Проклятое наследие

— Можно повнимательней! — вырвалось у Лотара на прусском языке, но, когда он поднял глаза на источник своего гнева, остальные слова застряли в горле. На него смотрела девушка в дорогом меховом пальто и шапке, из которой выглядывали чёрные локоны.

— Простите, я не хотела, — пухлые щёки девушки покраснели не то от мороза за дверью, не то от стеснения. Её маленькие карие глазки забегали по полу, где раскиданы студенческие предметы, она неловко потянулась за одним свертком. Лотар поднялся во весь рост, не прекращая рассматривать девушку. «Красивая», — подумал он, но тут же вытряхнул мысль из головы, как только что пыль с одежды.

— Прощаю, — сказал он и протянул руку девушке. Она захлопала глазами, не ждавшая помощи от того, кого минуту назад снесла с ног. — Ну, не бойся, не кусаюсь.

Недолго сомневаясь, девушка взялась за протянутую ладонь. Поднимаясь, она едва удержала равновесие, пришлось Лотару обнять девушку, чтобы не позволить ей свалиться снова.

— Извините, пожалуйста! — вырвалась она из чужих рук. Лотар усмехнулся из-за нахлынувшей ностальгии по прошлому, когда тепло женского тела согревало юношу чаще, чем стены родного особняка в Кёнигсберге, и взялся собирать разбросанные по полу предметы. До сегодняшнего дня прусский юноша не знал, что юным барышням нашлось место в высшем учебном заведении.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Марта. Спасибо… спасибо, что помогли с вещами. И простите ещё раз, что сбила…

— Главное, что никто не поранился. Я Лотар Эйдельман, прибыл из Прусского королевства месяц назад.

— Из Пруссии? Здорово, я не встречала людей оттуда! Правду говорят, что в Пруссии не знают, что такое снег?

— Знают, ещё как знают. Но не знают, что снег… превращается в сугробы, сравнимые с горами.

Марта хихикнула, Лотар тоже не удержался от весёлой улыбки. Не находя идей для поддержания разговора, студенты стояли в проходе в неловком молчании, смотря куда угодно, но не друг на друга.

— Я должна идти, — прервала молчание Марта. — Наверное, опаздываю, как бы мой наставник потом ни выслушивал упрёки от учителя. Если ты тоже студент, может… позже встретимся? На общем уроке, например.

— Очень надеюсь, что этим уроком будет философия.

— О, я тоже очень люблю философию! Однажды мне доводилось читать трактат из Древней Греции…

— Кто-то говорил об опозданиях, — снова улыбнулся Лотар. Девушка приложила ладонь к губам, огляделась, будто опасалась быть замеченной другими студентами.

— Точно, мне пора. Увидимся, Лотар из Пруссии!

Она исчезла из прохода так быстро, подобно крошечной мышке, юркнула в своё тёплое убежище. Шагая к комнате, где проводился урок, Лотар не мог скрыть улыбку. И дело было не в философии или женском очаровании. Кажется, Марта стала первым человеком в Академии, с которым он хотел говорить на русском языке искренне и выразительно.

***

Из окна комнаты на чердаке Лотар наблюдал за завораживающим танцем снежинок. Снежные фигурки падают оттуда, куда смотрит человек за ответом от всеведущего Неба, ради того, чтобы слиться с белым покрывалом на бренной земле — или растаять под шагом грязных сапог человека. Такие быстрые, что невозможно рассмотреть их истинную форму, крошечные для глаза простого смертного… Их танец снова и снова навеивал тоску по родным краям, по словам матери о привязанности к родной стране, которую она оставила ради огромной любви к мужу. В руке Лотар держал перо, на столе — пергамент, но время неумолимо шло, а он всё ещё не придумал слова для первого письма домой.

«Мама, вы обрадуетесь тому, что я нашёл себе друзей — то есть, подругу», — написал он, но тут же перечеркнул строку. Правда, Лотар хотел рассказать о Марте, о девушке-ровеснице, благодаря которой скучная учёба в Академии перестала таковой быть. Когда Лотар узнавал о совместных с группой Марты лекциях, он с увлечением пересекал непроходимые из-за сугробов дороги, приходил на урок первым, не желая пропустить дорогие минуты рядом с подругой.

