Дунькины радости

Тихо, друг за другом, пригнувшись, бежали по дорожкам мимо клуба к забору. Перелезть забор — раз плюнуть, перемахнули без происшествий. Повезло, никто не засек. Шли по дорожке в сторону берега. Справа — густой лес на много километров. Света, Катька, Таня, Нинка и Дуня шли в одну линию, сцепились руками: и теплее, и не так страшно. Впереди шагала парочка Мишек, следом — Леха, Руслан и Димас, замыкали процессию Жека Дебаркадер и Толя Шибздик.

Ребята перешли футбольное поле. Через триста метров показалась она, разрушенная Крестовоздвиженская церковь. Двести лет назад собирали на эту церкву всем миром во имя Креста Господня, преподобных Николая Чудотворца и Сергия Радонежского. И вышла церковь немалая, пятиглавая, с большим петербургским шпилем колокольни, видно, велик и богат был приход. Семь колоколов пели на разный лад, а голос Большого Благовеста слышался километров за десять. Больше столетия молились здесь люди, крестились, исповедовались и отпевались. На Крещение вырубали в реке купель — Волга-то, вот она, рукой подать! Святили на Пасху куличи и яйца, ходили вокруг церквы крестным ходом. Но не в угоду стал русский храм, разрушили его еще до Великой Отечественной. Давно уж нет ни куполов, ни святых престолов. Что не разрушили, то разграбили. Остался от церкви один угол из двух соседних стен. Двенадцать окон — восемь прямоугольных да четыре круглых — зияли дырами, превращая каменную кладку в ажур.

— Ребзя, страшно не по-детски! — Толя Шибздик крутился вокруг Жеки, то и дело забегая вперед. Плечи его нервно вздрагивали.

— Не ссы в компот, — отрезал Дебаркадер и схватил Тольку за шиворот. — Не юли, в глазах рябит.

По выпученным Женькиным глазам было видно, что ему тоже страшно, но не мог же здоровый рослый бугай в этом признаться, да еще при девчонках. Шибздик послушно засеменил рядом с Дебаркадером и даже тайком уцепился за край его куртки.

Чем ближе была церковь, тем медленнее они шли. Дуню знобило от страха и прохлады, ей хотелось послать всех подальше и вернуться в лагерь, в теплую душную палату, на промятые пружины кровати под тоненькое одеяльце. Девчонки поскуливали и манерно жались к пацанам, прячась за их спины.

— Да ладно, все нормуль, — Леха взял Нинку за руку и повел к могильным плитам. — Сейчас через кладбище к стенам пролезем, обойдем вокруг, да назад.

— Сто раз уже к стенам ходили, — прошептал Мишка Калинин.

— Так это днем ходили, а ночью не ходили, — прошипела Катька.

— Что ты вообще тогда с нами поперся? — бубнил Руслан.

Таня, Света и Дуня остались стоять у надгробий.

— Хватит бакланить, пошли, — Леха, держа Нинку за руку, ступил на ближайшую могильную плиту.

Вдруг со стороны церкви послышались звуки падающих камешков. «Пионеры» оцепенели и обернулись на шум. Из-за стены появилась белая фигура без лица и безмолвно двинулась на них. За ней появилась вторая, за ней еще, и еще…

Ребята на секунду застыли, но уже через мгновение с визгом бросились врассыпную. Леха рванул первым, бросил Нинку и быстрее лося побежал к футбольному полю.

— Ты че, козел! — заорали Мишки вслед удирающему Лехе и подхватили одуревшую Нинку с двух сторон.

Девчонки понеслись следом за ними, не переставая визжать и оглядываться. Фигуры молча летели за ними и размахивали белыми одеждами.

Кочки и рытвины под ногами мешали бежать, дыхание перехватывало, а сердце готово было то выпрыгнуть, то вовсе остановиться. Во рту пересохло, на глаза наворачивались слезы, но они бежали и боялись остановиться. Девчонок обогнали Руслан и Димас.

— Призраки, бля-а-а-а!

Последним бежал Жека Дебаркадер. Тучный и неповоротливый, он задыхался и еле перебирал ногами, а на кармане его куртки висел щуплый Толя Шибздик и всхлипывал от страха.

До ворот лагеря было рукой подать. Дуня обернулась и увидела, что Жека упал. Рядом с ним корчился Шибздик, безуспешно пытаясь поднять Дебаркадера за руку. Бледный Жека оттолкнул Толика от себя и закричал:

— Беги, Толька, беги!

