Колыбель

— Конечно, — прошептала она. — У нас теперь даже брат — погодное явление.

Она всё равно нажала вызов.

Артём ответил. На экране было его лицо из Службы: серый свет, усталость, сжатый рот.

— Ника, что случилось?

— Я подала апелляцию.

Он закрыл глаза на секунду.

— Что ответили?

— Принята к наблюдению.

— Чёрт.

— Не ругайся. Тебя услышит какой-нибудь нравственный принтер.

— Статус изменился?

— Мой. Теперь я умеренно нелояльна, эмоционально вовлечена и конфликтно интерпретирую административные сообщения. Последнее особенно обидно. Я их интерпретирую очень точно.

Артём молчал. Она видела, как он подбирает слова.

— Они усилили контроль? — спросил он.

— Да. И намекнули, что я могу вредить маршруту Кира. Артём, что это значит?

— Пока — сопровождение.

— А потом?

Он не ответил.

— Потом могут ограничить прямое участие опекуна, если сочтут среду нестабильной.

— То есть меня.

— Да.

Ника посмотрела на спящего Кира. Грузовик стоял рядом, будто охранял вход.

— Это твой мир, — сказала она тихо. — Объясни, как просить и не стать виноватой.

— Ника…

— Нет, ты объясни. Я нажала их кнопку. Выбрала их тон. Подтвердила, что моя частная боль не важнее их устойчивости. Не кричала, не била терминал, хотя терминал напрашивался. И что получила? Меня сделали риском. Как надо просить? На коленях? Через благодарность за будущие похороны?

— Я ищу протокол.

— А я сижу рядом с ребёнком, которому нужна операция. Протокол потом сам прибежит и извинится?

— Я нашёл связь со старыми отчётами.

— Какими отчётами?

Он посмотрел в сторону.

— Моими. По семейным рискам. Возможно, их использовали для детских медицинских веток.

Ника сначала не поняла. Потом поняла.

— Твоими?

— Я не знал, для чего их применят.

— Конечно. В Республике никто ничего не знает. Все держат ручку, пока бумага сама подписывается.

— Я пытаюсь исправить.

— Исправь. Только быстро.

Она нажала сброс, но остановилась.

— Артём, один отец сказал, что после жалобы его дочь потеряла место. У Кира браслет уже изменился. Если я сделаю ещё шаг, они могут отодвинуть меня от решения.

— Не делай пока ничего через официальный канал.

— Прекрасно. Законный путь оказался капканом, и теперь ты советуешь не наступать на соседний.

— Да.

— Честно хотя бы.

— Я найду другой вход.

— Найди не вход. Найди лекарство.

Она отключилась первой. Ей было стыдно за последнюю фразу, но стыд не отменял правды. Артём мог искать связи, протоколы, подписи и старые формулы. Ника видела только ребёнка, который спал слишком тихо.

Через минуту браслет Кира мигнул. На её личный экран пришло уведомление:

«В связи с апелляционной активностью опекуна и выявленной нестабильностью семейного сопровождения пациент Соль Кир переводится в режим усиленного наблюдения. Нерегламентированные контакты ограничены. Повторное медицинское окно подлежит пересчёту».

Ниже была строка без видимого заголовка, будто случайно оставшаяся в служебной разметке. Ника наклонилась ближе, прочитала и почувствовала, что в больничном лесу под ногами открылась ещё одна тропа — та самая, по которой выходят не обратно, а глубже.

«Объект пригоден для проверки переносимости отказа».

Глава 6. Человек, который помнит Миру

Артём вышел из Службы Гармонии через боковой шлюз. Главный вход любил публику, а после Кирового браслета, старого лога и слов Ники ему не хотелось лишних свидетелей. Особенно автоматических. Люди иногда моргали и отворачивались. Камеры такой роскоши не имели.

На личном браслете висело предупреждение: «Ваш маршрут может быть пересмотрен с учётом родственной вовлечённости». Ниже мигала рекомендация: «Воздержитесь от нерегламентированных контактов». Артём свернул её. Система вела себя как строгая тётка на свадьбе: мешала всем, но считала, что спасает праздник.

