Образцовая жена для мэра

Он подвел меня к одной из дверей и на мгновение замер.

«Ну все! Точно в спальню привел!» – пронеслось в голове. – «Все. Карьера врача окончена. Начинается новая: До смерти благодарна мэру“. Интересно, в медкарте это запишут как профессиональное выгорание“ или внезапное изменение специализации“?»

Одернула себя за эти мысли.

В его спине, в том, как опустились плечи, вдруг проступила нерешительность, абсолютно чуждая его образу. Потом он беззвучно повернул ручку и открыл дверь.

Комната была погружена в мягкий полумрак. Ночник в форме месяца слабо освещал пространство: стены, окрашенные в нежный персиковый цвет, были увешаны детскими рисунками – яркими, хаотичными пятнами солнца и неведомых зверей.

Игрушки аккуратно стояли на полках. А в центре комнаты, на довольно большой для ребенка кровати, лежал маленький комочек.

Я сделала шаг ближе. Девочка лет пяти спала, полностью накрыта теплым одеялом, сверху еще пледом. Ее сон был явно тревожным. Ее светлые, почти белые волосы, заплетенные в две растрепавшиеся косички, были влажными от пота и прилипли ко лбу и щекам.

Личико раскраснелось нездоровым румянцем, веки сомкнуты плотно, но под ними заметно бегали зрачки. Ее губы, сухие и потрескавшиеся, были слегка приоткрыты, и она дышала неглубоко, часто, с едва слышным хриплым посвистыванием на выдохе.

Одной ручкой она сжала плюшевую сову, ее крошечные пальцы время от времени вздрагивали.

Мельников стоял у порога, не смея войти дальше. Он смотрел не на меня, а на девочку, и в его глазах было что-то ужасающее – беспомощность, замешанная на чистом, животном страхе.

Когда он заговорил, его голос, всегда такой уверенный и ровный, прозвучал тихо, сдавленно и без всяких предисловий.

– Мне нужна ваша профессиональная помощь. У Ани у нее очень высокий жар. Она она не такая, как все. Обычные врачи они не понимают – Он запнулся, сглотнув, и его взгляд наконец встретился с моим. В нем была мольба, тщательно спрятанная за ширмой крайней необходимости. – Помогите ей.

Я не стала объяснять, что для этого существуют педиатры, врачи, которых можно вызвать на дом, что я, в конце концов, не совсем того профиля. Не стала.

Видимо это и был тот самый долг, та благодарность, которую я должна была отработать за его помощь с мошенницей.

Кивнула, сняла пиджак и положила его на стул у двери.

Если нужно всего лишь вылечить ребенка, то тут я справлюсь. Должна. Тут я, хотя бы, в своей стихии.

И, надеюсь, этой просьбой мы и ограничимся. Я наивная, знаю

– Прежде всего, ее не нужно было укрывать, вы сделали только хуже, – я подошла к кровати и раскрыла малышку, потрогала ее босые ножки, – и принесите теплые носки, у нее ледяные ноги.

– Выполняйте, – строго сказал Мельников кому-то за спиной.

Скоро у меня уже оказалась новая пара детских носков, которые я сама надела на спящего ребенка.

– Что произошло? – спросила я тихо. – В подробностях.

Мельников, стоя у изголовья, вкратце пересказал:

– Вчера после прогулки она стала вялой. Поднялась температура. Со слов няни. Уволил ее за халатность.

Говорил он сжато, сухими, отрывистыми фразами, но по тому, как дрогнула его челюсть на слове «уволил», было ясно – этому человеку еще не скоро простят ее оплошность.

В слабом свете ночника личико девочки казалось совершенно беззащитным. Я присела на край, осторожно положила ладонь ей на лоб. Кожа горела сухим, нездоровым жаром. И в этот момент она открыла глаза.

Большие, светлые, влажные от жара глаза сфокусировались на моем лице. Взгляд был мутным, неосознанным, проваленным куда-то в бред.

Она смотрела на меня несколько секунд, а потом ее губы, потрескавшиеся и сухие, дрогнули.

– Мамочка? Это ты?

