Прогулки с котом. Итальянский альбом

Константин Боттé

Прогулки с котом. Итальянский альбом

Глава 1

ПРОЛОГ

Итальянская речь лилась из динамиков, заполняя комнату кинематографичным теплом. На экране Адриано Челентано в сотый раз лукаво улыбался Орнелле Мутти. Я сидел в полумраке, пытаясь поймать губами непривычные, округлые звуки чужого языка. Италия была моей тайной влюбленностью – далекой, книжной и пока совершенно недостижимой.

– Зачем ты крутишь одно и то же? Ещё и на языке, который не знаешь? – раздался вкрадчивый голос.

Я вздрогнул. На подоконнике открытого окна, откуда тянуло ночной прохладой, сидел угольно-черный кот. Его глаза горели янтарным светом, отражая мерцание монитора. Он выглядел так, будто соткался прямо из мартовских сумерек.

– Это фильмы моей юности, – ответил я, почему-то не удивившись говорящему гостю. – Тогда я смотрел их в русском дубляже, а теперь пытаюсь приобщиться к оригиналу. Расслышать настоящую Италию. Может быть, когда-нибудь я смогу её понять. И заговорю.

– Чтобы заговорить, нужно открывать рот и общаться с людьми, а не гипнотизировать экран, – проворчал кот, изящно усаживаясь на лапы. – Я ведь помню тебя. В школе, когда француженка вызывала тебя к доске, ты мог связать пару фраз в рассказ. В университете вовсю переводил и пересказывал. Ты понимал язык, потому что им пользовался.

Кот лениво зевнул и продолжил:

– А в аспирантуре? Ты же днями сидел с английским учебником, путал произношение на манер французского, но упрямо пытался говорить с однокурсниками. И тебя понимали! А теперь, без живого общения, ты похоронил и французский, и английский. Но с упорством безумца штурмуешь итальянский, заучивая реплики Челентано. Это путь в никуда. Сидя в этой комнате, ты никогда не заговоришь.

– Ты прав, старина, – вздохнул я, глядя на экран. – Но у меня здесь нет собеседников. А мелодия этого языка… она как песня. Я ведь учу эти фразы не просто так. Я верю, что в нужный момент, проходя по солнечной улице Вероны, Венеции или Бергамо, я встречу прохожего. Он улыбнется и спросит: «Come stai?». И я отвечу ему не как иностранец по словарю, а легко, по-актерски: «Милый друг, я так рад, что вы обратились ко мне. Не хотите ли выпить по чашечке эспрессо и пообщаться?».

Кот прищурился, в его глазах блеснула странная, почти человеческая насмешка.

– Красивая картинка. Но Верона не придет в твою комнату, мечтатель. Музыка языка рождается на родине языка. И если ты действительно влюблен, почему ты всё ещё здесь? Чего ты ждешь? Пока экран телевизора станет прозрачным?

Его слова ударили наотмашь. «Чего я жду?» – эхом отозвалось в голове. Действительно, почему я храню эту любовь в коробке воспоминаний и чужих фильмов, вместо того чтобы просто купить билет?

– Значит, нужно ехать? – тихо спросил я, повернувшись к окну.

Подоконник был пуст. Черный кот исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь легкое колыхание шторы и едва уловимый запах южной ночи,.

Я улыбнулся и впервые в жизни открыл сайт авиабилетов. Мечтам суждено сбываться. А в том, что мы еще встретимся с этим ворчливым критиком где-нибудь на улочках Тосканы, я почему-то не сомневался.

Итак, впереди у меня есть целый месяц отпуска. В путь.

День первый. Кампо Сан-Бартоломео и памятник Карло Гольдони, Площадь и собор Сан-Марко, Прогулка по Гранд-каналу, Дворец дожей, Мост Вздохов, Библиотека Марчиана, Колокольня Сан-Джорджо Маджоре

Действительно, чтобы понимать итальянский язык, нужно познакомиться с самой Италией поближе. И вот я в Венеции. Свернув с площади Сан Марко я очутился на небольшой площади, центр которой украшал памятник на постаменте. Вокруг ходили люди, суетливо рассматривая вековые камни.

– Это Кампо Сан Бартоломео, – услышал я рядом собой знакомое мурлыканье, непонятно откуда появившегося черного кота.

– Ты откуда здесь? – удивленно спросил я.

