История герцогов Бургундских из Капетингской династии. Том 5

Смерть Бланки Кастильской и продолжительное пребывание Людовика Святого в Святой Земле были событиями, совпадение которых оказалось весьма досадным, и отзвук которых не замедлил ощутиться в провинциях. В отсутствие высшей власти, которую сумел завоевать король достоинством своего характера и беспристрастием своего правосудия, крупные феодалы собирались дать себе волю и управляться по своему усмотрению. Уже отмечались волнения, часто возникавшие во время малолетства монархов или междуцарствий, когда отсутствие сильной руки оставляло вассалам свободу вершить правосудие самим и совершать набеги на земли соседа без страха возмездия.

Оставим в стороне смуты, которые поднялись в то же время во Фландрии и Пикардии, в Иль-де-Франсе, Орлеане и Турени, Лангедоке и Беарне.

В Бургундии причиной волнений, как мы полагаем, стало сопротивление духовенства выполнению обязательств по уплате субсидий, предоставленных Святым Престолом. Дошедшие до нас документы не оставляют в этом никакой неопределенности.

Вспомним, что перед крестовым походом папа Иннокентий IV выделил Гуго IV, герцогу Бургундскому, две тысячи марок серебра, а Аршамбо де Бурбону и Эду де Бургундии, графу Неверскому, его зятю, — три тысячи марок, чтобы помочь им нести расходы этой экспедиции; но к моменту их отъезда эти сеньоры получили лишь меньшую часть назначенных им сумм [1].

Сильно обремененный долгами, покидая Палестину и возвращаясь в свои владения, Гуго IV прежде всего направился к папе в сопровождении графов Пуатье и Тулузских. Можно полагать, что король поручил им письма к Святому Престолу или дал устные рекомендации, чтобы представить первосвященнику печальное положение верных на Востоке и получить от него быструю помощь, настоятельно требуемую ситуацией. Согласно Матвею Парижскому [2], встреча князей с Иннокентием IV закончилась весьма резкими словами, после которых папа был принужден ими заключить мир с Фридрихом II и под угрозой в случае отказа быть изгнанным из Лиона. Следует остерегаться иногда преувеличенных утверждений английского хрониста. Вероятно, герцог Бургундский, лично озабоченный денежными затруднениями своего положения, проявил больше сдержанности и, не пренебрегая интересами и миссией короля, старался получить обещанные ему субсидии, в которых остро нуждался.

Буллой от 15 марта 1251 года [3] Иннокентий IV поручил цистерцианским аббатам Фонтене, Эшарли и Мезьер собрать в их диоцезах завещания, предназначенные для Святой Земли, выкупы обетов крестоносцев, пожертвования от благочестивых дел, имущество, возвращенное ростовщиками или незаконными владельцами, и взять из этой суммы до пяти тысяч марок серебра, которые должны были быть переданы герцогу Бургундскому и его сыну Эду. Но уполномоченные Святого Престола, мало заинтересованные в успехе взыскания, не лишенного трудностей, нашли более удобным предоставить самим получателям заниматься этим делом. Вскоре чиновники герцога Гуго IV и его сына объезжали провинцию Санс, требовали право прокурации с церквей, присваивали себе разбор и юрисдикцию дел и вели себя там как в завоеванной стране. Жиль Корню, архиепископ Сансский, встревоженный жалобами, приходившими со всех сторон, и посягательствами на его диоцезальное правосудие, донес об этом папе, который был вынужден пересмотреть свое первоначальное решение и отменить первоначальное разрешение. В булле от 9 января 1253 года [4], адресованной архидиакону Труа, декану Сент-Этьенна этого города и канонику собора, Иннокентий IV повелевал не позволять облагать провинцию Санс сверх ее доли и не допускать новых прокураций и новых повинностей в церквях. К моменту этой отмены герцог Бургундский, несомненно, еще не получил всех сумм, на которые имел право; его последующие требования тому доказательство.

Гийом де Понтуаз, аббат Клюни, не лучше исполнял свои обязательства перед королем и отказывался платить десятину, которую духовенство королевства предоставило Людовику Святому на три года. Он ссылался на иммунитеты, которыми пользовались клюнийцы, чтобы уклониться от чисто денежного обязательства, которого от него требовали. Этот отказ, учитывая шаткое положение короля и крестоносцев, может показаться по меньшей мере странным. И можно с полным правом удивиться, видя, как папа содействует этому, когда 28 марта 1252 года [5] он писал Людовику Святому в пользу аббата Клюни, своего друга, утверждая, что последний ничего не обязан платить на десятины, ибо он не подчинен иной власти, кроме власти Святого Престола, в силу привилегий, предоставленных этому аббатству не королями, а папами.