Голосок был хриплым, тонким. И прежде чем я успела что-либо понять или ответить, она сорвалась с подушки и бросилась ко мне на руки, крепко, изо всех своих слабых сил, обвив мою шею.

Ее маленькое тело, горячее и легкое, прилипло ко мне, а лицо уткнулось в изгиб моей шеи.

Я ощутила прерывистое, горячее дыхание на своей коже и ее дрожь – мелкую, лихорадочную.

Замерла. Руки сами собой обняли ее, придерживая. Это был чистый, животный инстинкт – поддержать больного ребенка.

В голове пронеслось: она в бреду. Она меня не узнает. Ей просто нужна мать, которой нет рядом.

Я бросила взгляд на Мельникова. Он стоял, откровенно не зная, куда деться и что делать. На его обычно непроницаемом лице было написано столько беспомощной боли и растерянности, что он в эту секунду выглядел не всесильным и опасным человеком, а просто отцом.

– Тссс, – тихо прошептала я, одной рукой поглаживая ее влажную спину, а другой все так же придерживая. – Я здесь. Все хорошо, малютка.

Она что-то пробормотала мне в плечо, слова были неразборчивы, а потом ее хватка постепенно ослабла – силы кончились.

Малышка снова закрыла глаза, но теперь ее дыхание казалось чуть спокойнее, будто приступ паники прошел.

– Она она молчала целый год, – глухо произнес Мельников. – ее мать ее нет. Год назад умерла С тех пор она не сказала ни слова.

Я онемела. Кажется впала в ступор, куда более глубокий и серьезный, чем тот утром, когда сбила человека.

Слабо кивнула, не требуя объяснений. Мои профессиональные навыки наконец-то начали пробиваться сквозь шок. Нужно было действовать.

– Мне нужна теплая вода, чистое полотенце, детское жаропонижающее – то, что вы давали, – и ваша аптечка, если она есть, если нет, я вам напишу список лекарств, – сказала я деловым тоном, вставая. – И, пожалуйста, чашку чая для себя. Это может быть долгой ночью.

Он кивнул и вышел из комнаты, двигаясь с непривычной для него стремительностью.

Я осталась одна с девочкой. Уложила ее на постель. Снова прикоснулась к ее лбу, нащупала пульс на тонкой запястье – частый, нитевидный.

Мои мысли лихорадочно работали, отсекая эмоции, выстраивая алгоритм: сбить температуру, предотвратить обезвоживание, оценить симптомы, чтобы понять, с чем мы имеем дело. Это была моя территория. Здесь я знала, что делать.

Но на всякий случай, зная всю серьезность человека, чьей дочерью была Аня, я решила созвониться со своим братом. Придется выдернуть его ненадолго из отпускной неги и проконсультироваться. Он – лучший педиатр, которого я знаю. Он даст четкие рекомендации.

Мельников вернулся с подносом, на котором было все, что я просила, и даже больше – градусник, влажные салфетки, пакетик с какой-то травой. Он поставил поднос на тумбочку и замер в ожидании, словно солдат, готовый выполнить любой приказ.

– Спасибо, – сказала я, беря градусник. – Теперь мне нужно с ней поработать. Возможно, вам лучше подождать за дверью.

Он посмотрел на дочь, потом на меня, и в его взгляде шла борьба. Но в итоге он снова кивнул – коротко, резко – и вышел, прикрыв дверь.

Теперь в комнате были только я, тихое посвистывание дыхания ребенка и тиканье детских часов на стене.

Я глубоко вздохнула и начала работу. Долг, каким бы странным он ни был, нужно было отрабатывать. А впереди была долгая ночь.

6

Ночь тянулась медленно.

В тишине комнаты слышалось лишь прерывистое, хрипловатое дыхание Ани. Я сидела у ее кровати в удобном мягком кресле, периодически трогала ее лоб.

Евгений Степанович появлялся в дверях бесшумно. Он не задавал вопросов, только смотрел. Его молчание было весомее любых слов.

Властный, привыкший повелевать пространством вокруг себя, здесь он был беспомощен, и эта беспомощность делала его взгляд ледяным и невероятно напряженным.

После его третьего появления я, не отрывая глаз от девочки, тихо сказала:

– У нее растет обезвоживание, ей бы капельницу поставить.

