Когда смерть распределяют по процентам

Она вытащила носитель, спрятала его в шов шарфа и вернула предметы матери в контейнер, но не закрыла его полностью. Не реликвиями, а частью маршрута.

На экране висела карточка Крамора. Внизу, под стёртыми газетными фрагментами, после копирования проявилась строка, которой раньше не было:

«Связанные лица: Вера Крамор. Открытое письмо. Индекс заблокирован».

Яра запомнила. Записать не рискнула.

В дверь тихо постучали.

Дом не объявил посетителя. Это было хуже звонка.

Яра выключила терминал, сунула материнскую отмычку в рукав и подошла к панели обзора. В панели появилось испуганное лицо соседки; руки были прижаты к груди.

— Яра? Простите. У меня опять сбой фильтра. Можно ваш резервный ключ на минуту?

Обычная просьба. Нарочито обычная.

Яра открыла дверь на цепочку.

— Сейчас поздно.

— Я знаю. Простите, я бы не пришла.

За спиной соседки, в отражении полированной стены, Яра увидела тень на лестничном пролёте. Неподвижную. Не жильца. Не курьера.

Яра закрыла дверь, взяла из кухонного ящика резервный фильтр и вернулась. Носитель в шве шарфа царапал шею через ткань.

— Держите. Ключ не нужен.

Соседка взяла фильтр быстро.

— Спасибо. Вы очень добры.

— Нет. Не хочу, чтобы вы стучали.

Женщина моргнула, не поняв, оскорбили её или спасли от разговора. Потом ушла. Тень в отражении тоже исчезла.

Яра закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Дом сообщил, что до обязательной рекомендации передачи носителя осталось семь минут.

— Дом, включить душ. Горячий. Максимальный пар.

— Рекомендованная температура ниже.

— Максимальный пар.

В ванной поднялось плотное облако. Яра вошла туда в одежде, закрыла дверь и под шум воды вскрыла вентиляционную решётку. Носитель был маленьким, но не настолько, чтобы оставить его дома.

Когда она вышла, дом снова заговорил:

— Рекомендуется передать повреждённый носитель в архивный сектор безопасности.

— Носитель отсутствует.

Пауза.

— Подтвердить невозможно.

— Тогда не подтверждай.

Яра выключила свет вручную. Крышку контейнера закрыть она так и не смогла. Не потому что боялась потерять доступ, а потому что впервые за семнадцать лет контейнер перестал быть могилой.

Он стал началом дороги.

На внутреннем экране, забытом в режиме ожидания, мелькнуло последнее остаточное изображение карточки: Арсений Крамор, старый портрет, обвинения в шпионаже, газетная травля, индекс открытого письма. Фраза матери уже не звучала как просьба помнить её. Она стала инструкцией: идти не к телу, а к тому механизму, который сначала убивает имя, потом человека, потом саму возможность спросить, кто подписал приговор.

Яра взяла сумку с фильтром, проверила дверь и остановилась перед выходом. У неё был вынесенный фрагмент закрытого политического дела. Она не просто искала мать. Она украла у архива то, что архив считал своим правом скрывать.

Дом пожелал ей спокойной ночи, когда она вышла в коридор. Яра не ответила. Внизу, за стенами жилого сектора, город продолжал светиться безупречно и ровно, но где-то в этом свете существовало имя Арсения Крамора — старое, испорченное, обложенное обвинениями имя, к которому мёртвый файл матери вывел её не как к воспоминанию, а как к следующей двери.

Глава 8. Два процента

Яра заметила слежку на третьей пересадке, когда город попытался помочь ей вовремя. Кольцевая линия вела себя безупречно: двери открывались перед ней без задержки, поток пассажиров расходился удобным коридором, рекламные панели гасили лишний свет, чтобы не бить по глазам после ночи. Всё было мягко, точно и заботливо.

За стеклянной стеной мимо шли люди, которые спешили на работу, к врачам, к детям, к чужим утрам. Никто не смотрел на неё дольше положенного. Только мальчик-курьер с оранжевым коробом второй раз оказался рядом после смены платформы. Только сервисный дрон, предназначенный для уборки пола, задержал линзу на её правом кармане.