Жека уронил голову на руки, в дорожную пыль, сухую, колючую, пропитанную жаром ушедшего дня. Плечи его вздрагивали, громкие неукротимые рыдания вырывались из напуганного до смерти нутра. Дуня замерла. Остановились и девчонки. Они стояли и смотрели, как призраки приближаются к Дебаркадеру.

Дуне бы побежать, крикнуть, схватить Жеку за плечи, вытащить из этой пыли, из этого ужаса, но она не могла двинуться ни на шаг. Ноги стали чужими, тяжелыми, надгробными плитами ушли в землю по колено. И в этом параличе она узнала, какова настоящая трусость: жалкая, подлая, с влажными ладонями и пересохшим горлом. Та самая, что оправдывается перед совестью тонким, дрожащим голосом. А Женька лежал, боялся Бабки с топором и плакал. Скукожился на земле, ноги под себя подобрал, приготовился, что сейчас его, вот-вот, уже… Господи, мама родная, царица небесная, матушка, спаси и сохрани!

Три призрака склонились над Жекой и потянули за руки. Он заорал, как безумный, заколотил руками и ногами, стараясь вырваться.

От испуга Дуня крикнула так, что услышали ребята, которые успели добежать до лагерных ворот.

— Цыц, малявки, ну-ка не орать! — с призраков упали наземь белые одежды.

Лена, вожатая первого отряда, поваренок Костя и Валерка-радист держали обмякшего Женьку и улыбались. На дороге валялись казенные пионерлагерные простыни с черными опознавательными штампами в драных углах.

— Эй, пионер, вставай! — Лена аккуратно тронула Жеку за плечо.

Два призрака запоздали и прилетели последними — вожатая Наташа и физрук Михалыч. Наташа собрала простынки в куль и завязала узлом.

— Будете знать, как по ночам шляться! Эй! — помахала она сидевшим на железной воротине дезертирам, — давай сюда!

Пацаны нервно переглянулись, убедились, что призраки никому не срубили башку, и нога за ногу двинулись в сторону большинства.

Рядом с Дебаркадером крутился Толик, поддерживая друга изо всех шибздиковых сил.

— Михалыч, — скомандовала Наташа, — бери Жеку, и давайте все к берегу. Сейчас костерок запалим, отдышимся.

Михалыч взвалил парня на плечо и потащил, потому что Женькины ноги идти отказывались. Дуня шла рядом и отряхивала от пыли дебаркадерову куртку и штаны. Это была убогая попытка искупить вину, хотя бы чуточку реабилитироваться этой мизерной заботой. Лицемерие, конечно, но человек слаб, утешается как может.

Костер разожгли на песке почти что у самой воды. Наспех собранные сосновые ветки и сухостой занялись быстро. Под нависающим крутым берегом было тепло, уютно. Сосновая хвоя с треском горела, отдавая в ночной воздух трепетный аромат спокойствия.

Жеку еще потрясывало, и его усадили поближе к огню, накрыли пятью белыми простынями, чтобы согрелся. Сначала молчали, веселиться никому не хотелось. Нинка забилась под самый берег, подальше от Лехи, и смотрела себе под ноги. Дуня что-то шептала ей на ухо, успокаивала. Катя и Светка совали сосновые веточки в костер. Иголки вспыхивали на мгновение и тут же сворачивались в крохотный клубочек серой золы. Тишину нарушил Лешкин голос:

— Ну ты, Жека, даешь! Разревелся, как девчонка! Че нюни-то распустил?

— Ты зато не распустил, —Мишка Острогин брезгливо сплюнул сквозь зубы, — бросил девчонку и подрал, как олень, только пыль из-под копыт.

— Заткнись! — огрызнулся Леха.

— Сам заткнись! Нинку бросил, друга бросил. Я думал, ты пацан, а ты, оказывается, говно.

Леха вскочил и ударил Мишку в грудь. Не ожидавший нападения, Острогин полетел в песок. Не успел он вскочить, Димас и Руслан схватили Лешу и усадили на место.

— Кончай, Леха, выделываться, ты сегодня не в масть, — тихонько сказал Руслан, глядя в сторону.

Леха сжал кулаки до белых костяшек. Какая-то гнида посмела опустить его перед всеми, и перед вожатыми тоже!

Дуня посмотрела на Дебаркадера. Он согрелся, дрожь прошла, только глаза его впали и были пустыми, будто высосанными. Пухлый потешный Женька, который вечно прикалывался над товарищами с серьезным видом, в эту лунную ночь сник и завял. Шибздик сидел рядом, прислонившись к мягкому боку друга, и дремал, разморенный теплом костра.