Он кивнул и исчез.

Через полчаса в комнате появилась медсестра и уже готовила систему. Работала четко, без суеты. Таков был приказ.

Даже думать не хотела на что еще способен этот человек. Его решительные действия и приказы, которым подчинялись беспрекословно навевали на меня легкую панику.

Лекарства, жаропонижающие, казалось, не брали упрямую температуру малютки. Где-то в глубине шло воспаление, и мои знания, мой опыт упирались в стену.

Тогда я позвонила брату. Два часа ночи.

Он самый талантливый и бескомпромиссный врач, ответил с первого гудка, голос был ясным, будто он не спал.

– Слушаю?

– Ты так быстро ответил спасибо.

– Ты не так часто мне звонишь, так что я понял, что дело срочное. Рассказывай.

Я коротко, сухими медицинскими терминами, описала картину. Выслушал. Пауза.

– Попробуй сменить антипиретик, – сказал он. – Но не это главное. Ты ее слушаешь как заведующая или как врач у постели?

Его вопрос застал меня врасплох.

Я взглянула на Аню.

– Не понимаю.

– Отойди от протокола. Осмотри еще раз. Но посмотри как в первый день, когда не знаешь диагноза.

Я положила трубку. И сделала, как он сказал. Отбросила все, что думала, что знала. Заново. Осмотр при свете приглушенной настольной лампы был тщательным в своем внимании к деталям.

И тогда я нашла: небольшой отек миндалин. Не критично. Не страшно. Я взяла мазки. Сделала местную обработку, сменила тактику, ввела другой препарат.

Бедный сонный ребенок тихо постанывал, не желая слушаться, но я находила нужные слова, успокаивала ее, а после всего, когда капельница прокапала – усадила себе на колени и укачала.

К утру битва была выиграна. Ровно в шесть, когда за окном посветлело, я снова положила руку на лоб Ани. Кожа под пальцами была прохладной, влажной, но уже не обжигающей. Жар спал. Тридцать семь и два. Победа.

Она открыла глаза – мутные, но уже осознающие.

– Доктор – прошептала она. – Я хочу супчика.

Я только кивнула, не в силах вымолвить слово.

Вошел Мельников. Он посмотрел на дочь, на меня. Его взгляд задержался на моих, вероятно, запавших за ночь глазах.

– Спасибо, – сказал он тихо и просто. И снова стал мэром: – Вам кофе. И завтрак. Что еще?

– Суп для Ани, – ответила я, вытирая ладонью непрошеную влагу с щеки. – Легкий, бульон.

Он вышел.

Через несколько минут у нас уже был суп.

Когда наконец ребенку полегчало, я вышла из ее комнаты и прошла по дому, оглядела его заново.

Он был огромным и безмолвным, как мавзолей.

Я шла по бесконечным коридорам, и дом открывался мне с новой, незнакомой стороны. Какая-то неестественная пустота. Не пустота заброшенности, а стерильная, как в музее после закрытия.

Здесь было много людей, но все они были чужими.

Горничная, повар, и куча амбалов. Персонала было много, они заполняли пространство движением, но не жизнью.

А семьей были только Евгений Степанович и Аня. В этом огромном, пустом доме.

«Мама» – так назвала меня девочка в бреду.

Теперь это слово вернулось ко мне с другой силой. К горлу подступил ком. Сглотнула, стараясь взять себя в руки.

Я наслышана о смерти ее мамы. Все искренне переживали, соболезновали Мельникову – и как человеку, и как будущему мэру.

Казалось, весь город тогда носил траур вместе с ним. Но траур в городе кончился. А здесь, в этих стенах, он, похоже, превратился в перманентное состояние.

Я шла, не зная, что ищу. Наверное, самого Мельникова. Нужно было отчитаться о состоянии Ани, передать дальнейшие рекомендации, сказать, что я ухожу домой – моя работа выполнена.

Девочке нужен теперь только покой, уход и время. Но, проходя мимо полуоткрытой двери одного из кабинетов я внезапно услышала голоса и остановилась.

Голос Евгения Степановича был привычно ровным, властным, но в нем звучала усталость.

– все равно не понимаю. Ничего личного, Виктория. Но ваше предложение звучит, как бред.