В кармане лежал фильтр с носителем. В носителе — повреждённый слой дела Крамора, строка об открытом письме Веры и след материнской отмычки.

На стекле платформы вспыхнула реклама: «Доверяйте маршруту. Мнемарх выбирает оптимальный путь». Яра отвернулась.

Внутренний канал браслета молчал. После разговора с Рэем эта мысль перестала быть тревожной метафорой и стала техническим фактом.

Капсула грузовой линии подошла без пассажиров. Яра шагнула внутрь, но двери не закрылись. На панели появилось вежливое уведомление: «Маршрут временно уточняется. Ожидайте». Она не ждала. Вышла за мгновение до того, как в соседний вход вошла женщина в светлом плаще.

— Яра, вниз, — сказал голос у неё в ухе.

Она не вздрогнула только потому что за последние дни страх стал частью координации.

— Рэй?

— Нет, городская справочная. Конечно, я. Не оглядывайся. Левый сервисный проход. Через три шага.

— Ты взломал мой канал?

— Твой канал взломан всеми, кому не лень. Я пришёл первым. Иди.

Яра свернула у автоматов с водой. За ней сдвинулся поток. Сервисный проход открылся сам, будто приглашая персонал.

— Почему дверь открыта?

— Потому что я попросил грубо.

Она вошла в узкий коридор за стеной станции. Дверь закрылась, шум платформы стал глухим. На полу дрожали трубы, перегоняя тёплый воздух между линиями. В конце коридора стоял Рэй Сармат. Лицо бледное, воротник поднят, под кожей у ключицы горела неровная красная линия.

— Ты привела не хвост. Ты привела маленький парад.

— Я ушла из дома после стука в дверь. Там была соседка и тень на лестнице.

— Поздравляю. Соседки иногда опаснее ликвидаторов: первые правда думают, что просят фильтр.

— Кто за мной?

— Нижний подряд сняли. Тебя ведут аккуратно. Значит, наверху стало интересно.

Он протянул руку.

— Носитель.

— Сначала скажи, откуда знаешь, что я вынесла.

— После копирования твой профиль изменился. Не только поведение. Дом зафиксировал нештатное чтение, архив увидел исторический индекс, транспорт начал подстраивать маршрут. Люди ещё решают, что с тобой делать, но Мнемарх пересчитал тебя.

— В какую сторону?

— В сторону ненужных сюрпризов.

Яра отдала ему фильтр. Рэй вскрыл корпус тонким ножом, достал носитель и присвистнул.

— Хорошая грязь. Кто учил?

— Мать.

— Мёртвые иногда самые толковые наставники.

— Она не мёртвая.

Рэй не ответил сразу. Взял носитель металлическим зажимом и вставил в маленький считыватель у себя на запястье. Красная линия под кожей вспыхнула сильнее.

— После того, что ты видела, лучше говорить точнее. Она не удалена. Это не то же самое, что жива.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я экономлю тебе будущую боль.

— Тогда экономь молча.

Он коротко улыбнулся, но улыбка сразу пропала. На считывателе пошли строки. Рэй нахмурился.

— Крамор. Газетные массивы. Старые обвинения. Открытое письмо Веры. Ты быстро дошла до ядовитой полки.

— Мать назвала его сама.

— Значит, она хотела, чтобы ты увидела, откуда выросла новая бухгалтерия.

— Ты можешь открыть индекс?

— Не здесь. Здесь нас откроют раньше.

Коридор дрогнул. На стене мигнуло жёлтое предупреждение: «Сервисный доступ будет закрыт через тридцать секунд». Рэй посмотрел вверх.

— Они нашли дверь.

— Кто?

— Та самая причина, по которой я не люблю долгие разговоры.

Он схватил её за локоть и повёл вниз по металлической лестнице. Яра не стала вырываться. Сзади защёлкнул замок, потом второй — не их, а внешний. Кто-то запирал сервисный проход секциями, чтобы загнать их в предсказуемый выход.

— Инга?

— Если повезёт, пока только её глаза.

— А если нет?