Он сменил служебный маршрут на гражданский. Браслет предложил дорогу через безопасные коридоры, освещённые улицы и две зоны эмоциональной разгрузки. Артём выбрал старую транспортную ветку, где терминалы работали через раз, а стены ещё помнили плакаты до последнего ремонта.

— Вы отклоняетесь от оптимального пути, — сообщил навигатор.

— Я сегодня вообще отклоняюсь. Привыкай.

Ему нужен был Савелий Руд. Когда-то Савелий сидел в соседнем блоке Службы и чинил то, что аналитики называли «непредвиденным поведением интерфейса», а обычные люди — «эта дрянь опять не пустила». Потом жена Савелия умерла после отказа в раннем лечении, и он исчез из Гармонии так тихо, что многие решили: перевели. В Республике исчезновения редко называли исчезновениями. Человека могли оптимизировать, освободить от участия, перевести в иной контур. Хорошие слова. Похоронная косметика для биографии.

Савелий числился ремонтником терминалов в старом секторе у Апелляционного архива. Там ломалось всё: сканеры, очередные панели, автоматы спокойствия, люди. Последнее не входило в заявку, поэтому обслуживалось по остаточному принципу.

Артём нашёл его через старый технический чат. Не официальный. Официальный чат умер три года назад, но его тень ещё ходила по закрытым каналам. В ответ на запрос «нужен ремонт семейной ветки» пришло одно слово: «Поздно». Через минуту второе: «Приходи».

Встречу назначили у терминала утилизации старых браслетов. Место было честное: рядом с баком, куда люди сдавали железки, которые вчера ещё открывали им двери.

Савелий сидел на корточках перед разобранной стойкой и ковырялся в её нутре тонкой отвёрткой. За годы он похудел, поседел у висков и стал похож на человека, которого Республика долго шлифовала наждачной бумагой, но не добилась блеска.

— Соль, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты всё ещё ходишь так, будто пол обязан согласовать твою обувь.

— Рад тебя видеть.

— Это потому, что ты мало меня видишь.

Стойка мигала красным и повторяла: «Приложите действующий браслет». Савелий вынул из неё маленькую плату, и стойка сменила тон: «Спасибо за ответственное участие в обновлении». Он хмыкнул.

— Видишь? Вытащил мозг, а она благодарит. Хорошая гражданка.

— Мне нужна помощь.

— Люди из Гармонии не ходят сюда за эстетикой.

— Мой племянник в больничном секторе. Киру нужна Сирвекта-9 перед операцией. Официальный путь закрыт.

— И ты вспомнил, что внизу тоже есть люди. Трогательно.

— Ты знаешь Миру Вей.

Савелий повернулся. Глаза у него были тёмные, внимательные, злые без суеты.

— Кто сказал?

— Старые медветки. Технические логи. Ты чинил её канал два года назад.

— Логи, значит. Вы там и воспоминания людей по логам читаете?

— Я не пришёл спорить.

— Конечно. Спорить приходят равные, а ты пришёл попросить. Это другое мероприятие.

Мимо прошла женщина с мальчиком лет восьми. Мальчик нёс сломанный браслет и смотрел на него как на мёртвую птицу. Стойка утилизации предложила им «достойное завершение пользовательского цикла». Савелий показал ей средний палец. Стойка вежливо не распознала жест.

— Мира жива? — спросил Артём.

— Сначала скажи, зачем тебе живая Мира.

— Киру нужен препарат и врач, который понимает обходные пути.

— Врачи понимают обходные пути, когда официальный путь уже закопал пациента. У вас наверху слово «закопал» заменяют на «перераспределил исход».

— Я могу помочь тебе.

Савелий коротко засмеялся.

— Вот оно. Служебное солнышко вышло. Чем поможешь? Штраф уберёшь? Напишешь справку, что я не опасен, а неприятен?

— У тебя висят ограничения по ремонтному доступу. Я могу снять два старых взыскания. Вернуть допуск к транспортным терминалам.

— А взамен я поведу тебя к Мире.

— Да.

— Плохая сделка. Ты платишь тем, что украл у меня ваш же порядок. Сначала система закрывает человеку двери, потом добрый сотрудник продаёт ему ручку.