— Это тихие нас слили, — Руслан пошевелил угольки.

— Наташа, это ведь тихие вам сказали, да? — прищурился Димас.

— Какая разница? — сонно ответила Наташа, — работает разведка, и хорошо. Нам спокойнее.

— Ну а все-таки?

— Не скажу. Я как та могила, — Наташа кивнула головой в сторону церковного кладбища и засмеялась.

— Убью гадов, порежу на шнурки, — Руслан смачно харкнул в костер.

— Помолчи уж, мясник недоделанный.

Вожатая Лена затянула песню:

— …Пусть загорится звезда Альтаир.

Остальные подхватили вполголоса:

— Звездопа-а-ад, звездопа-а-а-а-ад,

Это к счастью, друзья говорят…

Поваренок Костя вынул из-за пазухи целлофановый пакет с сухарями. Добычу вмиг растащили по сухарику и хрустели до боли в зубах. Это были горбушки, которые оставались в столовой после нарезки хлеба. Повара раскладывали их на противни, солили и сушили в духовке, отчего сухари получались воздушными, рассыпчатыми.

— Так, пионерия, — Лена хлопнула себя по коленкам, — пошли в лагерь, часа три уже, пора баиньки.

Ребята заканючили, чтобы посидеть еще, хотя бы полчасика, отоспятся в тихий час, но Лена была непреклонна:

— Это у вас тихий час, а нам работать надо. И так ночью выгуляли, скажите спасибо. Хорошего помаленьку.

Наутро о казусе Дебаркадера знал весь лагерь. Леха постарался. Очернил другого, обелил себя. Прием безотказный, стреляет без промаха.

Нинка до вечера пролежала в палате, выходила только в столовку. Первое предательство, мелкое и почти незаметное, изрядно наследило в ее душе. Леха приходил мириться, но девчонки, как галки, налетели на него и прогнали.

Не пришел на завтрак и Жека Дебаркадер. Напрасно Дуня высматривала его в обед среди мальчишек: обедать он тоже не пришел. Дуня взяла его порцию макарон с колбасой, четыре куска хлеба и понесла Жеке в палату. В тот момент она совершенно забыла, что Женька дал ей обидное прозвище — Мелкая. Палата была пуста. Дебаркадер лежал в кровати лицом к стене, до подбородка зарывшись в одеяло. Дуня поставила тарелку на тумбочку:

— Жень, я тебе обед принесла. Поешь.

Она молча посидела еще с минуту.

— Прости меня, пожалуйста, — прошептала Дуня и направилась к выходу.

Женькино хриплое «спасибо» застало ее уже в дверях. Он повернулся и увидел, как мелькнули в дверях щуплые плечики, темные волосы, собранные на затылке в длинный хвост, и тонкие ноги в синих кримпленовых брючках.

***

Следующий день начался как обычно, по расписанию: утренняя зарядка, линейка, завтрак. Повара уже гремели баками, бухали полными чайниками на раздачу, из чайных носиков плюхались блеклые коричневые лужи какао с ошметками пенок. Пахло пшенной кашей вперемешку с прелой кислятиной ветоши, которой вытирали столы.

Зазвучал горн, и в столовую ворвалась безумная толпа детей, не столько голодных, сколько диких, необузданных, которые вырвались из домашнего плена. Шестилетки-букашечки входили через отдельную дверь, чтобы их не затоптали старшие. По кафельному полу заскрежетали железные ноги табуреток, застучали ложки.

В столовке было душно, вожатые оживленно разговаривали с поварами, резко жестикулировали, казались непривычно возбужденными.

Только отзавтракали, свежий воздух августовского утра резануло чихание лагерного громкоговорителя. Из серого рупора под крышей клуба грянули песни Великой Отечественной войны. Хрипящие, как из старого патефона, они поплыли над одноэтажными корпусами, кустами и дорожками, над недоумевающими детьми, которые то и дело поднимали к небу любопытные глазенки — что случилось?