– Я теперь буду тебя сопровождать. У кого ты сможешь что-то узнать, не зная языка? Надежда, что ты встретишь русскоязычного туриста имеет большие шансы. Но кто тебе расскажет обо всём, что ты видишь. Пока не заговоришь по-итальянски, я буду рядом.

– Ну что ж. Теперь ты будешь моим визави, – с улыбкой проговорил я. – Кому посвящен этот памятник?

– Это Карло Гольдони. Его ещё считают «Итальянским Мольером». Очень известный венецианский драматург. Помнишь комедию «Слуга двух господ»? В постановке Марка Захарова ещё Константин Райкин привил русскоязычной публике неправильное ударение в названии города Бéргамо, он пел Бергáмо. Вот так по неправильному произношению и узнают русскоязычных туристов, – усмехнулся кот.

– Интересная история. И кто увековечил его?

- Ты совсем не интересуешься искусством… Антонио Де Дзотто, - проворчал кот. – Пойдем, я расскажу тебе ещё много об Италии.

Мягкими шагами мой черный друг пошёл вперёд. «Ну вот, – подумал я, – теперь я не одинок среди толпы». И я медленно пошёл за котом.

– А это что за колонна со львом? – спросил я, когда мы вышли на площадь.

– Темнота, – вздохнул кот, – площадь как называется?

– А, это я знаю. Площадь святого Марка.

– Вот, уже неплохо, – ухмыльнулся кот. – У всех канонических евангелистов есть свой символ, являющийся частью христианской иконографии тетраморфа. Марк символизируется как лев, Лука как телец, а Иоанн как орёл. Эти образы, заимствованные из видений пророка Иезекииля, и отражают различные аспекты личности и послания каждого евангелиста.

– Интересно, интересно, – воскликнул я. – Стало быть, в песне по золотой город поётся про евангелистов?

– Про них. А сам «Город золотой» и есть Рай. Слова «Города» написал Анри Волохонский, а музыку Владимир Вавилов. Правда он не афишировал авторство, так как песня носит религиозный характер, а в советское время это было неприемлемо, поэтому, он выдал её за произведение Франческо да Милано, итальянского лютниста эпохи Ренессанса 16 века.

– Понятно, – задумчиво протянул я, – но как мне помнится, евангелистов было четыре.

– Четыре, – кот присел на камень. – Четвёртым был Матфей. Его ассоциируют с человеком или ангелом, символизируя человеческую природу Христа и его родословную.

– Как я понимаю, в этом соборе есть мощи апостола Марка?

– Ты правильно понимаешь, – промурлыкал кот. – Он относится к числу апостолов от семидесяти, то есть учеников, посланных Иисусом Христом. А ещё, он был учеником и последователем апостола Петра и спутником апостолов Павла и Варнавы в их миссионерских поездках.

– А мощи остальных евангелистов здесь тоже есть? – Спросил я с надеждой увидеть всё и сразу.

– Нет, их мощи в других местах. Попозже я их тебе покажу. А пока, пойдем посмотрим, где покоится Марк, – ответил кот и мы медленно зашагали к собору Святого Марка.

– Не забудь заплатить за вход и не фотографируй открыто – промурлыкал кот, когда мы вошли в собор Святого Марка – здесь ходят специально поставленные люди, которые запрещают съёмку.

Купив билет, я прошёл к месту, где обычно в православных храмах находятся Царские Врата, коих в соборе не оказалось.

– В католических храмах нет Царских врат, потому что отсутствует такая архитектурная и богослужебная традиция, как иконостас, который разделяет алтарь и основное пространство храма в православной церкви – услышал я мурлыкающий голос кота.

– И с чем это связано? – удивленно спросил я.

– Это связано с различиями в богослужебных традициях. В православной традиции иконостас с Царскими вратами служит символическим разделением земного и небесного мира, а также скрывает от глаз прихожан тайну литургии до момента совершения Таинства Евхаристии. А в католической литургии такая роль символического разделения не является первостепенной, поэтому и нет иконостаса, который, в свою очередь, является основой для появления Царских врат. Вместо икон, в католической традиции больше внимания уделяется скульптурам, фрескам и алтарным образам – пояснил кот. – теперь заплати ещё вон у той калитки и сможешь пройти мимо главного алтаря, под которым в крипте хранятся мощи св. Апостола и Евангелиста Марка.

– так вот где он похоронен – в задумчивости произнёс я.