Артём сдержался. В другой день он бы нажал статусом, доступом, старой связью. Сегодня каждый такой жест выглядел как нож, который он почему-то считал ключом.

Савелий залез в стойку, щёлкнул контактом, и красный свет погас.

— Мира ушла после смерти пациента, — сказал он. — Звали его Тих. Родители были из нижних, видимость слабая, фамилия смешная для ваших отчётов. У него была инфекция, которую можно было остановить. Мира тогда ещё работала легально. Подписала отказ по прогнозу отдачи, потому что так считала система. Потом сидела у морга шесть часов и говорила, что подпись поставила она, а не система. Умная женщина. Поздно, но умная.

— Она лечит сейчас?

— Лечит тех, кого ваши коэффициенты уже похоронили, но тела забыли лечь красиво.

— Мне нужен контакт.

— А мне нужна правда.

— Какая?

Савелий вытащил из кармана старый женский браслет с потёртой белой полосой. Держал осторожно, двумя пальцами.

— Моя жена Лиза числится не умершей, а «выведенной из активного доступа с незавершённой полезностью». Знаешь, что это значит?

— Профиль не закрыт полностью.

— Красиво сказал. На человеческом это значит, что мне каждый месяц приходит уведомление: «Гражданка Руд может восстановить участие при подтверждении ресурса». Ей бы понравилось. Она любила чёрный юмор, но не настолько.

Артём посмотрел на браслет. Республика умела оставить даже мёртвого в очереди.

— Почему профиль не закрыли?

— Потому что закрытие снижает показатели возврата по её группе. Если оставить её в подвешенном состоянии, статистика выглядит мягче. Не смерть, а временное неучастие. Похоронная косметика для статистики. Вы её любите.

— Я не писал эти формулировки.

— Зато писал другие. Про семьи без защиты.

Артём поднял глаза.

— Думаешь, только ты сегодня открыл старые отчёты? Внизу тоже умеют читать. Плохо, криво, через чужие пароли, но умеют. Твоя модель искала семьи, которые не смогут превратить боль в шум: без связей, без ленты, без адвоката, без запасного взрослого. Потом к ним пришли медицинские отказы. Жилищные. Школьные. Ты правда думал, что твои графики будут использовать, чтобы им помогать?

Артём мог сказать «да». Раньше сказал бы. Сейчас слово застряло.

— Я думал, мы ищем тех, кому нужна поддержка.

— Конечно. А нож обычно ищет хлеб. Пока его не берёт другой человек.

У терминала что-то щёлкнуло. Савелий вытер руки тряпкой.

— Мне не нужен твой транспортный допуск, Соль. Мне нужна правда. Скажи, что вы знали.

— Я не знал, что модель привяжут к детской медицине.

— Не уходи боком. Я спрашиваю про семьи без защиты. Вы знали, что находите не нуждающихся, а удобных?

Привычная защита поднялась сама: контекст, задача, ограничение данных, полезный прогноз. Всё это было правдой, но не всей. А неполная правда здесь выглядела как новая ложь.

— Мы знали, что такие семьи не смогут оспорить решение быстро, — сказал Артём. — Это считалось фактором риска всплеска. Мы называли это апелляционным бессилием. Я называл.

Савелий кивнул. Не победно. Устало.

— Вот теперь разговор начался.

— Мне надо спасти Кира.

— А мне надо, чтобы Лиза наконец перестала получать приглашения вернуться.

— Ты хочешь, чтобы я закрыл профиль?

— Нет. Закрыть — это дать им красивую смерть в отчёте. Я хочу, чтобы ты удалил подвеску. Убрал её из группового расчёта. Пусть статистика потеряет один удобный ноль.

— Это незаконно.

Савелий посмотрел на него так, что Артёму стало стыдно за само слово.

— Ой. Правда? А я-то думал, мы тут собрались подать коллективную благодарность.

— Если я полезу в профиль умершей, система увидит.

— Увидит, что заинтересованный аналитик трогал старую гражданскую запись. У тебя уже горит всё, что может гореть, кроме ботинок.