Другой голос, женский, настойчивый, принадлежал, судя по всему, той, кого он назвал Викторией.

– Евгений Степанович, я все понимаю. В консервативном обществе образ «семьянина» повышает шансы на победу. Избиратели охотнее голосуют за того, кто «ценит традиционные ценности», а не за одинокого холостяка. Фиктивная жена создаст картинку стабильности.

– Как? Если она будет фиктивная?

– Это будет известно лишь вам! – голос Виктории стал напористей. – В регионе сильны патриархальные взгляды – и отсутствие жены трактуется как «чтото скрывает», «неправильный», «ненадежный». Фиктивная семья снимает этот вопрос.

Последовала пауза. Я застыла, чувствуя себя неловко от этого подслушивания, но не в силах сделать шаг.

– Мой рейтинг, – тихо, но четко произнес Мельников, – меня сейчас волнует меньше всего. У меня Аня заболела. Всю ночь температура под сорок. Ты это понимаешь?

– Я понимаю, что это ужасно, – в голосе Виктории зазвучала неподдельная, но деловая жалость. – И именно поэтому вам нужна победа. Нужен успех. Чтобы отвлечься. Чтобы все – и вы в первую очередь – видели: жизнь идет вперед. Она бы этого хотела.

Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым, несправедливым укором. Я услышала, как передвинули стул.

– Не говори за нее, – прозвучало ледяно. – И не используй это как аргумент. В политике.

– Это не политика, Евгений Степанович. Это факт. Красивая, грамотная, «идеальная» жена рядом может привлечь голоса женщинизбирателей, особенно в семьях с традиционными ролями. На встречах с избирателями, благотворительных акциях, визитах в школы или больницы «жена мэра» – это дополнительный персонаж: она общается с женщинами, детьми, раздает подарки, создает «теплый» образ семьи у власти.

Я уже хотела войти, постучать, даже дверь слегка приоткрыла, увидев Мельникова, сидящего за столом, а напротив него – двое. Женщина и мужчина.

Заговорил мужчина:

– Согласен с Викторией, она грамотный пиар-менеджер, лучший в стране. Евгений Степанович, вы почти год не появлялись на людях. Мы не можем построить кампанию человека, основываясь на ваших достижениях в руководстве холдинга.

– Разве хороший мэр – это не хороший управленец?

– Все верно. Но аудитория и избиратели не всегда понимают стратегию, многие из них даже предвыборные лозунги не читают. Им нужна картинка. Привычная. Фото и видео с «будущей супругой» дают больше контента для соцсетей и СМИ: не просто «кандидат выступил», а «кандидат посетил», а «трогательный момент с будущей супругой». Это увеличивает охват и лояльность.

Тишина.

Тяжелый вдох.

Евгений Степанович потер переносицу, будто этот разговор физически причинял ему дискомфорт.

– Так, ладно. И где же мне найти эту вашу «образцовую жену»? – спросил он, и его взгляд, случайно наткнувшись на меня в проеме приоткрытой двери, внезапно замер.

7

На каком-то интуитивном уровне, я почувствовала угрозу сделала шаг назад.

– Кто это? – спросила женщина лет сорока в строгих черных очках и с не менее строгим взглядом, от которого я вмиг почувствовала себя маленькой, незначительной и некомпетентной во всем.

Мельников устало вздохнул, поднялся и поправил галстук резким, торопливым движением.

– Это Людмила Дмитриевна Кораблева, заведующая детским хирургическим отделением городской больницы. И лечащий врач моей Анны.

Женщина слегка опустила очки на кончик носа и окинула меня взглядом, полным наставничества, который я хорошо помнила с детства, когда меня вызывали к доске для ответа на особенно трудный вопрос.

– Замужем? – поинтересовалась она, осмотрев меня с головы до ног.

Мельников тут же зыркнул на нее с предупреждением.

– Я знаю к чему вы спрашиваете, Виктория, но

– Ну что же вы стоите, Людмила Дмитриевна? Проходите, – вдруг засуетился мужчина, встав с кресла, и подскочил ко мне, протягивая руку и чересчур импульсивно пожимая мою, как только я протянула ее на автомате. – Очень рад видеть, что у нас в здравоохранении работают такие очаровательные молодые специалисты. Меня зовут Иван Николаевич, я помощник Евгения Степановича. Слышал, вы помогли Анне. Ей стало лучше.