– Ну, не совсем, – вздохнул кот. – Мощи евангелиста Марка хранятся в нескольких местах. Здесь, в соборе их главное место. Они были привезены в Венецию из Александрии в 828 году венецианскими купцами Буоно и Рустико. Мусульмане в IX веке стали разрушать христианские храмы, перестраивая их в мечети. Поэтому купцы хитростью вывезли тело святого, спрятав его на корабле под свиными тушами, чтобы пройти таможенный досмотр: мусульмане ведь не прикасаются к свинине. Сейчас глава святого Марка остаётся в церкви его имени в Александрии, а часть мощей в 1968 году Ватикан передал в собор Святого Марка в Каире. А теперь давай зайдём за престол, и я покажу тебе «Золотой алтарь» с иконами византийских мастеров.

– Ну что ж, – промурлыкал кот, когда мы обогнули главный алтарь, – сейчас ты увидишь то, ради чего многие едут в Венецию, даже не зная об этом. Точнее, думают, что едут ради площади Сан-Марко, гондол и мороженого, а на самом деле подсознательно – ради него, ради Золотого алтаря.

Мы повернулись к тыльной стороне престола и остановились перед массивным алтарным образом, который в полумраке собора сиял так, будто внутри горела тысяча свечей. Я попытался разглядеть детали, но глаза разбегались.

– Это и есть Золотой алтарь? – спросил я шёпотом, потому что в соборах всегда хочется говорить тихо, даже если вокруг толпы туристов.

– Не «это», а «тот самый», – поправил кот. – Pala d’Oro его настоящее имя. Венецианцы не любят пафосных названий, поэтому окрестили этот шедевр просто «Золотой пластиной». Но золота здесь больше, чем в любой другой церкви Европы, не считая, может быть, сокровищницы какого-нибудь безумного короля.

Я приблизился. Алтарь оказался не просто золотым. Он был усыпан тысячами драгоценных камней, эмалей, миниатюр. Каждый сантиметр мерцал, переливался, рассказывал какую-то историю.

– Сколько же здесь камней? – выдохнул я. – Не сосчитать…

– Отчего не сосчитать? Ювелиры всё пересчитали, – кот потянулся и зевнул, демонстрируя полное равнодушие к ценностям. – Здесь ровно две с половиной тысячи драгоценных камней и жемчужин. И сто восемьдесят семь эмалевых пластинок с библейскими сценами. Но ты смотри не на блеск, а на историю.

– А какая у него история? – спросил я, чувствуя себя студентом на экзамене, которому кот решил устроить внезапную проверку.

Кот уселся на мраморный пол, обвил хвостом лапы и начал медленно повествовать, как хороший лектор:

– Всё началось в Константинополе, ещё в десятом веке. Венецианский дож Пьетро Орсеоло заказал местным мастерам первую золотую пластину с эмалями для собора. Но потом, в 1105 году, дож Орделафо Фальеро решил, что Венеция не хуже Византии, и потребовал расширить алтарь, добавив новые эмали и камни. А через сто лет крестоносцы слепого дожа Энрико Дандоло разграбили Константинополь. Сам Дандоло остался там навсегда и похоронен в Святой Софии, но галеоны с трофеями пришли сюда. И уже следующий дож, Пьетро Дзиани, встроил награбленные византийские эмали в общую конструкцию. Венеция тогда не стеснялась – что понравилось, то и брала.

– То есть алтарь – это трофей? – удивился я.

– Не совсем, – кот прищурился. – Скорее, свидетельство того, что Венеция объявила себя законной наследницей великой империи. В 1204 году они вывезли оттуда не просто камни, а иконы, мощи, частички святынь из монастыря Пантократора. Позже всё это объединили в роскошную готическую раму. Так что, если присмотреться, там есть кусочки византийской души. Но, – кот вздохнул, – сейчас там больше венецианской спеси.

Я попытался рассмотреть сюжеты на эмалях. Кот, заметив мои попытки, подсказывал:

– В центре, видишь, Христос Пантократор. Суровый, как и положено. Вокруг – архангелы, пророки и сцены из жития святого Марка. Его крещение, проповедь в Александрии и мученичество. А вот ту историю с купцами и свиными тушами на алтаре искать не нужно. Её венецианцы выложили в мозаиках при входе в собор. Здесь всё-таки чистая литургия.

– А почему он весь такой пёстрый? – спросил я, показывая на яркие цветные эмали.