Однажды она позвала Лотара прогуляться по Красной площади. До переноса столицы в Санкт-Петербург это было место, где новости разлетались охотнее горячих пирожков. Теперь же здесь собиралась публика, чтобы посмотреть на уличный театр с его уморительными комедиями. Но Вильгельм, верный стражник отца, остановил прусского наследника на выходе из дома.

— Чёткий приказ, — ответил Вильгельм, своей огромной мускулистой тушей перегораживая выход. — Нельзя, пока не сданы экзамены.

— Да понял я, понял! Отец хочет, чтобы я чувствовал себя в этой лачужке, как в темнице. Здесь, между прочим, холодно также, как в тюрьме!

Но Вильгельм был равнодушен к восклицаниям юноши, молчаливая и непоколебимая скала. Лотар снова сел за письменный стол, сперва согрев пальцы в клубке пара изо рта, снова начал писать…

— Знаешь, мой наставник ничем не отличается от твоего Вильгельма, — призналась Марта после того, как Лотар рассказал ей про приставленного сторожа отца, что стал личным тюремщиком юноши. — Он не разрешает ходить куда-то без его ведома… Не думала, что скажу это, но быстрее бы экзамены настали. Может, тогда нашей общей наградой будет несколько часов свободы от лекций и тюремных стен дома?

— А кто твой наставник? — спросил Лотар. — Ты столько говоришь о нём, наверное, он богатый и влиятельный дворянин?

— О, скоро сам узнаешь, — девушка улыбнулась, польщённая любопытством друга. — Наставник обещал прийти на урок философии. Надеюсь, у меня получилось заинтриговать тебя?

— Я бы всё равно пришёл послушать... А ты, похоже, дорожишь наставником, как дорожишь близким человеком?

Неожиданно Марта смутилась, опустив глаза в пол.

— Приходи на его лекцию, — сказала она полушёпотом. — Обещаю, ты не пожалеешь о полученных знаниях.

***

Деньги закончились к концу года.

Зато благодаря помощи Марты с уроками и изучением русского языка, Лотар добился уважения в глазах учителей. Будто вернулся в детство, когда погоня за новыми знаниями и покорение вершин было любимым развлечением юного Эйдельмана. Они подолгу задерживались в Академии, чтобы повторить сложные темы — и просто пообщаться, как две молодые свободолюбивые души, наконец-то покинувшие решётки родительского контроля.

Вильгельм, разумеется, не знал, почему на самом деле Лотар задерживался в учебном заведении. Однако, взглянув на успехи подопечного, ослабил подозрения и поделился небольшой суммой, присланной от матери. А также позволил взглянуть на первое письмо из казавшейся такой далёкой Пруссии.

«Почему же мы не получаем от тебя вестей?» — спрашивала мама в душевных строках, где рассказывала об успехах младшего брата, об отце, завершившего очередные переговоры. Лотар вдыхал запах свежего пергамента, желая воспроизвести в памяти картину — как сидит мать за письменным столом и под диктовку Дэна взмахом пера говорит о самом важном, что случилось за месяцы после их прощания…

Но юноша не успел написать долгожданный ответ. Сегодня — тот самый урок философии, который он с предвкушением ожидал.

Направляюсь в Академию, Лотар снова остановился перед особняком из красного кирпича. Молодой человек видел его шесть дней в неделю и каждый раз по-новому восхищался красотой поместья и реалистичными скульптурами во дворе… Внезапно его пронзило странное чувство. Чувство, словно чужие глаза касались ниточек одежды, незнакомые пальцы трогали за части лица. И, когда он понял, что нечто жуткое и необъяснимое смотрит на него со стороны особняка, Лотар потерял равновесие.

Именно этот участок дорожки не был засыпан песком, покрыт толстым слоем льда. Боль пронзила колено, но рядом не было тех, кто мог бы заметить это неловкое падение на ровном месте. И хорошо, потому что Лотар тут же встал и, не подавая слабости, продолжил путь. Юноша вбежал в комнату для урока, удивлённый учитель оборвал свою речь из-за непредвиденного шума.

— Прощу прощения за опоздание, — Лотар поклонился настолько низко, насколько позволяла боль в ноге. Этот кроткий жест должен спасти его от битья розгами на глазах у других учеников, всё-таки, негоже опаздывать в столь важный день. Однако учитель, епископ Феофан, лишь мимолётно улыбнулся в ответ, после чего положил тяжёлую ладонь на плечо опоздавшего студента.

