Прогулки с котом. Итальянский альбом

– Вглядись в это лицо, – кот заметно понизил голос. – Искусствоведы называют его «Портретом Антонио Броккардо». Посмотри на изгиб его губ. Едва приметная, меланхоличная улыбка. Кажется, что парень улыбается своим мыслям, но его глаза полны затаённой, глубокой грусти. Джорджоне первым в Венеции научился писать не просто парадные маски, а живую, ранимую человеческую душу.

– Откуда ты всё это знаешь? – в очередной раз поразился я.

– Я годами незаметно ночую в этих залах, – он снисходительно повёл ухом. – Смотри и впитывай. Именно из этих мягких венецианских полутонов и психологических улыбок Джорджоне и Леонардо да Винчи чуть позже выведут совершенно новый язык европейской живописи. Но это уже совсем другая история. Пошли к выходу, у меня от этих шедевров разыгрался зверский аппетит.

Мы вышли из дверей Галереи Академии, когда полуденное солнце поднялось уже совсем высоко, окончательно разогнав утренний туман. Кот лениво щурился на яркий свет и казался немного уставшим от роли профессора искусствоведения.

– На сегодня с академической живописью хватит, – решительно заявил он. – Передоз прекрасного вреден для пищеварения. Вечером, если у тебя ещё останутся силы, сходим в Скуолу Гранде-ди-Сан-Рокко. Там Тинторетто устроил настоящий мистический театр из библейских сцен. Но сначала – обещанный обед.

– Договорились, – я осторожно погладил его за ухом, и он, к моему удивлению, не стал отстраняться. – Спасибо тебе, кот. Ты открываешь мне Венецию с такой удивительной стороны, о которой не пишут ни в одном глянцевом путеводителе.

– Путеводители пишут для тех, кто умеет только смотреть, но совершенно не умеет слушать, – кот высокомерно усмехнулся. – А ты слушать умеешь. Поэтому мы с тобой и ладим. И запомни на будущее, что настоящая Венеция никогда не заканчивается на парадной площади Сан-Марко. Она чутко прячется в каждой трещине старой кирпичной кладки, в каждом загадочном мазке на холсте и в каждом моём довольном мурлыканье.

Он вальяжно направился вглубь тенистого переулка, а я поспешил за ним. Раскалённый город ждал. И новый мистический вечер в компании «Божественного безумца» Тинторетто был уже совсем не за горами.

– Ну что, отдохнул? – спросил кот, когда мы после обеда вышли на набережную. – Тогда идём в Скуолу Гранде-ди-Сан-Рокко. Там тебя ждёт Тинторетто. Но предупреждаю сразу: это не унылый музей, это грандиозный театр одного художника. И он там – главный режиссёр, сценарист и декоратор.

Мы перешли мост и остановились перед величественным, ослепительно белым мраморным фасадом, усеянным колоннами.

– Венецианцы не поскупились на этот роскошный парадный фасад, – кот иронично прищурился. – Но поверь, вся эта внешняя помпезность ничто по сравнению с той бурей, что бушует внутри. Тинторетто писал картины как мизансцены. Свет там падает так, что ты сам мгновенно проваливаешься внутрь действия. Идём.

Внутри первого, Нижнего зала было полутемно. Немногочисленные туристы бродили, задрав головы к потолку, но кот решительно повёл меня вверх по монументальной парадной лестнице.

– Начнём со второго этажа, – скомандовал он. – В Главном верхнем зале нас ждут «Медный змий» и библейские пророки. Но ты смотри не только на библейские сюжеты. Вглядись, как бешено Тинторетто играет с анатомией. У него человеческие тела вырываются из рам, изгибаются в падении, словно они вот-вот выпрыгнут с холста прямо на эти мраморные полы.

Я поднял глаза на потолок, и в памяти тут же всплыл наш с котом разговор.

– Это тот самый потолок, куда он тайно ночью водрузил свою готовую картину вместо эскиза? – тихо спросил я.

– Он самый, – довольно мурлыкнул кот. – Вон она, в центре – «Святой Рох во славе». Заказчики тогда знатно побесились, но шедевр оставили. А теперь пошли в соседнюю комнату Альберго. Я покажу тебе то, ради чего сюда едут со всего мира.

Мы шагнули в боковой зал, и я буквально замер. Огромное «Распятие» занимало всю стену целиком – двенадцать метров живой экспрессии. Клубящаяся темнота, резкие вспышки света, кони, лестницы, веревки и палачи. Казалось, художник запечатлел на холсте не статичный момент, а яростное движение целой эпохи.

– Смотри в самый центр, – кот приподнял переднюю лапу. – Спасителя только-только подняли на кресте. Его фигура буквально источает божественное свечение. А вокруг – абсолютная житейская суета. Одни равнодушно бросают кости на одежду, другие бьются в истерике, третьи – просто проходят мимо по своим делам. Тинторетто гениально показал, что даже в момент величайшей космической трагедии обычная жизнь не останавливается ни на секунду. Всё как в самой Венеции, где вокруг бушует чума, плетутся заговоры, рушатся империи, а карнавал на площади идёт своим чередом.