— Это не только мой риск. Если меня закроют, я не помогу Киру.

— А если не заплатишь, я не помогу тебе. Видишь, как приятно, когда доступ условный?

Артём отвернулся. За стеклом старой станции люди стояли к терминалам: кто-то сдавал браслет после смерти, кто-то пытался восстановить маршрут, кто-то ругался с экраном. Он всю жизнь видел таких людей как нижние строки отчётов. Статистический шум. Шум говорил голосами и требовал цену.

— Дай браслет, — сказал он.

Савелий не протянул устройство.

— Не профиль Лизы. Только подвеску. Не стирай память.

— Я понял.

— Нет. Ты сейчас услышал. Поймёшь, когда рука дрогнет.

Артём достал служебную пластину. Старые гражданские записи шли через архивный слой, а не через медицинский. Он подключил браслет Лизы. Устройство хрипло ожило. На экране появилось лицо женщины лет тридцати пяти: тёплые глаза, короткие волосы, смешная отметина у брови. Под фото стояло: «Руд Елизавета. Активность приостановлена. Потенциал восстановления: минимальный».

— Минимальный, — сказал Савелий. — Не ноль. Вдруг воскреснет и выйдет на смену.

Артём открыл групповой расчёт. Профиль Лизы болтался в подвешенных, улучшая статистику «нефатального исхода». Формально она не умерла от отказа. Она временно не вернулась в активность. На таких мелочах держалась красивая отчётность.

— Я могу убрать её из расчёта, но запись о смерти всплывёт в другом контуре.

— Пусть всплывёт. Она умерла. Это не экстремизм, хотя у нас теперь всё возможно.

— Система спросит основание.

— Напиши правду.

— В поле на двадцать восемь знаков?

— Сократи. Вы же умеете сокращать чужую жизнь до трёх букв.

Артём ввёл: «факт смерти скрыт подвеской». Поле подсветилось жёлтым: «Формулировка неконструктивна». Он стёр и написал: «исключить из активного прогноза». Система приняла. Лиза исчезла из группового расчёта. Фото осталось в архиве, но рядом впервые появилась простая строка: «Смерть подтверждена».

Савелий смотрел на экран долго. Лицо у него не изменилось, только плечи опустились.

— Вот, — сказал он. — Теперь она хотя бы мёртвая честно.

Артём молча отключил браслет. «Соболезную» было поздно. «Пожалуйста» — мерзко.

На пластине вспыхнуло предупреждение: «Нерегламентированное изменение гражданского архива. Действие будет проверено». Первый слой алиби треснул. Не рухнул, но система запомнила, что он был здесь и трогал старый профиль не по маршруту.

— Теперь адрес, — сказал Артём.

Савелий убрал браслет Лизы во внутренний карман.

— Не адрес. Маршрут. Адрес — это то, что можно закрыть, продать, сдать, обнести рамкой. У Миры маршрут.

— Говори.

— От старого узла прачечной пойдёшь вниз, не к лифтам. Лифты тебя любят, значит, врут. Там будет коридор с табличкой «санитарный доступ закрыт». Если табличка горит ровно — не ходи. Если мигает через раз — проходи. Дальше рынок остаточных услуг. Не спрашивай Миру. Спросишь: «Дом, где лекарства говорят шёпотом». Если человек засмеётся — не тот. Если скажет, что лекарства молчат, когда им стыдно, — иди за ним.

— Это шутка?

— Это Нижние Сектора. Тут шутки иногда надёжнее паролей.

Звучало как детская сказка, где герой идёт в лес и почему-то не вызывает службу безопасности. Только лес был из кабелей, сырого бетона и людей, которых Индекс видел плохо или не хотел видеть вовсе.

— Мира поможет?

— Не знаю. Она не любит людей из Гармонии.

— У неё есть причины.

— У всех есть. Не все держат скальпель.

Савелий протянул маленький пластиковый жетон. На нём не было знака, только царапина в форме кривого креста.

— Покажешь на рынке. Один раз. Потом выбросишь. Не клади рядом с браслетом, если не хочешь, чтобы твой добрый домашний надзиратель подавился вопросами.

— Что это?