– Температура снизилась до критической отметки, и теперь важно стабилизировать состояние и начать выздоравливать, – отчеканила я, все еще чувствуя себя словно под микроскопом от взгляда этой странной женщины.

– Да-да, конечно, вы правы, Людмила Дмитриевна, – Иван Николаевич галантно подвел меня к большому массивному столу и усадил. – Вы отлично справились. Люблю людей, находящихся на своем месте.

Я сама не заметила, как вместо того, чтобы уйти домой оказалась за столом с влиятельными людьми, да еще и услышала то, чего, не должна была услышать. Не думаю, что эти люди подвел меня к столу и усадил за него.

Не успела я опомниться, как вместо того, чтобы уйти домой и укрыться от этого музейного здания, я уже оказалась в обществе весьма влиятельных людей города, и почему-то они все сосредоточили на мне свое внимание.

Коротко и шумно сглотнув, я собралась с духом, выпрямила спину и уверенно посмотрела в глаза Евгения Степановича.

– Не волнуйтесь, я почти ничего не услышала, а то что услышала, не поняла толком и забуду, как только выйду за порог этого дома. Поверьте мне.

Я пыталась найти в его взгляде подтверждение того, что он мой союзник, и убедилась, что он действительно на моей стороне. Но

Но я мыслила не в том направлении.

Он не испугался разоблачения, не искал в моем лице угрозы. Его взгляд был оценкой, холодным и безжалостным взвешиванием чего-то совершенно иного.

В глубине его опасных, решительных глаз не было паники, а лишь быстрое, почти слышимое шевеление мысли.

– Дадите нам пару минут для приватного разговора, – задумчиво произнес он, глядя куда-то вниз. Так что я толком не поняла кого именно он об этом просит: меня или своих людей.

И пока соображала, Иван Николаевич и Виктория, суетливо поднялись со своих мест и вскоре покинули кабинет.

Мы остались одни.

Мельников медленно сел, откинулся в кресле, и пальцы его правой руки принялись постукивать по полированной поверхности стола.

– Допустим, вы «забудете» о том, что мне нужна фиктивная жена, – начал он, и его голос прозвучал спокойно, даже устало. – Это было бы слишком просто. Информация, подобная услышанной, имеет свойство не забываться. Она оседает где-то здесь, – он легонько постучал себя по виску, – и ждет своего часа. Даже если вы искренне в это верите.

Я попыталась снова заговорить, оправдаться, но он мягко поднял руку, останавливая меня.

– Вопрос не в том, верю ли я вам. Вопрос в том, что теперь с этим делать. Вы оказались здесь случайно, но факт остается фактом: вы теперь часть этого уравнения. И простая надежда на вашу забывчивость – слабая и ненадежная переменная.

Он замолчал, и его взгляд скользнул мимо меня, в окно.

Я сидела, чувствуя, как мое первоначальное, наивное мужество тает на глазах. Думала, что он увидит во мне невольного свидетеля, которого нужно умаслить или припугнуть. А он видел что-то другое

– Этой ночью вы проявили свои лучшие качества. Возможно, это и не бросается в глаза, но я все заметил: как вы взялись за дело, как отнеслись к чужому ребенку. Никто не просил вас укачивать мою дочь, и вы, очевидно, сделали бы так с любым ребенком, а не только потому что она моя дочь. И Анна Она вас так назвала. И да, я вам верю.

Я машинально пробубнила:

– Спасибо.

– Вы сказали «не поняла толком». Фраза «фиктивная жена» не требует глубокой расшифровки, особенно в контексте беседы мэра с его советником. Вы все поняли прекрасно. И именно поэтому ваше предложение это забыть – жест доброй воли, но не более. Ия тоже это ценю в вас.

Он сложил руки перед собой.

– Теперь давайте мыслить практично. Я не собираюсь вам угрожать. Это глупо и создает лишние риски. Но и отпустить ситуацию на самотек я тоже не могу. Вам нужно предложить что-то большее, чем обещание. И мне нужно это предложение принять. Или, – он едва заметно улыбнулся уголками губ, – предложить свое.