— По́лно, Лотар. Я только познакомил остальных студентов с нашим гостем, он же один из главных покровителей Академии, признанный зарубежный педагог, написавший множество философских трудов. Я искренне признателен вам, господин, за повышенное внимание к нашему учебному курсу…

— У тебя кровь, Лотар?

Наконец, Лотар осмелился поднять взгляд. Рядом с епископом стоял мужчина невысокого роста, но с внешностью, какой прусский юноша никогда не видел прежде. Волосы его отливали ярким красным, будто драгоценный рубин на солнечном свете — длинные передние локоны были частью чёлки, закрывающей левый глаз. В то время как правый обладал необычным фиолетовым цветом и осматривал юношу в том месте, где колено гудело от боли.

— Да, я… упал, — Лотар едва не потерял дар речи, рассмотрев гостя как следует. Узкая форма глаз придавала ему отчётливые черты лисицы, вышедшей на охоту, мужчина несдержанно облизнул тонкие розовые губы. В роскошном бордовом кафтане он напоминал изящную скульптуру итальянских творцов, случайно оказавшейся посреди бедной деревни.

— Сходи в больничное крыло, мальчишка, — мужчина стукнул тростью из такого же красного дерева, как его волосы. — Моего явления ждали месяцами, но мы подождём одного тебя, вы правильно поняли. Ну?

— Уже иду, господин.

До больничного крыла ярусом выше Лотар шёл, изрядно прихрамывая. Врачеватель обмотал ему ногу тканевым батистом — и когда алый цвет крови окончательно спрятался за повязочной тканью, дверь резко отворилась, и в комнату вошёл господин с рубиновыми волосами.

— Я подумал, тебе она будет нужнее, — и мужчина протянул прусскому юноше трость из красного дерева. Невозможная боль в колене убедила Лотара принять предмет с выражением огромной благодарности.

Хотя больничное крыло они покидали вдвоём, Лотар не мог избавиться от навязчивого желания отстраниться от неожиданного помощника. Трость облегчила шаг, но лестница стала серьёзным испытанием, с чем всё же ему помог необычный мужчина.

— Ты тот самый Лотар Эйдельман? Я наслышан о тебе, — заговорил господин. Отсутствие трости совсем не мешало его лёгкой походке. — Говорят, ты всю жизнь провёл в Пруссии, прежде чем твой небезызвестный отец…

— Я рад, что вошёл в историю, — язвительно перебил Лотар, не желая снова выслушивать о проделках родственника. Даже здесь, в тысяче километрах от дома, его заталкивают под тень отца. — Но, боюсь, о вас мне ничего неизвестно, кроме того, что сказал учитель Феофан.

— Ах, какой акт невежливости с моей стороны. Коллеги часто кличали меня как Хитрейшего, иногда — Интригана. Но я предпочитаю называться по имени. Адриан, будем знакомы. Надеюсь, моя лекция по философии тебе понравится.

На его лице появилась улыбка, очаровательная и одновременно жуткая настолько, что живот скрутило от тошноты. Выбора не было — вместе они зашли на урок, где Лотар заметил Марту и сел рядом с подругой. И лишь улеглась последняя пылинка в комнате с белыми стенами, Адриан заговорил.

— Дорогие слушатели! Сегодня мы не будем обращаться за ответами на философские вопросы к древнему Платону, повидавшему всякое Данте Алигьери или моему любимому чудаковатому Джордано Бруно. Сегодня мы будем поступим иначе — и спросим вас. Скажите, студенты, что вы знаете о понятии «гуманности»? — голос его обладал произношением незнакомого происхождения, нежный и мурчащий, словно он обращался к любопытным детишкам. Сам Адриан, судя по бледноватой гладкой коже, был намного моложе тридцатипятилетнего епископа. — Хорошо помнящие латынь переведут это слово как «человечность», но что именно подразумевается под человечностью?

Гул ответов сотрясал класс, Адриан внимал каждому — при нём человечность превратилась в свод правил для жизни людей, внутренние ценности, стремление к благу…

— Чувственное начало, умение сопереживать, — высказалась Марта. Адриан кивнул, веля епископу Феофану записать суждение девушки на пергамент.

Много накопилось интересных мнений, Адриан остался доволен получившимся списком. Затем он приложил палец к губам, призывая недолго поразмышлять в тишине.

— Ваши рассуждения похвальны и разумны, — вскоре произнёс Адриан. — И я скажу вам честно, все они верны, ибо так задумано в философии плюрализма. Но подумайте, если человечность — производное от слова «человек», на каких языках мы бы не разговаривали, дозволено ли сказать, что человечность — praerogativa людей?

— У животных нет прав, но они могут понимать друг друга, стремиться к благу, развитию рода, — сказал один из студентов.

— Ты утверждаешь, что собака, бегающая за своим хвостом во дворе Академии, обладает человечностью?

— Нет, наверное… у нас эмоции и чувства, как бы это сказать… совершенны?

— А если однажды ты встретишь существо, выглядящее в точности как человек, но поступающий не так, как поступает обычный человек? Может, твой сосед, приличный с виду мужик, ворует деньги и лжёт окружающим, что его совесть пред Богом кристально чиста?

— У человечности есть разные степени и много сторон, — предположил Лотар, и Адриан снова кивнул, записывая высказывание. — То есть, у каждого человека есть жизненные границы и правила, которые могут отличаться от границ и принципов других. Он волен не проговаривать их вслух, но поступки тоже говорят. Если говорить о человечности как о желании блага, то для крепостного благом будет свобода, а для его помещика — больше денег и урожая с крестьянина.

— И что же человеку напомнит о его человечности?

— Чувства любви, сострадания… боли.

Адриан растянулся в лучезарной улыбке. Взгляд его единственно видимого глаза направлен на Лотара — изучающий, заинтересованный? Юноша вдруг уловил приближение горячих дебатов, в которых не мог позволить себе проиграть, и сразу продолжил:

— В первую очередь чувства делают нас людьми. Поступки, слова определяются чувствами. Человек сочувствует бездомной собаке, что рыщет по улицам в поисках еды, человек размышляет о том, можно ли простить обнищавшего вора, что делал это либо из жадности, либо дабы прокормить семью.

— А разум? Когда стоит выбор между казнью виновного в убийстве — неужели рассудок молчит, когда в игру вступает чувство милосердия?

— Убить человека, значит, идти против божественного замысла, взять на душу тяжёлый грех. Но я не судья, чтобы выносить приговор.

— А если он убил твоего близкого, смог бы ты сказать то же самое? Или, ослеплённый гневом и несправедливостью, ты станешь орудием божественного возмездия, обрекая убийцу — на смерть?

Лотар вздрогнул, вспомнив о младшем брате, десятилетнем мальчишке, не повидавшем жизнь вне земель Прусского королевства.

— Я не знаю, господин Адриан. В разговоре о человечности есть много подводных камней, требующих отдельной беседы…

— Знакомо ли тебе понятие морали, мальчишка? — но Адриан не собирался ставить точку в противостоянии мнений. — Мораль — неотъемлемая часть человечности, она определяет её степень. Но ты был прав, когда сказал, что любой человек имеет свои представления о морали. Потому осудить способен каждый, но убить — зависит от того, насколько ты считаешь себя человеком на самом деле.

— Прошу прощения, урок подходит к концу, — обеспокоенно заметил Феофан, сворачивая пергамент.

— Нет! Последний вопрос, дорогие студенты. Если все в этом помещении читавшие Библию и познавшие чудеса науки считают себя людьми, при чём, не какими-то там, а человечными! Скажите мне, кем вы станете, когда лишитесь ограничений морали, забудете о чувстве милосердия? Оборвётся ли тонкая скрепляющая ниточка с тем, что делает вас людьми?

Затем Адриан внимательно осмотрел публику — но студенты молчали, либо понадеявшись на божественную защиту, либо боялись высказываться против неё при епископе. Феофан же застыл, будто оглушённый ударом, смотря на невидимую точку перед собой.

— Надеюсь, когда я вернусь для продолжения лекции, вы, дорогие студенты, дадите мне достойный ответ. И не только вы, — неожиданная строгость, с которой Адриан посмотрел на учителя философии, поразила Лотара. Епископ — важная фигура в Академии, а Адриан этим жестом будто бы бросал тому вызов. После чего гость вышел из комнаты, позабыв про слова прощания согласно этикету.