– Потому что это византийская техника перегородчатой эмали, – ответил кот. – Золотая пластина разбита на маленькие ячейки, в них заливают стеклянную пасту – эмаль. Потом обжигают. И так сотни раз. Каждая пластинка – это дни работы. А теперь представь, что таких пластинок сто восемьдесят семь. И все они пережили века, пожары, грабежи. Наполеон, например, когда захватил Венецию, приказал ободрать с алтаря кучу драгоценных камней. Но сами эмали французы не тронули. То ли поленились выковыривать, то ли побоялись гнева святого. Бонапарт вообще знатно здесь погромил.

– А что, Наполеон и сюда добрался? – спросил я.

– А ты думал, он только Москву хотел сжечь? – усмехнулся кот. – Он упразднил Венецианскую республику, а собор из личной капеллы дожей превратил в обычный городской собор. По настоящему спасали алтарь уже в двадцатом веке во время второй мировой войны. Вот тогда его аккуратно разобрали на части, упаковали в ящики и вывезли подальше от бомб. Потом, когда пушки умолкли, собрали заново. Кое-какие камни, конечно, за века потерялись, но основные эмали находятся перед тобой.

Я долго стоял, вглядываясь в детали. Кот молчал, давая мне возможность прочувствовать момент. Наконец я спросил:

– А простые люди его когда-нибудь видели? В Средние века?

– Нет, – кот мотнул головой. – Он был закрыт специальной будничной завесой – деревянной картиной Паоло Венециано. Открывали алтарь только в большие праздники, да и то рассмотреть его можно было лишь издалека. Обычный люд видел только общее сияние. Считалось, что простой глаз не достоин лицезреть такую святыню. Только дож, только знать. А сейчас – пожалуйста. Купи билет и смотри.

– Ну и правильно, – сказал я. – Пусть все видят.

Кот встал, отряхнулся и направился к выходу.

– Ты ещё не устал? – спросил я.

Кот усмехнулся.

– Я устаю только от скуки. А здесь скучно не было. Кстати, если хочешь, в отдельном крыле покажу тебе сокровищницу собора. Там хранятся редчайшие реликварии, византийские чаши, облачения дожей. Это тоже интересно.

– Пойдём, – согласился я, бросая последний взгляд на сияющий алтарь.

Мы вышли из-за главного престола, и кот, обернувшись, добавил:

– Ты запомни главное: этот алтарь – не просто золото и камни. Это молитва. Застывшая, переливчатая, тысячелетняя. И когда его разглядываешь, он на тебя тоже смотрит. Как икона. Не зря же он здесь столько времени.

И мы вышли в центральный неф, где шумная толпа туристов уже не казалась такой чужой.

– Ну, раз ты такой любознательный, – промурлыкал кот, когда мы вышли из собора на залитую солнцем площадь, – давай для начала разберёмся, что мы уже видели, а куда нам предстоит заглянуть. Венеция – это не только базилика Сан-Марко и её алтарь. Это город, где каждый камень умеет говорить, если знаешь, кого слушать.

Я огляделся. Туристы толпились у колонн, голуби ворковали, оркестр у знаменитого кафе «Флориан» заиграл Вальс Бостон, а мой чёрный друг уселся на гранитный парапет и начал перечислять:

– Во-первых, Дворец дожей. Он прямо рядом. Ты знаешь, что такое «дворец дожей»? Нет, не просто красивое здание. Это была резиденция правителей Венецианской республики. И там есть своя тайна.

– Какая? – спросил я, чувствуя, что кот сейчас начнёт очередную лекцию.

– Мост Вздохов, – он махнул лапой куда-то в сторону. – Его называют мостом влюблённых, но на самом деле это тюремный переход. Из дворца, где заседал суд, в тюрьму. Вздыхали заключённые, когда в последний раз видели небо. А название придумали поэты. Но ты не переживай, туда пускают. Только долго стоять в очереди. И потом, если ты хочешь понять Венецию, надо не только на мосты смотреть, но и с воды её видеть. Гондола – это не для туристов, это для того, чтобы почувствовать, как здесь пахло веками: сыростью, рыбой, тайнами.

– А ты плавал на гондоле? – спросил я с улыбкой.

– Я в ней спал, – важно ответил он. – Однажды, когда гондольер отвернулся, я заскочил на борт. Но не будем отвлекаться. Что ещё? Дзекка – монетный двор. И библиотека Марчиана, где хранятся рукописи, которым по тысяче лет. Но для тебя, как для человека, который учит итальянский, самое важное – это не здания, а истории. Венеция полна историй.