Воцарилась тишина. Стук пальцев прекратился.

Он ждал. Стратегически ждал, когда я догоню ход его мыслей, выйду за рамки своего наивного «забуду и уйду». И тогда до меня стало медленно доходить.

Он не искал во мне врага или шантажиста. Он искал элемент. Деталь, которую неожиданно обнаружил на игровом поле и теперь решал, как ее можно использовать.

Его спокойствие было не маской, а признаком человека, который привык просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед, где любая случайность – лишь новая фигура на доске.

Мысль ударила с такой внезапной и ясной силой, что дыхание перехватило. Я буквально почувствовала, как холодная волна покатилась от висков к самым кончикам пальцев.

Он хочет предложить роль своей фиктивной жены мне!

8

Я в шоке смотрела в его глаза – спокойные, оценивающие, лишенные всякой тревоги. И читала в них не «что делать с этой девушкой», а «как ей это корректно предложить».

Его пауза, его взгляд – он человек вообще? Как будто ему на самом деле все равно, что придется сделать ради голосов избирателей. Принудить кого-то играть роль его жены – плевое дело.

Репутация, рейтинг, связи, власть и большие деньги – это его мир.

Чувства, любовь и желание осчастливить человека, который стал тебе дорог, не расставаться с ним никогда, сделать его своим законным супругом не, не слышали!

Да уж, и этот человек на секунду показался мне нормальным. Когда переживал за дочь. Даже человеком.

Но, может, он такой только ради Анны?

А ради себя и своей жизни – уже и не человек вовсе. А робот.

Цифры, отчеты, задачи–решения, люди, готовые по щелчку пальцев выполнять любой приказ – это, конечно, подкупает, развязывает руки, дает ощущение вседозволенности.

Но и требует свою цену. Возможность вот так положить свою личную жизнь на плаху. Ради избирателей? Вряд ли. Ради простого, банального достижения цели.

Нет. Я ошиблась. Он не был на моей стороне. Он был на стороне безупречной логики, где каждый неожиданный элемент должен быть встроен в конструкцию с максимальной пользой.

А я была не просто подслушивающим свидетелем. Я была идеальным кандидатом.

Молодая, не связанная с его кругом, достаточно незаметная, чтобы не привлекать лишнего внимания, и достаточно умная, чтобы понять серьезность ситуации по первому намеку.

И главное – я уже была в курсе. Мне не нужно было ничего объяснять, не нужно было подбирать легенду или уговаривать хранить тайну. И он это видел.

Все мое наивное «забуду» было для него просто доказательством того, что я осознаю масштаб услышанного и готова на все, чтобы от него откреститься.

Именно такой человек и нужен для роли соучастника. Страх и понимание последствий уже проделали половину работы.

Евгений Степанович откашлялся, вернув взгляд на меня, на то, как я вжалась в кресло, мечтая стать невидимой.

– Вы ошиблись в одном, Людмила Дмитриевна, – сказал он тихо, почти снисходительно. – Надеяться на забывчивость человека – признак дилетантства. Надеяться можно на ветер или на удачу. На людей же – можно только рассчитывать. Когда у них есть достаточная причина вести себя предсказуемо.

Он еще и говорит не по-человечески. Как настоящий политик. Куча слов, напыщенности, а смысла – ноль.

– Я я не считаю себя предсказуемым человеком, – попыталась сопротивляться, но только хуже сделала. От страха за себя и свою судьбу мне ни красноречия, ни аргументов не хватит. – Да и что хорошего в подкупленной предсказуемости? Люди – не швейцарские часы.

Он вообще никак не ответил. Просто выдвинул верхний ящик стола, не глядя достал оттуда длинный конверт из плотной, кремовой бумаги и положил его перед собой.

Ну, класс!

Сейчас еще заставит прямо тут все подписать и вуа-ля! Я оглянуться не успею, как стану Мельникова Людмила Дмитриевна.

Ну, старушка с апельсинами, ну, «удружила»!

Евгений Степанович тихо откашлялся, прочистив горло и заговорил чуть мягче: