мелкое, бессознательное движение, которое он, кажется, не контролировал.

Воронов кивнул, делая вид, что доволен ответом. Потом перелистнул пустую страницу.

- Последний момент и оставлю Вас в покое. Живете же недалеко?

- Минут двадцать от аптеки.

- Если не ошибаюсь, улица Крема? А сгоревший дом как раз на полпути между аптекой и адресом Вашим, правильно же понимаю?

Пауза снова. Совсем крошечная, на полсекунды, чем требовалось. Максвелл смотрел на Воронова все с той же приветливой полуулыбкой, но в глубине глаз что-то сместилось.

- Вы странно подготовились для репортера, - произнес парень. – Адрес мой, маршрут.

- Тысяча извинений, не хотел Вас смутить, -крайне дружелюбно сказал Воронов. – Но войдите в положение мое: не каждый день такое событие странное случается.

- Допустим, понимаю. Но ошиблись. Я живу на улице Долома. Это в другую сторону от того дома.

Воронов мысленно поставил плюс парню. Фальшивый адрес, свитер, погибший – парень дернулся, но удержал лицо.

- Ах, вот как. Перепутал. Извините, столько адресов и свидетелей. Голова уже кругом за три дня.

- Ничего страшного. Не все так дотошно работают, - наигранно дружелюбно улыбнулся Максвелл.

- Все-таки последний вопрос, прям последний, - Воронов закрыл блокнот. – Чисто гипотетический. Представим, что тот человек существует. Как думаете, почему он исчез, не назвав себя?

Максвелл выдержал снова паузу, обдумывая ответ. Он смотрел на мужчину, лицо его было спокойным, но пальцы наконец замерли, перестав теребить ворот.

- Может, это было не геройство, - сказал он наконец. – Может, оказался поблизости всего лишь, а люди уже сделали его героем дня. Не все же гонятся за признанием.

- Что ж, - сказал Воронов, убрав блокнот в карман пальто. – Думаю, я задал достаточно вопросов. Спасибо, что проявили терпение и уделили время.

- И это все? – спросил с облегчением в голосе Максвелл. – а как же поддержка иммунитета? Вы работаете по холоду, голос усталый. Возьмите аскорбинку за счет заведения. Как специалист своего дела рекомендую.

Воронов вышел под холодный ветер, пересек улицу и сел в машину. Тишина ждал в той же неподвижной позе. Воронов протянул ему упаковку.

- Держи, подарок от объекта.

Тишина взял аскорбинку, вопросительно подняв бровь.

- Три захода, чтобы его расшевелить. Он дернулся малость, но не более. Держался уверенно практически, отвечал на вопросы, хоть и смутился из-за адреса, но так и должно было быть. Знаешь, что он считает по поводу горящего здания?

Тишина нажал кнопку на браслете.

- Нет данных.

- Он не придает этому значение. Возможно, он не планировал никого спасать, просто рядом оказался в нужный момент, поэтому люди и живы. Дело случая. Такого же случая, что мы вообще вышли на него.

Воронов покрутил блокнот в пальцах и бросил его на приборную панель.

- Мне нужно больше информации о нем. Учеба сейчас, жизнь до университета. Чем живет вне его, были ли какие-то странные инциденты до этого еще.

Тишина посмотрел на Воронова через стекло заднего вида и нажал кнопку на браслете.

- Так точно.

Он аккуратно убрал аскорбинку в бардачок — судя по всему, как вещественное доказательство позора командующего. Воронов заметил этот жест, но комментировать не стал. Только хмыкнул.

Ключ провернулся в замке с привычным скрежетом — старый механизм, который Максвелл уже полгода собирался заменить, да всё руки не доходили. Он шагнул в тёмную прихожую, нащупал выключатель. Лампочка под потолком зажглась не сразу — помигала, потрещала и только потом разлила по узкому коридорчику тусклый жёлтый свет.

Квартира была маленькой. Прихожая сразу упиралась в дверной проём, за которым угадывалась единственная комната, а справа темнел вход в крошечную кухню. Максвелл стянул ботинки, машинально поставил их на обувную полку — и замер.

На коврике, аккуратно, носками к двери, стояли чужие ботинки. Чёрные, кожаные, дорогие. Не то чтобы он разбирался в брендах, но эти выглядели так, будто стоили больше, чем вся его мебель вместе взятая.

Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в живот.

Он выпрямился. На кухне горел свет.

- Я, конечно, понимаю, что у прессы свои методы, - произнёс он громко, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — но мне кажется, вламываться в дом к провизору — это уже перебор. Или у вас редакционное задание: «Спросите у фармацевта про пожар, и если он не сознается — ждите его дома»?

Из кухни донёсся негромкий, сухой смешок.

— Проходите, Максвелл. Разговор есть.

Голос был знакомым. Тот самый «репортёр Громов», только теперь без репортёрской интонации — жёстче, глубже, спокойнее. Максвелл набрал в грудь воздуха и шагнул в кухню.

Воронов сидел за крошечным обеденным столом, который Максвелл сам собирал месяц назад. Высокий, седой, в тёмном пальто, небрежно перекинутом через спинку соседнего стула. Перед ним стояла чашка — Максвелл узнал свою, с отколотым краем. В чашке дымился чай.

— Вы в моём доме, пьёте мой чай, — Максвелл прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди. — В холодильник ещё не заглянули? Там печенье есть, с шоколадом. Могли бы и себе взять, чего мелочиться.

— Спасибо, я не голоден, — Воронов сделал глоток. — Присаживайтесь.

— Вообще-то это мой дом. По логике это я должен предлагать присесть.

— Присаживайтесь, — повторил Воронов тем же тоном, каким, вероятно, отдавал приказы подчинённым. Тоном, который не предполагал возражений.

Максвелл выдержал паузу ровно в три секунды — достаточную, чтобы показать, что он не подчиняется, а принимает решение сам. Потом отлип от косяка и сел напротив.

— Итак, — сказал он, — «Громов» — это, полагаю, не настоящая фамилия?

— Воронов. Командующий оперативным подразделением С.М.О.Б. Специальный корпус по мониторингу и обезвреживанию биоаномалий.

— Звучит как аббревиатура, которую придумывали в пятницу вечером, когда всем уже было всё равно.

— Возможно. — Уголок рта Воронова дрогнул. — Но платят там хорошо. И полномочия у нас широкие.

— И зачем же командующему секретной организации с широкими полномочиями сидеть на моей кухне и пить мой чай?

Воронов поставил чашку на стол. Звук получился глухой, тяжёлый — керамика о дешёвое дерево.

— Вы мне понравились, Максвелл. Сегодня, в аптеке. Вы держались хорошо. Не прокололись ни на адресе, ни на свитере. Даже про погибшего — я ведь наврал, кстати. Никто не погиб. — Он сделал паузу. — Но вы дёрнулись. Самую малость, но дёрнулись. Потому что вы были в том доме.

Максвелл молчал. Лицо его оставалось спокойным, но спина стала чуть прямее.

— Я не буду ходить вокруг да около, — продолжил Воронов. — Вы инпринт. Судя по всему — пирокинетик или что-то близкое. Незарегистрированный, необученный и понятия не имеющий, что с этим делать. Пока вам везло. Пока вы контролировали это инстинктивно. Но однажды — и это вопрос времени — контроль исчезнет. И тогда либо вы сожжёте то, что не хотели сжигать, либо мы будем вынуждены признать вас опасным.

Слово «опасным» упало в тишину кухни, как камень в колодец. Максвелл смотрел на Воронова в упор. Его пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались.

— «Признать опасным», — повторил он. — А если перевести с бюрократического на человеческий?

— Изоляция. Принудительный контроль. Или нейтрализация — в зависимости от уровня угрозы.

— Чудесный выбор. Прямо как в магазине: «Вам пакет с изоляцией или с нейтрализацией?»

— Есть третий вариант, — Воронов чуть подался вперёд. — Вы работаете на нас.

Максвелл моргнул.

— В каком смысле — работаю?

— В прямом. Вы проходите обучение, учитесь контролировать способности. Взамен получаете легальный статус, защиту корпуса и достойную зарплату. Очень достойную, Максвелл. Я изучил ваше досье.

— У меня нет досье.

— Теперь есть. — Воронов достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и положил на стол. — Кредит на лечение матери. Задолженность за ремонт дома семейного. Потребительский заём, который вы брали... ну, скажем так, на красивую жизнь. Общая сумма долга примерно в четыре раза превышает ваш годовой доход в аптеке.