Эти чувства скаредности и эгоизма со стороны Гийома де Понтуаза слишком контрастировали с благородным бескорыстием Людовика Святого, чтобы не вызвать всеобщего осуждения. Разве феодальное дворянство, разоренное крестовыми походами, обремененное тяжелыми выкупами, истребленное на полях сражений, не заплатило достаточно дорого за честь защищать христианство? Каким правом аббат Клюни, богатство которого было притчей во языцех и чьи сундуки ломились от сокровищ, освобождался бы от налога, лежавшего на всех верных, и уклонялся от дела, которое было и его делом? Его упорное сопротивление вызвало живое негодование среди рыцарей и в окружении герцога Бургундского. Рассказ Матвея Парижского о несколько резкой встрече с папой был, без сомнения, лишь отголоском общественного мнения.

Гийом де Понтуаз не мог не знать о враждебности, которой подвергался, ибо уже в 1250 году были разграблены его конюшни и угнаны его лошади. По его просьбе Иннокентий IV, обращаясь к архидиакону Этампскому, рекомендовал обеспечить соблюдение отлучения, наложенного на некоторых рыцарей, которые, нарушив иммунитеты церкви Клюни, наложили руку на коней аббата (13 сентября 1250) [6].

Напрасно бальи Макона требовал от имени короля субсидий, обещанных и предоставленных духовенством на трехлетний срок. Гийом де Понтуаз продолжал оставаться глух к этому и, то ли чтобы положить конец этим настояниям, то ли по другой причине, отправился в Англию [7]. Уполномоченные отсутствующего аббата не удовлетворили требований бальи Макона, который, чтобы покрыть суммы, причитавшиеся его государю, захватил замок Лурдон, принадлежавший монахам Клюни. Тогда Иннокентий IV написал королеве Бланке Кастильской [8] и Людовику Святому [9], чтобы добиться возвращения этого замка; для большей верности в то же время он поручил архиепископу Буржа наложить отлучение на похитителей, исключив, однако, членов королевской семьи [10]. Лишь ценой тяжелых жертв клюнийцы смогли вернуть себе свое владение.

Во главе сеньоров, наиболее враждебных и ожесточенных против аббатства, мы, несомненно, находим Гуго IV, которого мы видели некогда во главе конфедератов во время лиги против церковных злоупотреблений. В этом случае брал ли он в свои руки интересы короля? Действовал ли он в своих собственных интересах и хотел ли вернуть себе суммы, которые были ему назначены и которых он еще не смог получить? Это нелегко установить. Гийом де Понтуаз, безусловно, дал повод для репрессий своей корыстной скаредностью и упорным отказом участвовать в субсидиях на крестовый поход, но эти серьезные проступки не могут оправдать последовавших насилий.

Аббат и монахи, обращаясь к Людовику, старшему сыну короля Франции, в пятницу 6 июня 1253 года, рассказали о преступлениях, в которых герцог Бургундский оказался виновен, и заявили, что среди тревог и бедствий, которыми были охвачены монахи, они могут рассчитывать только на его поддержку и вмешательство. Для совершения всех этих грабежей Гуго IV не побоялся вступить в союз с ворами, мародерами, поджигателями, расстриженными монахами, которые своей печально известной порочностью и квалифицированными преступлениями были обязаны изгнанию из монастырей, где были приняты. Клюнийцы жаловались, что ничего не могут иметь в Бургундии, не могут там пребывать или передвигаться, не подвергаясь жестокостям этих отлученных разбойников, которые прикрывались покровительством герцога для совершения самых невероятных злодеяний. Среди этих бандитов называли Филиппа, некогда декана Клюни; Одуэна, по прозвищу де Брансион, субприора Вержи; Этьена Эспонфара; Филиппа по прозвищу Каин; Гуго де Жиньи; Гийома де Сен-Марселя, бывшего цистерцианского монаха; Готье, некогда приора Клюни; Жака, бывшего приора Марсиньи, и других монахов, изгнанных из своих монастырей. Этой орде людей с дурной репутацией удалось с помощью герцога захватить приора Вержи, который был изгнан из своего монастыря и не мог туда вернуться. Они также наложили руку на приора Монмирая, направлявшегося в Клюни по делам своей общины, и ограбили его и его семью до нитки.