— Кусок старого допуска прачечной. Когда-то он открывал дверь для белья. Теперь откроет тебе путь к людям. У вещей тоже карьера бывает странная.

Браслет Артёма завибрировал: «Вы находитесь вне рекомендованного маршрута. Хотите построить безопасный путь обратно?»

Савелий прочитал через плечо.

— Построй. Пусть порадуется.

Артём нажал «нет».

Браслет выдал: «Ваш отказ учтён».

— Видишь, — сказал Савелий. — Даже «нет» у вас не пропадает. Всё идёт в копилку доверия. Потом копилка падает тебе на голову.

Артём спрятал жетон во внутренний шов сумки. Савелий заметил.

— Учишься.

— Поздно?

— Для умного вида — да. Для ребёнка, может, ещё нет.

Артём пошёл к выходу из старой станции. За спиной стойка утилизации запела: «Приложите действующий браслет». Савелий ударил по корпусу ладонью.

— Не приставай к людям, железная сирота.

Станция выплюнула чек и умолкла.

На улице начинался нижний дождь: не настоящий, а конденсат с транспортных труб. Он падал редкими тёплыми каплями и оставлял на плитке мутные круги. Навигатор предложил новый безопасный маршрут, длинный, светлый, бесполезный. Артём закрыл его.

Он хотел позвонить Нике, но остановился. Что сказать? «Я нашёл человека, который помнит врача»? «Я удалил мёртвую женщину из статистики, чтобы получить дорогу к подполью»? «Кажется, весь мой прежний мир был не ошибкой, а инструкцией»?

Ника просила найти лекарство. Всё остальное могло подождать.

Он пошёл к старому узлу прачечной. С каждым шагом башня Службы оставалась дальше, а город становился ниже, громче и честнее в своей грязи. Здесь терминалы чаще кашляли, чем говорили. Двери открывались не тем, у кого правильный статус, а тем, кто знал, куда стукнуть.

У поворота браслет мигнул ещё раз:

«Нерегламентированный контакт зафиксирован. Ваше алиби требует уточнения».

Артём убрал руку в карман и нащупал пластиковый жетон. Маленький, тёплый от ладони, бесполезный для любого нормального гражданина. Но Савелий сказал, что с ним можно дойти туда, где лекарства говорят шёпотом.

А дальше — туда, где город перестаёт произносить твоё имя.

Глава 7. Дом, где лекарства говорят шёпотом

Мира Вей не любила, когда её подвал называли клиникой. Слово было громковатым для места под заброшенным центром развития, где на стенах ещё держались нарисованные жирафы, а хирургические лампы висели над бывшим кружком лепки. Но пациенты всё равно говорили «клиника». Людям нужно было слово, за которое можно держаться, когда официальный контур отпустил руку.

На двери сверху сохранилась старая табличка: «Центр ранней гармонизации детей». Кто-то зачеркнул «гармонизации» и написал: «выживания». Мира не стирала. Во-первых, правда. Во-вторых, краска была дорогая.

В коридоре пахло спиртом, пылью и тёплой проводкой. Игрушечный домик у стены служил шкафом для бинтов. В пластиковой кухне лежали шприцы без игл. Под столом, где когда-то дети рисовали солнце, стоял стерилизатор.

— Доктор, а у меня рука отвалится? — спросил мальчишка лет десяти, сидевший на кушетке.

— Нет, — сказала Мира, промывая порез. — Она хочет внимания.

— А шов будет?

— Будет. Маленький. Сможешь показывать и врать, что дрался с дренажным роботом.

— А можно сказать, что победил?

— Только если робот не придёт с возражением.

Рядом сидела его мать, крепкая женщина с пальцами в строительной пыли. Она всё время смотрела на дверь.

— Патруля не будет?

— Если бы я точно знала, где будет патруль, я бы работала в патруле и ненавидела себя по графику.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Сегодня слепое окно до шестнадцати сорока. Потом идите через прачечный спуск, не через рынок.

Мира завязала повязку. На браслете мальчика светилась серая рамка: «самостоятельное повреждение, низкий приоритет».

— Две смены не таскать тяжёлое, — сказала она.