Максвелл взял лист. Пробежал глазами. Цифры были точными — до копейки. Где-то внутри него тонко, противно зазвенел сигнал тревоги: они знают всё.

- Я предлагаю вам сделку. Вы работаете на С.М.О.Б. После испытательного срока и подтверждения вашей полезности Ваша новая зарплата позволит закрыть все долги. Вы начнете жизнь с чистого листа. Доделайте семейный дом, мать сможет не убиваться на работе учителя. Квартиру снимешь получше этой, при желании купишь даже.

— А если я скажу «нет»?

Воронов пожал плечами.

— Тогда я уйду. А через месяц, или два, или полгода, когда вы случайно подожжёте собственную квартиру или — упаси бог — кого-нибудь из пациентов, к вам придут уже не с предложением. И разговор будет совсем другим.

Максвелл молчал. За окном шумел ветер. На плите тихо посвистывал забытый чайник — Воронов, видимо, поставил его, когда вошёл, и не выключил. Максвелл встал, шагнул к плите, щёлкнул ручкой. Свист стих.

— Вы ведь понимаете, — сказал он, не оборачиваясь, — что это не предложение? Это ультиматум.

— Я понимаю, что это выглядит как ультиматум, — спокойно ответил Воронов. — Но на самом деле это шанс. Вы умный человек, Максвелл. Вы не хотите причинять людям вред. Вы хотите помогать — не зря же вы пошли в медицину. Мы можем дать вам возможность помогать так, как вы даже не представляли. И за это ещё и платить.

Максвелл обернулся. Прислонился спиной к столешнице, скрестил руки. Смотрел на Воронова долго, изучающе.

— А с чего вы взяли, что я вообще хочу «помогать» в вашем понимании? Может, я мечтал о спокойной жизни. Аптека, пациенты, рецепты, аскорбинка по акции. Тишина и покой.

— Тишина и покой? — Воронов чуть приподнял бровь. — Со всеми спасёнными, о которых вы молчите, и долгами, которые вам не выплатить за десять лет?

Максвелл хмыкнул.

— Ладно, убедили. Тишина и покой отменяются. Что дальше? Я подписываю контракт кровью, вы выдаёте мне плащ и супергеройское имя? Что-нибудь пафосное, типа «Огненный Ястреб»? Или «Аптекарь»?

— Для начала вы подпишете обычный договор о неразглашении, — Воронов пропустил остроту мимо ушей. — Обычной ручкой. А остальное обсудим завтра.

Максвелл прошёл обратно к столу и сел — на этот раз тяжелее, без показной небрежности. Он смотрел на лист бумаги с собственными долгами и думал. О матери. О доме. О дурацких кредитах, которые брал не столько ради красивой жизни, сколько ради того, чтобы хоть иногда чувствовать себя не загнанной в угол крысой. И ещё о том, что Воронов был прав. Он понятия не имел, как контролировать то, что с ним происходило. Он даже не понимал, что это вообще такое.

— Одна просьба, — сказал он наконец.

— Слушаю.

— Если я всё-таки кого-нибудь случайно подожгу — пусть это будете вы. Вы мне просто пока не нравитесь.

Воронов посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. А потом — впервые за весь вечер — улыбнулся по-настоящему. Скупо, сдержанно, но искренне.

— Договорились.

Максвелл вздохнул и потянулся за чайником.

— Ещё чаю?

— Нет, спасибо. Мне пора.

Воронов поднялся, надел пальто, шагнул в прихожую. У двери обернулся.

— Завтра в восемь утра за вами заедут. Не опаздывайте.

— А то что? Признаете опасным?

— Нет. Просто я не люблю ждать.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Максвелл остался сидеть на кухне, глядя на две чашки — одну пустую, вторую с остывшим чаем. За окном падал снег. Где-то наверху, у соседей, гудел телевизор. Обычный зимний вечер.

Только жизнь только что сделала поворот, с которого нельзя съехать.

Он взял чашку Воронова, посмотрел на отколотый край, хмыкнул.

— «Огненный Ястреб», — пробормотал он в пустоту. — Кретинизм какой. Хотя нет... лучше «Господин Провизор».

И сам себе улыбнулся — криво, устало, но с каким-то странным, новым для себя чувством. Кажется, это было облегчение. Или надежда. Или всё сразу.

Глава 3

Глава 3

«Первое впечатление –

первый шаг в долгом танце»