Всегда по сговору с герцогом эти преступники вторглись во владение Живри, захватили и разграбили все, что там нашли, как сделали бы враги в случае войны. Деревня, погреба Вона, дома в Боне и Монтели, а также их зависимые владения были подобным же образом разграблены и осквернены. Приорат и церковь Шароля, в которые они проникли с толпой вооруженных людей, были сожжены, потиры и облачения похищены; герцог, взяв под охрану эти земли, сохранил их во владении целиком. Это еще не все: Филипп, бывший декан Клюни, подделав печать аббатства, изготовил подложные письма, чтобы извлечь из них какую-то сумму денег; к счастью, подлог был вовремя обнаружен, и носитель этих писем, после полного признания, был задержан в застенках аббатства.

Продолжая свои бесчинства, эти негодяи ночью вторглись в деревню и церковь Паре, но, не сумев там удержаться из-за оказанного им сопротивления, направились в Толон в Отёнском округе. Там они нашли рыцаря и нескольких оруженосцев, пришедших послушать мессу; они убили там двух человек и захватили церковь, кладбище и замок.

Их неудача при захвате Толона, вызванная недостаточностью имевшихся у них сил, потребовала нового наступательного движения на это место; они призвали к новому вмешательству. Жан де Момон [11], называвший себя уполномоченным герцога Бургундского, пришел к ним на помощь, и именно с поддержкой герцогской армии была предпринята осада Толона и удалось овладеть этой крепостью. Завладев этим владением силой, Гуго IV присвоил имущество, принадлежавшее монахам, и вымогал, что мог, у жителей края. Несмотря на неоднократные прошения, он не захотел согласиться вернуть захваченное и принести надлежащее удовлетворение. Дважды граф Пуатье писал ему на этот счет и призывал его удовлетворить требования клюнийцев; Людовик, старший сын короля, также писал ему и даже направил к нему одного из своих чиновников, Матье де Компана; ни те, ни другие ничего не могли добиться.

Вызванный ко двору в Париж, герцог, однако, пообещал аббату в присутствии многочисленных свидетелей, что вернет имущество, которое у него требовали. Он также дал заверение, что, если приор и монахи прямо его об этом попросят, он не замедлит удовлетворить их мольбы. Эти пустые обещания так и не были исполнены и скрывали явное недоброжелательство, ибо Гуго IV публично распространил в Шалон-сюр-Соне слух, что если аббат осмелится явиться в Сен-Марсель или в любое другое место герцогства, вход туда будет ему запрещен. Не только горожане Клюни не могли рискнуть появиться на землях герцогского домена, но и купцы и иностранцы не решались переходить границу из страха быть ограбленными. Привилегии, предоставленные графами Шалона, были повсюду нарушены; однако хартии, излагавшие эти иммунитеты, получили одобрение короля Франции; они были ратифицированы самим герцогом Бургундским, когда он вступил во владение графством. Как же последний допускал подобное нарушение права и терпел такие скандалы в герцогстве? «Посему мы смиреннейше молим вас, чтобы вы заставили вернуть нам наших людей и наше имущество в Толоне и положили конец столь невероятным гонениям. Мы молим вас, чтобы вы принудили Филиппа и его сообщников, которых мы отлучили и которые взбунтовались лишь по наущению герцога, вернуть приораты Вержи и Вона с их зависимостями, Живри, Сантене, Троандр, приорат Шароля, а также местности, которыми они незаконно завладели. Мы молим вас, чтобы вы заставили их принести надлежащее удовлетворение и возместить ущерб, причиненный ими как приору Монмирая, которого они полностью ограбили, так и другим жертвам. Что же до нас, мы готовы предстать перед королевским судом и ответить герцогу Бургундскому перед церковными или гражданскими судьями, которых соизволят назначить [12]».

Известны лишь пространные жалобы аббата, которые, возможно, преувеличены в деталях, но верны в целом; мы не знаем ничего о контрдоводах. Отлучение, которому герцог был впоследствии подвергнут и о котором речь пойдет далее, на этот раз было вполне обоснованным. Если, однако, есть смягчающие обстоятельства в поведении последнего, мы найдем их в настойчивости, с которой он требовал обещанных ему субсидий, и в тщетности этих требований. Можно ли поверить, что восемь лет спустя, когда папа Иннокентий IV уже скончался и Александр IV шесть лет как восседал на папском престоле, герцог Бургундский все еще доносил свои жалобы до Святого Престола, и 6 июля 1260 года папа буллой, датированной из Ананьи, приказал аббатам Фонтене, Эшарли, Мезьер и Сито благоволить удовлетворить его просьбу, поскольку полученные им по этому случаю компенсации были недостаточны [13].

Когда герцог подавал пример такого скандала, следует думать, что сеньоры соблюдали еще меньше сдержанности, до такой степени нравы той эпохи еще не утратили своей дикости.

Его кузен [14] Ансерик де Монреаль, внук сенешаля Бургундии того же имени и Сибиллы Бургундской, творил в своих владениях еще худшее. Это был тот самый сеньор, который несколькими годами ранее отличился жестокостью своих поступков по отношению к своей матери Агнессе де Тиль, нашедшей после вдовства убежище в замке Л'Иль-сюр-Серен [15], который был назначен ей в качестве вдовьей доли. Ансерик вошел с оружием в Л'Иль и поджег крепость, угрожая сжечь всех, кто ее защищал. Потребовалось личное вмешательство Тибо, графа Шампанского, чтобы восстановить мир между сыном и матерью и положить конец столкновению, от которого особенно страдало соседнее население [16]. Вскоре после этого сеньор де Монреаль совершил злодеяния, которые потребовали жалоб церковной власти и репрессий со стороны Святого Престола; он вступил в войну с Дрё де Мело, сеньором д'Эпуасс, и борьба прекратилась лишь после договора и брачного обещания между детьми воюющих сторон [17].

Вскоре у Ансерика возникло более серьезное дело, которое навлекло на него большие неприятности. Аббатство Сен-Жермен д'Осер владело частью земли Куттарну [18], жители которой, как и жители Л'Иля, обладали правами пользования в лесу Эрво; сеньор де Монреаль захотел лишить их этого и, полагая, что легко справится с сопротивлением держателей аббата, напал на них с оружием в руках, насильно выгнал их из убежища, схватил приора Жерара и подверг его жестокому обращению. Рено де Жосваль, тогдашний аббат Сен-Жермена, умолял о защите Тибо, короля Наварры и графа Шампанского. Этот принц вызвал Ансерика явиться к своему суду и, после его отказа, выступил против него с войсками, захватил его замок Л'Иль, принудил его вернуть захваченное и потребовал надлежащего удовлетворения за причиненный ущерб [19].

После отъезда графа Шампанского Ансерик возобновил свои притеснения против вассалов монастыря. На этот раз аббат Сен-Жермена д'Осер пожаловался королю. Можно было легко доказать преступления, в которых оказался повинен сир де Монреаль по отношению к клирикам, церковнослужителям и мирянам, которыми он наполнил свои темницы; ему ставили в вину, что одним вырывал зубы, другого священника заставлял есть мух — eciam quemdam presbiterum muscis comedi fecerat — род пытки, которую нам нелегко объяснить, и другие преступления, достойные самых суровых наказаний.

Вызванный к королевскому суду, Ансерик не явился. Людовик Святой обратился к герцогу Бургундскому с приказом, который упоминается во втором письме от воскресенья 27 декабря 1254 года, датированном из Парижа [20]. Король поручал Гуго IV положить конец этим беспорядкам; он побуждал его вершить правосудие тем или иным способом, конфисковать часть наследства Ансерика в искупление его прегрешений и принять меры, чтобы предотвратить повторение подобных злоупотреблений.

Если герцог Бургундский исполнил приказы короля, то следует признать, что он проявил некоторую сдержанность в преследовании члена своей семьи или что сеньор де Монреаль не принял во внимание его предостережений; ибо тем временем родственники виновного обратились к Людовику Святому, как следует из постановления Парламента, приведенного в Олим [21], и молили его приостановить исполнение его правосудия. Этими родственниками были Ги де Мело, епископ Осерский, и Жан де Туротт, шателен Нуайона, на племяннице которого Ансерик был женат [22] и которые боялись увидеть своих внучатых племянников лишенными наследства в результате конфискации земель, зависящих от Монреаля. Они обязались отправиться к виновному и принять меры, чтобы вернуть его к лучшим чувствам. Тронутый их мольбами, Людовик Святой согласился, quorum precibus acquievit dominus rex [их мольбам склонился государь король].

Увещевания прелата не могли подействовать на упрямый характер этого страшного рыцаря. Вместо того чтобы исправиться, он совершил новые преступления и приказал схватить и заключить в тюрьму клириков. Вызванный предстать перед Людовиком Святым и подвергнутый очной ставке со своими обвинителями, он был уличен криками и жалобами, поданными против него свидетелями; однако он отказался дать королю удовлетворительное возмещение. Новые приказы были посланы герцогу Бургундскому, которые не были исполнены лучше, чем первые.