— Тогда сейчас узнаешь, как выглядит профессиональная забота государства.

Лестница вывела их к техническому окну над кольцевой линией. Рэй приложил ладонь к панели. Та не открылась.

— Плохо.

— Насколько?

— Настолько, что придётся делать красиво.

Он расстегнул ворот, вытащил из-под кожи у шеи тонкий контакт и вогнал его в порт панели. Яра увидела, как его тело напряглось целиком. Красная линия под ключицей стала белой.

— Рэй.

— Не трогай.

— Ты говорил, глубокий взлом сокращает тебе жизнь.

— Я много говорю. Это моя худшая привычка.

Панель открылась. В лицо ударил ветер кольцевого тоннеля, пахнущий озоном и горячими тормозами. Рэй выдернул контакт, пошатнулся, но сразу удержался за раму.

— Прыгаем в служебную капсулу. Она пустая, идёт через двенадцать секунд. Не спорь с физикой.

— Я и не собиралась.

— Прогресс.

Они прыгнули на движущуюся платформу между двумя пассажирскими составами. Яра врезалась плечом в поручень, Рэй поймал её за пояс и втолкнул в узкий тамбур служебной капсулы. Дверь закрылась за ними вручную. За стеклом мелькнула фигура на техническом мостике: женщина в тёмном, неподвижная, с короткой командой у губ.

Яра успела увидеть её глаза. Не злые. Внимательные.

— Это она?

— Скорее всего.

— Почему не стреляет?

— Потому что ты пока интереснее живой.

Капсула ушла в тоннель. Световые полосы били по лицу. Рэй сел на пол, прижал ладонь к груди и дышал через зубы. На воротнике проступила кровь — немного, но ярко на тёмной ткани.

— Сними куртку.

— Не сейчас.

— У тебя перегрев.

— У меня личные отношения с болью. Не вмешивайся.

— Если ты умрёшь, я не узнаю, как открыть список.

— Вот. Забота правильной формы.

Она села напротив. Капсула шла не по пассажирскому маршруту, а по внутренней дуге, где за стеклом были только трубы, датчики и редкие красные огни.

— Какой список?

Рэй поднял на неё глаза.

— Ты не поняла?

— Поняла достаточно, чтобы спросить.

Он достал модуль и подключил носитель к аварийному разъёму служебной капсулы. Экран на стене мигнул, показал техническую схему транспорта. Рэй наложил на неё другой слой — тёмный, рваный, с обрывками фамилий и процентов.

— Это не полный список Ночи счёта. Полный никто не хранит в одном месте. Это резерв коррекций. Имена, которые не вошли в плановый отбор, но могут быть использованы, если баланс меняется.

— Использованы.

— Да. У них красивее: «включены при необходимости в программу оперативного равновесия».

— Почему этот слой связан с Крамором?

— Потому что ранние политические индексы стали одним из предков оценки риска. Старые дела учили машину видеть угрозу там, где власть научилась её называть.

Яра смотрела на рваные фамилии. Некоторые были закрыты. Некоторые мигали только цифрами: 1,7; 2,0; 2,4. Рядом стояли пометки: семейный риск, эмоциональная связность, наследственный протестный паттерн, архивная опасность.

— Архивная опасность?

— Люди, которые знают, где лежат швы памяти.

Капсула резко сбросила скорость. На стене появилось сообщение: «Маршрут изменён по требованию безопасности». Рэй выругался.

— Они берут линию.

— Можешь остановить?

— Могу. Но тогда нас снимут в тоннеле.

— Значит, нужно успеть.

Он открыл более глубокий слой. Кожа у него на шее вспыхнула. Яра поняла, что он держится только злостью.

На экране появилась таблица. Не лица, не биографии — только имена и проценты. Сухие строки, с которыми удобно работать, пока не находишь среди них своё прошлое.

— Ильмира Левит.

Строка была полностью стёрта, но имя читалось. Рядом: «переведена в Z/13. Носитель активен. Удаление запрещено». Ниже тянулась связка к старому индексу Крамора и к живым архивным узлам, помеченным знаком, которого Яра не знала.

— Она была не жертвой обычного отбора. Её вывели из гражданского статуса.