— Господин Адриан! — Лотар поднялся вслед за ним и едва не упал от поразившей ногу острой боли. От неудачного падения его спасла трость из красного дерева…

1722, январские будни

Новый год в России начали отмечать с 1 января всего несколько лет назад, и Георгий Андреевич признавался, что до сих пор не свыкся с новой датой.

— Ах, мог бы хотя на праздники остаться дома! — ругалась жена на мужа. — Отметили бы с родственниками, как полагается приличным людям.

— Вот именно, что я предлагаю нашему племяннику провести выходные с удовольствием, — ответил Гоша. — Ну, пойдёшь? Таверна то неплохая, недавно открылась.

— Спасибо, но у меня другие планы, — произнёс Лотар с напыщенной вежливостью. Вильгельм, подглядывая на воспитанника, молча кивнул, не давая соврать.

И Лотар с огромным облегчением вышел из дома, оставив родственников в полном недоумении. Перед тем, как пойти на это дело, юноша долго пребывал в сомнениях. Ворошился на кровати, не найдя удобной для сна позы, смотрел в окно в попытках успокоить разум. Снова и снова брался за перо, чтобы написать родным…

Не получалось. Или не хотелось? Лотар не стал мучить собственное эго в поисках ответа. Но сегодня, когда появился шанс утолить любопытство перед другим вопросом, терпеть он был в не силах. Неважно, насколько человечным он будет казаться в глазах других людей — этот солнечный январский день, первый в 1722 году от Рождества Христова, он посвятит вылазке за окружные стены красного особняка в Лефортово.

Прусский юноша не мог понять, почему его тянет исследовать дом на той улице, невидимые мистические силы то или небесная воля — любопытство всегда оказывалось выше голоса разума, запрещавшего переходить границу двора. В первый раз, когда он решился проделать задуманное в ночи, ему помешала травма ноги. Зато сегодня погода умеренно прохладная, приятно ласкающая кожу. Снег, наконец, прекратил своё сошествие на землю, как бы намекая, нет дня прекраснее, чем это январское утро.

Через десять минут он стоял у запертых дверей во двор красного особняка. Сторожевых собак, что там, людей не виделось издалека, лишь безмолвные змеиные статуи смотрели на Лотара, казалось, осуждающе. «Видения, навеянные страхом и волнением», — решил он, залезая на старый дуб рядом с оградными стенами. Сдирая кожу на ладонях, он забирался выше и выше, к высоте, где дом выглядит подобно настоящему божественному чуду, снизошедшее на землю. Изображения страшных мифических зверей на фасаде здания придавали дому загадочности, фонтаны и парящие клумбы в виде острых шпилей — строгости, а многочисленные белые колонны, держащие крышу дома по бокам словно А́тлас — небосвод, навеивали дух далёкой древности. Убранный с дорожек снег удобно образовал сугроб рядом с ограждениями, потому приземление с высоты не стало очередным испытанием. Зато следующая цепная реакция — катание с вершины снежной горы — совершенно не входила в юношеские планы, он глотал снег целыми фунтами, не в силах произнести слова проклятия в сторону законов природы…

— Черти вас побрали бы! — вырвалось на родном прусском, когда Лотар остановился у подножья сугроба, опущенный лицом в землю. Тёмная туча накрыла его с головой, холод и гнев смешались в сердце, когда он выплюнул непонятную субстанцию во рту…

Прямо под ноги человеку, возвышавшемуся перед ним.

— О, да, быть забранным чёртом — достойный конец!

Лотар мгновенно узнал этот голос, лёгкий и звучный, как струны лиры в руках искусного музыканта. Солнце ослепляло вид снизу вверх, но рубиновые волосы мерцали как подлинные драгоценные камни.

— Господин Адриан! Это не то, о чём вы подумали…

— А ты, получается, угадал, о чём я подумал?

— Нет! Но на вашем месте, я решил бы, что…

— Да-а-а?