Такое положение не могло длиться долго. Из Сенлиса, где он находился 4 мая 1255 года, Людовик Святой отправил двух своих чиновников, Дрё де Монтиньи и Жана де Камбре, с письмом [23] на этот раз повелительным, предписывающим герцогу Бургундскому содержать сеньора де Монреаль под стражей в его собственном замке, а в случае сопротивления задержать его и конфисковать его имущество, дабы положить конец скандалу, который мог стать заразительным для других сеньоров. Два посланца имели поручение привезти формальный ответ и сообщить, какими средствами Гуго IV намерен был укротить и усмирить этого опасного злодея.

В течение трех последующих месяцев, которые, вероятно, были использованы для переговоров, нет документов о действиях герцога; высокомерный и неукротимый характер сеньора де Монреаля позволяет предположить, что он не мог позволить содержать себя под стражей в замке, что при этом сопротивлении герцог Бургундский собрал войска против мятежного вассала и что перед силами, направленными против него, Ансерик был вынужден сдаться, без всяких условий, в невозможности защищаться.

Таков смысл, который мы полагаем, следует придать этой формуле, изложенной в любопытной хартии, написанной наспех на узкой полоске пергамента и отличающейся необычной лаконичностью [24].

«Я, Ансери, сеньор де Монреаль, даю знать всем, кто увидит эти письма, что я передал Гуго, герцогу Бургундскому, мой замок Монреаль по его воле, без всяких условий. В свидетельство сего я дал мои письма, скрепленные моей печатью. Свершилось сие в год от милости тысяча двести пятьдесят пятый, в месяц сентябрь».

Тем не менее, чтобы смягчить строгость этой кары, Гуго IV согласился предоставить Ансерику замок Шатель-Жерар, зависимый от Монреаля, чтобы служить ему убежищем и укрыть там его движимое имущество. В тот же день последний дал расписку [25]: «…и если случится, что его воля будет такова, что он захочет получить его обратно, мне будет достаточно вывести меня и мои вещи из этого Шатель-Жерара и проводить в безопасности меня и мои вещи в течение двух или трех дней. И я обязан выйти и освободить этот Шатель-Жепар в течение месяца, как он мне об этом сообщит…»

Таким образом, в 1255 году важное сеньория Монреаль, господствовавшая над частью богатой долины Эпуасс, была присоединена к герцогскому домену, равно как и земля Шатель-Жерар, также ставшая центром шателении.

Лишенный своих владений, Ансерик сохранил право носить титул сеньора де Монреаль и право охотиться в лесах, зависевших от его прежнего домена. Кажется, его унижение не сделало его более уступчивым по отношению к соседям, которым он устраивал споры об охоте. В ноябре 1260 года [26] его родственники Анри, граф Гранпре, Эрар де Треней, сеньор де Фуасси, и Гийом де Мело выступили посредниками в соглашении между ним и Милем де Нуайе и условились, что если Миль или его егеря будут преследовать зверя вне своих лесов, они смогут охотиться на него и ловить его на землях сеньора де Монреаля, при условии, что последний будет иметь свободу пользоваться теми же правами преследования.

Ансерик, покинутый всеми, умер в 1269 году, после того как потерял свою единственную дочь и зятя Дрё де Мело, сеньора д'Эпуасс, которые сами не оставили потомства. Он был похоронен в церкви приората Воск, основанного его предками и где несколько из них нашли свое упокоение. Там до сих пор виден фрагмент его надгробия, некогда служивший ступенью лестницы, на котором высечены только меч и щит, усыпанный ромбами [27].

Другой близкий родственник герцога Бургундского, Гийом, сеньор де Монтагю и де Мален, также имел разногласия с королевским правосудием. Он захватил в плен рыцаря, чье имя нам неизвестно, сжег его дом и завладел всем его имуществом. Поскольку этот рыцарь держал свой фьеф от графства Макона, принадлежавшего королю, бальи этого города предъявил требования сеньору де Монтагю, который отказался выдать своего пленника и вследствие этого был вызван в Парламент. Извинения, представленные последним за неявку по вызову, не показались серьезными и не были приняты; было приказано бальи Макона разобрать дело и добиться надлежащего удовлетворения за это злоупотребление властью [28].