— Зачем?

— Чтобы она перестала иметь права и не стала мёртвой. Мёртвых иногда ищут семьи. Вышедших — стыдятся.

Капсула дрогнула. Впереди в тоннеле вспыхнули белые огни принудительной остановки.

— Рэй.

— Вижу.

Он пролистнул таблицу ниже. Резервные строки шли блоками. Одна строка была затемнена, но не стёрта. Рэй остановился на ней.

— Не нравится мне это.

— Что там?

— Слой реагирует на твой носитель. Он ищет родственную связку.

Он попытался закрыть окно, но таблица раскрылась сама. Белые символы собрались в фамилию.

«Левит Яра Ильевна».

Яра не сразу поняла, что читает своё имя. Оно выглядело официально, чисто. Только справа стояла другая строка:

«Резерв внеплановой коррекции. Приоритет: растущий. Основание: архивная опасность, контакт с нижним инженером, доступ к повреждённому историческому индексу, эмоциональная нестабильность по материнской линии».

Ниже мигал процент: 1,94. Потом 1,96.

— Это ошибка.

Рэй смотрел на экран будто ожидал этого, но всё равно не хотел видеть.

— Нет. Это ещё не приговор. Это хуже. Это очередь, которая умеет двигаться.

— Я в двух процентах?

— Не в текущем отборе. В резерве. Если им понадобится внеплановая коррекция, ты теперь удобная кандидатура.

— Удобная.

— Ты связана с закрытым слоем, знаешь про Крамора, встретилась со мной и вынесла носитель. С точки зрения Мнемарха ты не человек в беде. Ты растущий риск с хорошим телом данных.

Процент сменился на 1,98.

Яра почувствовала, как шум капсулы отдаляется. Вчера она работала с чужими карточками. Сегодня сама стала строкой, которую можно ослабить, свернуть, обработать.

— Закрой.

— Нельзя. Я копирую.

— Закрой.

— Яра, если я сейчас закрою, мы потеряем единственное доказательство, что резерв существует.

— Я сказала, закрой.

Он повернулся к ней.

— Посмотри на меня. Сейчас ты хочешь не знать. Это нормальная реакция. Бесполезная, но нормальная.

— Ты не имеешь права.

— На что? На правду? У меня вообще мало прав, если честно.

Капсула начала тормозить. За стеклом появился технический перрон. На нём стояли двое в тёмной форме и женщина без шлема. Инга Хольм. Рэй увидел её и резко отключил экран.

— Точно плохо.

Яра поднялась.

— Что делаем?

— Не выходим там, где нас ждут.

— Другой выход есть?

— Был, пока я не сжёг половину импланта. Значит, сделаем новый.

Он открыл панель пола. Под ней шёл узкий кабельный канал, слишком маленький для нормального прохода.

— Это не выход.

— Конечно. Это транспортная кишка. Туда обычно лезут ремонтные змеи и идиоты. Сегодня у нас праздник совпадений.

Двери капсулы зашипели. Снаружи прозвучал ровный голос Инги:

— Яра Левит. Оставайтесь на месте. Это не задержание.

Рэй усмехнулся.

— Самая милая фраза службы безопасности.

Яра посмотрела на дверь.

— Если это не задержание, зачем форма?

Голос Инги не изменился.

— Чтобы другие не вмешивались. Откройте дверь, и мы поговорим.

— Она говорит правду? — шепнула Яра.

— Частично. Они правда хотят поговорить. Потом ты не выберешь, где закончить разговор.

Рэй вогнал контакт прямо в открытый кабельный узел. Его тело выгнулось, пальцы побелели. По груди пошла судорога. Панели капсулы мигнули. Дверь, открывшаяся снаружи, закрылась.

— Рэй!

— Лезь.

— Ты не выдержишь.

— Я вообще многое не выдержу. Начни с канала, потом обсудим медицину.

Яра опустилась в кабельную кишку. Металл был горячим, плечи сразу упёрлись в стенки. Впереди тянулся тёмный лаз с редкими зелёными точками обслуживания. За спиной Рэй выругался сквозь зубы и полез следом, не вытаскивая контакт до последнего. В капсуле что-то хлопнуло. Дверь открылась.

— Левит! — голос Инги стал жёстче.

Яра ползла вперёд. Кабели цеплялись за одежду, носитель в фильтре бил по боку. Вентиляция гнала в лицо горячий воздух. Сзади Рэй дышал неровно, но двигался.

— Направо через шесть метров. Потом вниз. Если увидишь красный люк, не трогай. Он режет руки людям, которые не читают предупреждения.

— Ты всегда так поддерживаешь?

— Стараюсь казаться полезным.

За ними в канал вошёл свет. Инга не полезла сама; она отправила зонд. Маленький белый дрон скользнул по кабелям бесшумно. Рэй остановился, вытащил из кармана обожжённую пластину и бросил назад. Пластина вспыхнула, дрон ударился о стену и ослеп.

— Это их задержит?

— На столько, чтобы они разозлились.

Люк вниз оказался не красным, а серым. Яра толкнула его плечом. Он не поддался. Рэй дотянулся мимо неё, приложил ладонь к замку и тихо застонал. От его руки пошёл запах горелой кожи.

— Не надо.

— Поздно. Я герой дешёвого рынка.

Люк открылся. Они вывалились в старый дренажный коридор под линией. Рэй упал на колени. Из носа у него пошла кровь.

Яра подхватила его под руку.

— Куда?

— Вниз по уклону. Там слепая зона. Двадцать секунд.

— Ты сможешь идти?

— Я смогу оскорблять тебя до самой смерти. Значит, идти тоже смогу.

Они побежали. Рэй ударил ногой по решётке, та открылась легко. За ней была маленькая комната с матрасом, терминалом без корпуса и тремя рядами аккумуляторов.

— Убежище?

— Одно из. Не лучшее. Лучшее теперь, вероятно, смотрит запись, как я красиво сгораю.

Он рухнул на матрас. Яра закрыла решётку и только тогда позволила себе дрожь. Не сильную. Руки перестали точно слушаться.

— Покажи список.

Рэй приподнялся на локте.

— Ты только что увидела своё имя в резерве смерти. Может, сначала вода?

— Покажи.

Он посмотрел на неё иначе — без насмешки. Потом молча подключил модуль к терминалу. Экран был старый, с битой полосой сбоку. На нём снова открылась таблица, сохранённая рывками: имена, проценты, основания.

Яра нашла себя сразу. Не потому что строка была ярче. Потому что своё имя невозможно не узнать даже в списке, где оно перестаёт принадлежать тебе.

«Левит Яра Ильевна. Резерв внеплановой коррекции. Приоритет: 1,98. Порог включения: 2,00».

— Что будет при двух?

— Автоматический запрос на коррекцию. Не обязательно сразу белая метка. Иногда начинают с изоляции, иногда с аварии, иногда с медицинской необходимости. Зависит от того, какая смерть дешевле для окружения.

— Дешевле.

— Это их слово, не моё.

На соседней строке вспыхнуло: «Контакт Сармат Р. — фактор ускорения». Рэй заметил и быстро свернул часть таблицы.

— Не прячь.

— Я не прячу. Я дозирую.

— Ты ускоряешь мой процент?

— Любой контакт ускоряет. Со мной — особенно.

— Тогда почему пришёл?

Он долго молчал. В тишине было слышно, как где-то над ними проходит транспорт, и каждый состав отдаётся в стенах глухим сердцебиением города.

— Потому что ты была внутри. И потому что твоя мать связана с тем, что я когда-то помог построить.

— Ты не говорил.

— Я много чего не говорил. Это мой способ оставаться живым и неприятным.

Яра смотрела на таблицу. Раньше расследование было вертикальным: мать внизу закрытого слоя, архив над ней, старое дело где-то в глубине прошлого. Всё повернулось. Список лежал не в прошлом и не внизу. Он лежал перед ней, живой, обновляющийся, способный добрать последние сотые доли в любой момент.

— Я думала, ищу мать.

— Ты и ищешь.

— Нет. Они ищут меня.

Рэй вытер кровь с лица рукавом.

— Это обычно ускоряет обучение.

— Не шути.

— Не умею по-другому.

Она опустилась на бетонный пол рядом с терминалом. В строке её имени процент мигнул, но не изменился. Порог 2,00 висел рядом, как белая метка, только невидимая для соседей.

— Почему два процента? Почему это число?

— Потому что городу нужен ритуал. Иногда достаточно меньше, иногда им нужно больше, но два процента красиво выглядят в отчётах. Не катастрофа, не резня, не террор. Допустимая доля. Цена устойчивости.

— Люди согласились?

— Люди соглашаются на всё, если им достаточно долго показывать, что альтернатива хуже.

— А она хуже?

Рэй посмотрел на неё устало.

— Иногда да. В этом и проблема.

Ответ был честным, и от этого стало тяжелее. Но Витрокласт действительно жил. Дети ходили в школы, болезни ловили до симптомов, транспорт не падал, голод не входил в купол. Всё это стояло на чужих строках, которые кто-то называл допустимой долей.

Яра закрыла глаза и увидела Романа Калдина в кресле, Лиду напротив пустого места, мальчика Нико из игровой ветви, мать, говорящую сквозь шум: не верь тем, кто называет убийство равновесием.

Она открыла глаза.

— Мне нужен полный список.

Рэй тихо засмеялся, но смех оборвался кашлем.

— Конечно. Человек видит своё имя у порога смерти и просит больше данных. Архивная порода.

— Мне нужен полный список, чтобы понять, кто в резерве, кто был выведен в Z/13 и почему моя мать связана с Крамором.

— Полный список не лежит в папке. Он распределён между архивом, медициной, игрой и ядром Мнемарха.

— Значит, будем собирать.

— «Будем» — плохое слово. После него люди начинают ждать друг от друга благородства.

— Тогда я буду. Ты можешь идти.

Рэй поднял на неё глаза.

— Ты не умеешь уходить от хвоста, не умеешь вскрывать нижние узлы, не умеешь отличать настоящую ловушку от двери, которая хочет выглядеть страшно.

— Зато я умею читать архивные лакуны.

— Да, — сказал он после паузы. — Поэтому ты ещё жива.

Старый терминал пискнул. Рэй резко повернулся к экрану. На служебном слое появилась новая строка: «Объект Левит. Динамика риска стабилизирована: 1,99».

Яра почувствовала, как дыхание становится тихим.

— Стабилизирована?

— Они потеряли прямой трек, но сам факт бегства добавил риск. Поздравляю, ты почти официально опасна.

— Сколько у нас времени?

— До чего?

— До двух процентов.

Рэй посмотрел на потолок, будто там могла быть формула.

— Если будешь сидеть тихо — часы, дни, может, неделя. Если продолжишь копать — меньше. Если они решат, что через тебя найдут меня, возможно, дадут немного хода.

— Значит, надо использовать.

— Я надеялся, ты скажешь «надо спрятаться».

— Я архивистка. Мы плохо прячем то, что не закончили.

Снаружи, далеко за трубами, прошёл глухой удар. Рэй выключил экран и поднялся, хотя лицо у него стало серым.

— Убежище надо менять. Инга не дура. Если не нашла сейчас, найдёт по тепловому следу.

— Ты знаешь её?

— Знаю тип. Холодная вера в порядок. С такими плохо спорить: они не наслаждаются болью, поэтому дольше живут.

Яра убрала носитель обратно в фильтр, но теперь сделала это без прежней осторожности. Осторожность не исчезла; она перестала быть главной. Главным стало имя в строке.

Рэй открыл заднюю панель убежища. За ней тянулся один узкий ход.

— После этого пути ты не сможешь сразу вернуться домой. Дом ждёт тебя с вопросами.

— Я знаю.

— В архив тоже нельзя идти как обычно.

— А надо?

— Надо. Как обычно. Но не сегодня.

Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Яра посмотрела на его пальцы, на ожог вокруг контактного узла, на красную линию под кожей. Потом приняла руку. Ладонь была горячей, лихорадочной.

— Ты говорил, что не помогаешь.

— Я пересмотрел тариф.

— И чем я плачу?