Новость расползлась по лагерю как круги от брошенного в воду камня. Москва, переворот, танки, путч… Новость, подогреваемая военными песнями, отзывалась в детских сердцах тем же волнением, каким с самого утра была объята взрослая жизнь. Само слово «танки» звучало грозно, будто глухое рычание войны, и это пугало, но страх был отчужденный, не пережитый, книжный. Для тринадцатилетних подростков эта тревога была столь же реальной, как Черный Вожатый и Бабка с топором: давно с кем-то было, но не с ними. По счастью, им была позволена роскошь мирного детства, знакомого с войной лишь по параграфам школьных учебников, фильмам и песням, которые неслись из радиорубки клуба. Новость будоражила воображение: что же будет, если танки доберутся и до города? Как там родители? И если все же война, заметят ли затерянный в соснах загородный лагерь? Наверняка не заметят. Тогда они выживут, двести «пионеров» и тридцать воспитателей, вожатых, поваров, уборщиц и посудомоек. Ах, да, еще физрук и радист. Дуня запомнила тот день — 19 августа 1991 года.

Лагерь откликнулся на событие страны подручными средствами. Из комнаты, хранившей невостребованные останки пионерского движения, вытащили на свет Божий барабаны и флаги, на детей напялили алые пилотки.

— И нам, и нам пилотки! — голосили девчонки.

Атласные прямоугольные шапочки соскальзывали с волос, и девочки прикалывали их заколками-невидимками. Так и ходили в них целый день и сняли только на дискотеку.

К вечеру лагерь вновь загудел. Дискотека была в полном разгаре. Путч — коротенькое слово, режущее слух, как выстрел хлопушки, прочно врезалось в детскую память.

Наутро не было в лагере никаких танков, а был все тот же восхитительный летний восход, когда еще свежа утренняя прохлада, но солнце уже подсушивает выпавшую за ночь росу. Детские отряды шли на утреннюю зарядку, и только дежурные ползли в столовку, где ждали кофейники, тарелки с кашей и вонючая ветошь.

***

Прощальный костер по обычаю жгли на поляне между футбольным полем и церковью. Дрова заготавливали несколько дней. Это были деревья несколько метров в высоту, их складывали огромным шалашом и перевязывали между собой толстой проволокой.

Огонь бежал снизу вверх, карабкаясь цепкими рыжими язычками по бревнам. Играл баян, лились песни. Лагерь пел про перевал, солнышко лесное, изгиб гитары желтой, про звезду Альтаир. Бревна костра медленно прогорали, сверху падали маленькие угольки, в воздухе летали черные клочья горелой сосновой коры. Пепел кружил и медленно падал черными хлопьями. Младшие играли в ручеек, старшие кучковались группками, обнимались, плакали, братались.

Подъехал ИЖ «каблук», и по поляне покатился радостный рев. Привезли большие картонные коробки с мороженым. У коробок загалдела вереница ребятни. Кто-то быстро откусывал от мороженого большие куски, кто-то не спешил и с наслаждением облизывал белый холодный шарик. У самых неторопливых подтаявшая сладость текла по пальцам, капала на землю, в траву.

Бревна костра прогорели до седых обглоданных углей и под громкое улюлюканье завалились на бок. Лагерь понесся в клуб, где радист уже настроил аппаратуру. Издалека доносились глухие звуки прощальной дискотеки.

Зал клуба еще пустовал, фанерные стулья на железных ногах штабелями стояли вдоль стен, освобождая место для танцев. Девчонки подтягивались первыми, наряженные, подкрашенные. Пацаны приходили чуть позже, медленно, вальяжно втекали в клуб, делая вид, что зашли мимоходом. Скоро зал заполнился пляшущей ребятней.

Леха был бесповоротно стерт из Нинкиной жизни, и она принимала приглашения всех мальчиков без разбору. Девчонки, которых не звали на медленные танцы, расползались по стульям у стен, превращаясь в тихую, незаметную кайму вокруг зала. Дуня сидела и смотрела на Нинку завороженно, с той особой нежностью, на которую способен только близкий и родной человек. Дуня наблюдала за ее движениями, которые обрели новую, взрослую плавность, кокетливым наклоном головы с огненной копной распущенных по плечам волос, на кончики оформившихся грудей, которые как бы невзначай касались пацанских впалых ребер, и радовалась Нинкиной популярности. Эта радость делала Дуню причастной к подступающему взрослению, которое к Нинке было на порядок ближе. Дуню за всю смену никто не пригласил на медленный танец. Обидно, ей очень хотелось.

Она засмотрелась на подругу и не заметила, как в проеме двери появился большой темный силуэт. Жека Дебаркадер широким шагом подошел к Дуне и протянул круглую пухлую ладонь:

— Пойдем, потанцуем.