— На самом деле я хотел вернуть вам трость, — пискнул Лотар оправдание, первое пришедшее в голову. Адриан добродушно рассмеялся, а затем протянул юноше руку в перчатке, помогая подняться. Тогда Лотар с удивлением осознал, что они спокойно общаются на прусском языке и не испытывают проблем с переводом…

— Жаль, ты забыл взять трость с собой, — и каким-то заботливым движением Адриан стряхнул снег с каштановых волос прусского наследника. — Слуги часто рассказывают мне про некого мальчишку, засматривающегося на дом, как жадно сияют его глаза, будто пожирают кирпич за кирпичиком… Я хотел бы подойти к нему и сказать, что для светлых умов двери всегда открыты, стоит позвонить в колокольчик у главных ворот. Но слова излишни, когда тяга к знаниям у молодых людей застилает глаза.

— И туманит рассудок, — добавил Лотар, почёсывая затылок.

— Верно подмечено, — кивнул Адриан. — Замёрз?

— Да, немного…

— Ну, пройдём в дом, согреешься.

Зайдя в красный особняк, они разулись и сняли верхнюю одежду в прихожей — слуга тут же появилась с халатом и одела один на незваного гостя. Лотар не успел заметить человека, который положил перед вошедшими домашние туфли, чтобы ступать по ковру с повышенным удобством.

— Господин, вы никому не расскажите о моём… проникновении? Я имею в виду в Академии. Если бы я знал, что этот особняк в вашем владении…

— Конечно, никто не узнает, — беззаботно ответил Адриан. — До тех пор, пока ты сам не захочешь, чтобы узнали.

Восхитительная гостиная, украшенная гобеленами с вышитыми гербами знатных домов, картины с библейскими и мифическими сюжетами, парадная лестница на верхние этажи. И красные, ярко-красные ковры на позолоченной плитке…

— Вообще-то я хотел тебя познакомить кое с кем, — Адриан вдруг улыбнулся. Улыбнулся так, как мог улыбаться он один, по-лисьему, пугая и внушая радость одновременно. — О, ошибся, вы уже знакомы. Но не солгу, если скажу — второе знакомство подаётся под совершенно иным соусом, будто пробуя в первый раз!

По лестнице спускалась девушка в кружевном, пышном платье. Длинные чёрные локоны развевались позади, пока она стремительно пересекала ступеньки. И каждый шаг отзывался ударом в груди Лотара...

— Марта? — мгновенно узнал он её красивое лицо. Девушка хлопала ресницами так быстро, словно взлетая от радости встречи.

— Рад, что вы встретились где-то помимо Академии, — произнёс господин Адриан по прозвищу Хитрейший, взяв девушку за ладонь и оставив на ней нежнейший поцелуй. — Марта Михайлова, по отцу — Петровна, неузаконенная дочь императрицы Екатерины Романовой, жены императора Российской империи. Марта, покажешь другу внутреннее убранство особняка? Кстати, мне не пришлось приглашать мальчишку в гости — он как-то сам справился.

— С удовольствием, — поклонилась девушка и взяла Лотара за руку. — Я очень давно просила этой встречи у наставника.

***

— Хозяйка, налей ещё кружку!

На удивление прусского наследника пиво в местной таверне оказалось более, чем сносным за столь низкую цену. Правда, Лотар предпочитал сладкое вино, желательно, красное, налитое за счёт заведения. А после того, что он узнал и увидел у господина Адриана Хитрейшего, он больше всего нуждался в бокале крепкого алкоголя и надолго забыться в его содержимом.

— Ну, как тебе? — Георгий Андреевич сопровождал юношу в каждом походе до таверны. Возможно, потому что часом позже Лотар помогал пьяному дяде добраться домой.

— Душу продал бы за бокал каберне, — пробурчал племянник.

— Э, никаких богохульных выражений! Хотя бы не так громко.

В тот день Лотар не заметил резкого исчезновения хозяина дома. «Адриан знал, что я приду, потому что… хотел этого? И что за игру затеял господин… Кто он такой?» — вопросы без ответа, которые волновали его душу не меньше, чем острая потребность в вине. «Если Марта — правда дочь императрицы, то зачем говорить о том мне? Разве это не тайна, цена знания которой — отрубленная голова?». И спустя несколько недель, неважно, был ли Лотар трезвым или уже нет, он снова и снова вспоминал пронзающий по самое нутро взгляд лилового глаза Адриана…