Я присмотрелся к правому краю картины, выискивая детали в тени.

– А сам художник здесь есть?

– Разумеется, – усмехнулся кот. – Яростный Тинторетто всегда оставлял своеобразную подпись. Вон там, у самого подножия креста, среди скорбящих, он написал самого себя – сурового, сильного мужчину с окладистой бородой. Он пристально смотрит прямо на нас сквозь толщу веков. Как будто безмолвно спрашивает: «Ну что, приятель, ты хотя бы теперь понял, ради чего всё это было создано?».

Мы долго стояли в тишине. Кот чутко не торопил меня, давая времени и пространству уложиться в сознании. Наконец он тихо произнес:

– А теперь посмотри ещё раз наверх, на «Святого Роха во славе». Помнишь, я рассказывал, как Тинторетто тайно закрепил это полотно на потолке? Старая монастырская легенда гласит, что когда один из доминиканских братьев упрекнул мастера: «Ты изображаешь святого заступника слишком приземлённым, слишком человечным!», яростный Паоло отрезал: «Я пишу его ровно таким, каким он и был. Истинная святость – это не отрешённый взгляд в небо. Это деятельная любовь к людям, даже когда они смердят от чумных язв».

– Прямо так жестко и сказал? – невольно улыбнулся я.

– Он вообще никогда не отличался светскими манерами, – кот сладко потянулся всем телом. – Но крутой нрав не мешал ему создавать великие шедевры. Пойдём, я покажу тебе ещё одну удивительную вещь.

Мы спустились обратно в Нижний зал и подошли к огромному холсту «Благовещение».

– Смотри, – кот указал ухом на фигуру Марии. – Никакого привычного смирения. Она буквально вздрагивает от шока. А архангел Гавриил не сходит плавно на облаке, а влетает в комнату как настоящий ураган, круша ветхую кирпичную кладку! Это не благочестивая, застывшая сцена из школьного учебника. Это живой, драматичный и пугающий прорыв божественного в реальный мир. Искусствоведы говорят, что Тинторетто, создавая этот вихрь, неосознанно вложил в лицо Марии смутное предчувствие великой скорби. Пройдет всего несколько лет, и его собственная любимая дочь Мариэтта, его главная помощница в мастерской, тяжело заболеет и угаснет у него на руках. Из этого страшного отцовского горя родится его финальная, почти чёрная «Тайная вечеря» в Сан-Джорджо.

– Откуда тебе вообще известны такие интимные подробности? – тихо спросил я, поражённый его осведомлённостью.

– Я живу в этой лагуне уже не первый век, – кот загадочно сощурил свои изумрудные глаза. – В том смысле, что мои предки обитали в этих кварталах. И бережно передавали подслушанные истории из поколения в поколение. Мы настоящие и единственные хранители подлинной памяти этого города.

– Хочешь сказать, твои прадеды лично мяукали Тинторетто?

– Ну, не лично ему, – ухмыльнулся кот. – Но они определённо грелись на залитых солнцем подоконниках его мастерской в районе Каннареджо. И очень внимательно запоминали каждый взмах его кисти. Ладно, на сегодня откровений более чем достаточно. Твоя человеческая голова уже явно переполнена духом Ренессанса. Пора на воздух.

Мы вышли на улицу. Стремительно вечерело, и кирпичные стены Скуолы окрасились в густой багровый цвет. Кот по-хозяйски устроился на истёртых мраморных ступеньках и заворожённо посмотрел на угасающий закат.

– Мне кажется, – тихо сказал я, присаживаясь рядом, – я сейчас чувствую себя так, будто побывал вовсе не в музее, а на иммерсивном спектакле. Где каждая картина как живой актёр, а режиссёр этого безумия – Тинторетто.

– Так оно и есть, – одобрительно кивнул кот. – Старик Паоло и был прирождённым режиссёром. Только вместо подмостков у него была стена, а вместо живой труппы – холст и масло. Причём он обожал зашифровывать в своих постановках потрясающие визуальные фокусы. Например, в своей финальной, совершенно мистической «Тайной вечере» в соборе Сан-Джорджо-Маджоре он превратил священное событие в полумрак обычной венецианской таверны. И сам спрятался на картине в образе обычного бородатого слуги, убирающего со стола посуду. А из дыма масляного светильника там сотканы настоящие призрачные ангелы.

– Как невероятно! А ты покажешь мне эту картину?

– Обязательно, – кот сладко зевнул, обнажив острые клыки. – Но точно не сегодня. На сегодня программа-максимум выполнена, впереди – заслуженный ужин и отдых. А вот завтра, если не побоишься, мы отправимся в Ка' Реццонико. Там тебя ждёт галантная и порочная Венеция восемнадцатого века. И очень любопытная загадка в виде портрета, тайну которого до сих пор никто не может разгадать.

– Что ещё за портрет? – заинтригованно спросил я.

– Увидишь, – кот загадочно промурлыкал, жмурясь на первые вечерние огни. – Только приготовься к тому, что в залах этого огромного палаццо водятся не только картины, но и самые настоящие привидения.

– Привидения? В музее? – я недоверчиво улыбнулся.

– А ты наивно полагал, что в таком старом и сыром городе нет призраков? – кот плавно поднялся на лапы и расправил хвост. – Ещё как есть! Некоторые из здешних аристократов заказывали свои портреты при жизни, безумно не желая стареть, а потом просто наотрез отказались умирать. Теперь их неприкаянные души в масках-баутах веками бродят по пустым залам среди зеркал и гобеленов. Но ты не дрейфь, я буду рядом. Призраки покойных патрициев никогда не связываются с котами. Нам они не указ.

Мы не спеша зашагали в сторону светящихся вывесок вечерних тратторий. И я окончательно поймал себя на мысли, что эта ускользающая Венеция уже никогда не перестанет меня удивлять. Особенно когда твоим проводником выступает ироничный чёрный кот, который, кажется, лично знаком со всеми тайнами этой лагуны.

– О чём кот расскажет дальше? – негромко переспросил я сам себя, когда мы устроились вечером за угловым столиком в маленькой траттории у канала.

Кот, увлечённо занятый нежным рыбным филе, на секунду поднял голову и сладко облизнулся.

– О том, о чём ты сам панически боишься спросить, – загадочно промурлыкал он. – О венецианских призраках, зловещих масках и тайнах, которые этот город веками ревностно скрывает даже от своих старожилов.

– Ты ведь обещал мне рассказать про портрет-загадку в Ка' Реццонико, – напомнил я.

– Ах, этот... – кот понимающе сощурился. – Ну что ж, завтра с утра туда и отправимся. Только сразу предупреждаю, что этот грандиозный палаццо – далеко не самый любимый маршрут у массовых туристов. И это к лучшему. Потому что в его пустынных зеркальных залах до сих пор можно внезапно встретить... кое-кого лишнего.

– Самое настоящее привидение?

– Ты слишком нетерпелив, – кот вальяжно отодвинул пустую тарелку. – Но раз уж у тебя так загорелись глаза, слушай.

Мы покинули тратторию, когда окончательно стемнело. Венеция зажгла тусклые вечерние фонари, и вода в каналах мгновенно стала чёрной и густой, как чернила каракатицы. Кот уверенно шёл впереди, ни разу не оглядываясь.

– Ка' Реццонико, – начал он, лавируя между тенями палаццо, – это колоссальный барочный дворец прямо на Гранд-канале. Его строила невероятно богатая семья купцов, которая в итоге дала миру не просто какого-нибудь очередного дожа, а целого Папу Римского – Климента Тринадцатого! Сейчас внутри воссоздан роскошный музей восемнадцатого века с резной мебелью, стопудовыми люстрами из муранского стекла и карнавальными костюмами... И, разумеется, живопись. В одном из дальних залов висит камерный портрет юной девушки в нежно-голубом шелковом платье кисти мастера Пьетро Ротари.

– И какая у него история?

– В том-то и фокус, что подлинное имя этой девицы не зафиксировано ни в одном документе, – кот остановился у подножия горбатого каменного моста. – Старинная легенда гласит, что художник безумно влюбился в свою случайную натурщицу – нищую сироту, которую он встретил дождливым вечером на набережной. Он исступлённо писал её три месяца, а как только поставил финальный мазок – она бесследно исчезла. Словно в воду лагуны канула. А спустя годы в одной из комнат этого дворца случился сильный локальный пожар. И испуганные слуги клялись, что в самом очищающем пламени они отчётливо видели призрачный силуэт той самой девушки в голубом. Она просто стояла посреди огня у окна и загадочно улыбалась.

– А что стало с самим влюблённым художником?

– Разумеется, он сошёл с ума, – кот тяжело вздохнул. – До конца своих дней он был не в силах писать кого-то другого. По памяти воспроизводил одну и ту же полупризрачную улыбку, один и тот же пронзительный взгляд. Говорят, он так и умер прямо за мольбертом. А тот самый первый, оригинальный портрет теперь висит в Ка' Реццонико. И некоторые особо впечатлительные смотрители музея утверждают, что в зависимости от освещения выражение лица и улыбка на холсте... неуловимо меняются.

– И ты сам в это веришь? – заворожённо спросил я.

– Кот иронично ухмыльнулся. – Когда я был совсем юным и тайно обитал в пустующих залах этого палаццо (только не спрашивай, как я туда пролезал), я лично видел, как в районе двух часов ночи рама этого портрета вдруг слабо засветилась странным голубоватым сиянием. И девица на холсте... совершенно отчётливо моргнула своими нарисованными ресницами.

– Ты сейчас шутишь, чтобы меня напугать?

– Коты никогда не шутят о потусторонних вещах, – важно и строго отрезал мой пушистый гид. – Во всяком случае, в этом городе. Но ты не дрейфь, днём её дух крепко спит, как и положено благопристойным венецианским призракам. Пошли в отель, пока нас не сцапал ночной патруль.