В то же время монахи аббатства Молем имели большие хлопоты с посягательствами Жана, сеньора де Шуазёля, чьи предки основали в Варенне один из важнейших приоратов, зависевших от монастыря. Первоначальные дарения были так значительны, что владельцы этих фьефов не переставали создавать затруднения монахам частыми притязаниями. Акт основания в 1084 году [29] гласил, что монахи Молема и их люди должны иметь в Варенне ту же свободу, что и сеньор де Шуазёль и его семья, что жители будут освобождены от всякой повинности, что аббатство будет иметь право строить, право требовать барщины, право приобретать, право пастбища и, наконец, право охоты, за исключением кабана, оленя и олененка. Вскоре после этого основатели также уступили монахам сеньориальные привилегии на соседних общинах Куаффи, Вик, Шампиньи [30]. Эта щедрость впоследствии привела к серьезным распрям, которые не были отнесены к их дате. В 1194 году аббат Молема жаловался епископу Лангрскому на Ренара де Шуазёля, который дурно обращался с вассалами приората и поселился с женой и детьми в монастырских зданиях, совершая там насилия. Ренар был отлучен от церкви со всей своей семьей, и священникам было запрещено совершать богослужение в местностях, которые он занимал. Лишь в 1208 году было снято отлучение, наложенное на него, когда он покорился и был приговорен нести расходы по содержанию лампады, которая должна была гореть день и ночь перед гробницей святого Гангульфа.

Проступки, в которых обвиняли в это время Жана, сеньора де Шуазёля, внука Ренара, были еще серьезнее. Монахи Молема, чтобы избавиться от его преследований, присоединили Тибо, графа Шампанского и короля Наварры, к своим правам на Вик и Куаффи [31]; Жан де Шуазёль воспротивился этому. Соглашение, заключенное пять лет спустя, в июле 1255 года [32], при посредничестве Ги де Рошфора, епископа Лангрского, и Жана, графа Бургундского и сеньора де Салена, по-видимому, принесло лишь короткое перемирие в борьбе. Сеньор де Шуазёль захватил силой приорат Варенн, завладел волами, коровами, овцами, свиньями, упряжью, утварью; приор Пьер был взят в плен и вынужден заплатить выкуп за свое освобождение. Другие владения, зависевшие от приората, — Шезо, Рансоньер, Лаверне [33] — также были опустошены и разграблены. Только в Рансоньере было зафиксировано похищение ста сорока волов и значительного количества других животных. Дело было передано в суд Парижского парламента, и любопытное следствие 1258 года, изложенное в Олим [34], дает подробное перечисление этих грабежей. Однако приговор был вынесен 12 мая того же года, и Жан де Шуазёль был приговорен вернуть монахам Молема сумму причиненного в Варенне и других местах ущерба [35].

Такое множество спорных вопросов, число которых постоянно росло, позволяет убедиться, какое доверие внушало правосудие Людовика Святого; именно к королевскому суду в последней инстанции обращались как духовные, так и светские лица.

После смерти Ги де Вержи, епископа Отёнского, Жерар де Бевуар [36], его родственник, был назначен на его место в 1253 году. Никола, аббат Флавиньи, который не был его сторонником и, вероятно, не содействовал его избранию, отказался принести ему верность и оммаж и оспорил у него право сюзеренитета над замком Флавиньи. Конфликт длился несколько лет, до того дня, когда епископ и аббат, не сумев найти основу для примирения, условились положиться на решение королевского суда. Людовик Святой направил на место двух своих чиновников, Амори де Медона, рыцаря, и одного из своих клириков, чтобы провести по этому поводу расследование. Арбитры установили, что тридцать четыре года назад действующий тогда аббат принес свои феодальные обязанности епископу Отёнскому, которому замок подлежал принесению оммажа и возвращению. Они доказали, кроме того, что в результате предыдущего спора между епископом и горожанами Флавиньи последние были обязаны передать ключи от замка и главные башни крепости. Вследствие этого постановление Парламента, вынесенное на день святого Мартина 1257 года [37], решило, что епископ должен быть инвестирован этим фьефом и его зависимостями. Когда пришлось исполнить обязанности вассалитета, к которым он был обязан, аббат снова стал чинить трудности. Ги де Бевуар утверждал, что оммаж должен быть принесен ему с некоторой торжественностью и что следует выбрать день показа, dies ostensionis. Никола возразил, что простой оммаж не может дать повод к такой церемонии. Пришлось предстать перед Парламентом во второй раз, где постановление 1260 года решило, что в результате разногласий, в которых права епископа были оспорены и непризнаны, должен быть день показа.