Мать хмыкнула.

— Он в десять лет уже таскает тяжёлое, доктор. У нас семья современная, детство оптимизировано.

— Тогда хотя бы не таскать острое.

Она отдала им пакет с мазью и три стерильные салфетки. Не больше.

Когда они ушли, фельдшер Паж поднял голову от ящика с ампулами.

— У нас осталось восемь нормальных обезболивающих и двенадцать таких, от которых люди начинают видеть бабушку.

— У живых?

— В основном. Один сказал, что бабушка велела пить воду и не связываться с государством.

— Мудрая женщина. Оставь бабушкины на крайний случай.

Паж ткнул пальцем в старую игрушечную кассу, где лежали карточки пациентов.

— Ещё двое с ожогами, одна беременная с давлением и мужчина, который говорит, что у него усталость. У него кровь на ботинке, но он настаивает на усталости ботинка.

— Ботинок примем после беременной.

Мира вымыла руки в раковине, где кран работал только если его попросить матом. Сегодня хватило лёгкого удара по боку. Она собиралась вызвать следующего пациента, когда в коридоре дважды стукнули по трубе, потом один раз по стене.

Паж замер.

— Не наш стук.

— Наши тоже когда-то были не наши.

Она погасила верхний свет. Хирургическая лампа над столом осталась тёплым кругом. В дверном проёме появилась Вета, девочка на побегушках, худющая, как антенна.

— Там верхний, — сказала она. — С жетоном прачечной. Спрашивал дом, где лекарства говорят шёпотом.

Паж поморщился.

— Верхний с жетоном — это уже анекдот. Только конца нет, потому что всех забрали.

— Один? — спросила Мира.

— Один. Но ходит так, будто за ним протоколы строем маршируют.

Мира сняла перчатки.

— Веди в старую игровую. Пажа — к заднему выходу. Если через три минуты я не ругнусь, значит, живы.

Артём Соль вошёл в бывшую игровую комнату и не понравился Мире. Не лицом: лицо было уставшее, с недосыпом и плохими решениями. Не одеждой, хотя серый служебный костюм хотелось снять с него вместе с самоуверенностью. Ей не понравилась осанка. Человек системы стоял даже тогда, когда просил.

— Мира Вей? — спросил он.

— Нет. Детский кружок керамики. Вы принесли глину или проблемы?

— Меня послал Савелий Руд.

— Савелий посылает многих. Обычно дальше.

Он достал пластиковый жетон. Мира взяла его двумя пальцами. Старый прачечный доступ. Настоящий. Царапина Савелия тоже.

— Имя.

— Артём Соль.

Паж за спиной тихо выругался. Мира не стала. Фамилию она слышала: в нижних каналах, в обрывках логов, в чужих проклятиях. Соль-Аналитика. Семейные риски. Люди, которые не смогут быстро стать шумом.

— Из Гармонии, — сказала она.

— Да.

— Тогда выход там же, где вход. Не перепутайте: у верхних с этим бывает плохо. Двери обычно сами стараются.

— Моему племяннику нужна помощь.

— Всем чьим-то племянникам нужна помощь. Республика на этом и держится: у каждого есть кто-то, кому срочно надо, а система объясняет, почему не сейчас.

— Ему пять лет. Кир Соль. Сосудисто-сердечный дефект. Нужна гибридная коррекция. Перед операцией — Сирвекта-9.

Мира почувствовала неприятный укол интереса. Не жалости. Жалость мешала думать. Интерес был профессиональный, холодный и полезный.

— Кто поставил?

— Дамир Сен.

— Сен не дурак. Это уже редкость.

— Официальный доступ закрыт. Ребёнка перевели в условно-ожидающий. После апелляции матери усилили наблюдение.

— Вы быстро спускаетесь. Обычно вашим нужно три отказа, чтобы поверить, что дверь не декоративная.

— Мне нужен врач, который знает обходные пути.

— Нет. Вам нужен человек, которому можно подкинуть риск, а потом вернуться наверх с чистыми руками.

Он выдержал. Не возмутился. Значит, был прижат — или умел держать удар.

— Мои руки не чистые, — сказал он.