Не доставая до Женькиных плеч, Дуня пристроила руки ему на грудь и ощутила, как ее сердце колошматится о ребра. Казалось, Жека тоже слышит этот бешеный стук. Первое робкое прикосновение теплого мальчишеского тела, его запах, обжигающее присутствие на спине юношеских переминающихся ладоней, коленка, случайно коснувшаяся ее ноги — все это обволокло Дуню дымом прощального костра, окутало мурашками, разожгло лицо. Дышалось через раз, не слушались деревенеющие ноги. Это было так ново и так замечательно!

С прощальной дискотеки «пионеры» возвращались усталые, измученные, но совершенно счастливые. Вытянувшись на кровати с панцирной сеткой, Дуня представляла, как завтра увидит маму, строгую, но такую родную, как будет спать в мягкой кровати у стены с ковром, ощутит непривычную теплоту и уют дома, от которого отвыкла за три недели, вдыхать его запах. Радоваться бы, но по щекам текли слезы, потому что с завтрашнего дня на целый год придется распрощаться с миром загородного лагеря, такого любимого, который не выскрести из души, не выцарапать из сердца.

Глава 4. Ритуальные танцы

В конце девяностых подвалы, когда-то служившие бомбоубежищами — эти подземные храмы юности, облюбованные подростками — были одинаковы, как близнецы. Старый обшарпанный диван, который выбросили, наконец, на помойку после двадцати лет праведной службы, тащили в подземелье для нового бытования. Пружины, торчащие как кости старого бездомного пса, укрывали покрывалами, отжатыми у бабушек под их жалостливые вздохи. Стол сколачивали из досок, подобранных на стройке. На липкой от времени и прикосновений клеенке застыли следы бесчисленных вечеров. Стулья, спасенные с помойки, держались на честном слове и куске проволоки. Старенький магнитофон-кассетник хрипел песнями Цоя, Шевчука, Кинчева, Башлачева, Летова, Кипелова; их лирика тогда казалась пророчеством. На лампочку слетались комары и мотыли, пахло сыростью, гнилью, старым диваном и особой тоской, что живет только в семнадцать лет — сладкой, безысходной, прекрасной.

Сколько пива и дешевой водки пролилось на эти клеенчатые столы, сколько судеб переплелось на пружинах этих диванов, известно одному Богу. Это потом подвалы зачистят и закроют на ключ, а пока…

Невинность Нинки Лопатиной ушла туда же, в рваные дыры дряхлой диванной обивки, в скрип ржавых пружин, в темноту подвала, где пахло сыростью и свободой. Она не была «плохой девочкой». Нинка вошла в этот мир с любопытством исследователя. Для нее невинность была дверью, которая откроется рано или поздно. И Нинка открыла ее не по обычному сценарию: с хулиганом, хозяином двора в среде его обитания — в подвале. Для Нинки это был не бунт и не глупость. Это был выбор — пусть наивный, но искренний. И та часть ее, что осталась в душном подвальном полумраке, всегда помнила, как однажды Нинка Лопатина решила распорядиться своей жизнью, что она имеет право выбирать.

С семнадцати лет Нинку и вовсе понесло, и она, по словам матери, «ударилась в гулянку».

Могучее трехэтажное здание главпочтамта, из красного кирпича, довоенной постройки, разлеглось в самом центре города. Толстые стены, высоченные потолки, огромные окна: все было мощным, монументальным, готовым простоять не одно столетие. Такими же были и подвалы, добротными, сухими, со сводчатыми потолками. В одном из подвалов главпочтамта, в правом крыле, разместился рок-клуб. Предприимчивый любитель рок-н-ролла арендовал подвальчик, подмазал-подкрасил стены, вывел в узкие бойницы подвальных окон вентиляцию, сварганил сцену размером с «хрущевскую» кухню, затарил крохотный бар пивом — и понеслось веселье. В клуб потянулись квартирные и подвальные местные музыканты, искавшие признания, джазмены с натертыми до блеска саксофонами, одинокие мытари с акустическими гитарами, бесноватые панки с ирокезами и клепаными ошейниками, тоскливые банды с дудочками и гуслями, в льняных рубищах, играющие на стыке фолка и рока, веселые барышни с кельтскими танцами. Музыка, разномастная, живая, яркая, хватала за душу и наматывала молодые нервы, как струну на гитарный колок. После концертов начинались танцы, разнузданные, с полоумными прыжками, вскидыванием ног, криками. Седеющие рокеры трясли в такт сальными распущенными патлами, манерные барышни закатывали глаза при виде интересного персонажа и плыли навстречу, готовые слиться в общем безумии.