Чётки или джинны из хурджина. Избранное

В один из дней, Судьба сжалится надо мной: родители пригласят меня для беседы в гостиную. Надо ли, описывать то волнение, когда я переступил порог главной комнаты, являющийся одновременно и кабинетом отца. Сердце колотилось столь неистово и сильно, что, казалось, ещё немного — и оно выскочит из груди.

Папа встретил меня стоя у стола, мама же, сидела в кресле, чуть поодаль, у окна. Прямо над их головами, со стены, на меня ласково и добродушно смотрели два портрета: молодой и красивый папа, с густыми мохнатыми бровями, и совсем юная мама, в национальной тюбетейке, из под которой многочисленными ручейками-струйками ниспадали длинные девичьи косички. Я перевел свой взгляд с портрета на маму, которая продолжала как-то сдержанно и загадочно улыбаться. Мама преподавала в младших классах в той же самой школе, где я учился, а потому была в очень тесном контакте с моими учителями.

— Значит так: мы тут, с мамой, посоветовались — по привычке, сдержанно произнёс родитель, словно, он по-прежнему находился у себя в редакции, на планёрке. — В общем, велосипед мы тебе можем купить, но… при одном условии: ты обязан до конца учебного года исправить «тройку» по ботанике. Договорились?

Боже мой! Я не верил своим ушам! Какой может быть разговор: исправлю, конечно-же, исправлю! Расцеловав на радостях родителей, я метнулся к отрывному календарю, что висел у нас в коридоре: до летних каникул оставалось ещё долгих два месяца. Мне ничего другого не оставалось, как крепко стиснуть зубы: «ничего, зато велик уже, можно сказать, тут, в коридоре». Я бросил взгляд на прихожую, прикидывая, где будет место «стоянки» моего будущего двухколёсного друга. И, в следующую минуту, уже рылся у себя в портфеле, в поисках нужного учебника.

Надо было основательно взяться за ботанику. «Пестик, тычинка, рыльце, цветоложе… Однопольные, семядольные…» — зубрил я без устали днём и ночью.

Одноклассники перестали меня узнавать: обычно, флегматичный и пассивный на уроках, я преображался, едва в класс входила «ботаничка».

Нисколько не стесняясь своих друзей, я как самый последний негодяй, отъявленный «отличник» и «выскочка», изо всех сил тянул свою руку вверх в надежде, что, наконец то, учительница обратит на меня своё внимание и вызовет к доске. Но, по закону подлости, она, как назло, не замечала моё рвение. Постепенно, товарищи перестали со мной здороваться.

Во дворе, дело обстояло не лучшим образом. Меня, которого ни за какие коврижки невозможно было загнать домой, не видно было на улице. Друзья недоумевали: что случилось?

Я же, поклявшийся себе — молчать до последнего момента, сознательно отказывал себе не только во всевозможных играх и викторинах, устраиваемых ежедневно нашей детворой, но и лишил себя самого главного праздника — футбола, который мы гоняли ежедневно до поздних сумерек.

Вскоре, мой аскетизм принесёт свои плоды: в дневнике, напротив предмета «ботаника» будут красоваться две «четверки» и одна «пятёрка». Правда, по всем остальным урокам, я заметно сдам. Однако, это меня расстраивало менее всего: главное — я сдержал своё слово!

Приближался конец главной четверти. До заветного дня оставалось всего ничего. Никелированный блестящий обод переднего колеса «Школьника», уже отчетливо просматривался в проёме нашей двери.

В один из дней, придя со школы домой, я заглянул в наш старый пузатый холодильник «Мир», в надежде перекусить что-либо на скорую руку. На удивление, он окажется пуст. Ничего путного, кроме молока, масла и яиц, моему взору не предстало. На короткое время я задумался.

И тут, вдруг вспомнил, как однажды я был восхищён вкуснейшим омлетом, которым меня угостила Анна Ивановна, жившая этажом выше и которую все мальчишки нашего двора дразнили не иначе, как «Анна-Ванна». Глаза невольно закатились вверх, мысленно представив себе эту пышную вкуснятину.

И я решился. Не скрою: сомнения терзали. Во-первых, подходить к плите, а тем более, что-либо самостоятельно готовить, нам категорически запрещалось.

Ещё свежи были впечатления от первого кулинарного опыта, проводимого совместно с сестрой, когда мы решили пожарить картошку. Я вспомнил сожженную сковородку, обуглившиеся и слипшиеся брусочки картофеля и жуткое облако дыма, застрявшее надолго под потолком, и невольно передёрнул плечами. Помню, как папа, с ремнём, гонялся за нами вокруг стола, а мы слёзно просили прощения, обещая, никогда больше в жизни не затевать подобных опытов.

А во-вторых, я плохо запомнил рецепт: знал только, что там обязательно должны присутствовать вышеуказанные ингредиенты, но вот в каких пропорциях… И, тем не менее, я рискнул. Руководствуясь чисто практическими соображениями и не задумываясь особо, я вбил в чашку четыре яйца, бухнув вослед пол литра молока. Добавил соли, немного сахара и, тщательно взбив всё это дело вилкой, налил первую порцию в холодную сковороду и поставил её на огонь.

Вскоре, на поверхности весело забулькали пузырьки молока, однако, ожидаемой «шапки», почему-то, так и не появилось. Промучившись и вконец испортив первый омлет, я вначале заметно взгрустнул, но, вспомнив известную поговорку «первый блин комом», вновь воспрял духом и уверенно добавил немного муки. На сей раз, у меня вышло нечто среднее между блинами и оладьями, но, с «заплатками» и многочисленными комочками.

В третью попытку, меня угораздило поместить сковородку с деревянной ручкой в духовку. Наконец, когда оттуда повалил густой дым, я окончательно сник, поставив крест на своём эксперименте. Добросовестно отправив «омлет» в мусорное ведро и перемыв кое-как посуду, я стал лихорадочно соображать — что бы эдакое придумать, дабы моё оправдание помогло мне избежать заслуженного наказания.

На душе «скребли кошки». Не знаю — почему, но ноги принесли меня в гостиную. Я осторожно перешагнул порог комнаты и бросил взгляд на портреты. Странно, но они смотрели на меня совсем по-другому, нежели пару месяцев назад. У папы, на переносице добавилась ещё одна складка, которую я не замечал раньше, отчего его взгляд показался мне сердитым и строгим, как у Карла Маркса, что висел у нас в школе, в кабинете истории. В мамином же взгляде, читался легкий укор и даже некое осуждение.

Далее, находиться дома было невыносимо, более того — опасно: скоро должны были возвратиться родители. Чтобы скинуть с себя неприятные мысли, было принято решение развеяться немного на улице.

И действительно: стоило мне оказаться во дворе, где меня встретила толпа ликующих товарищей, как угроза неотвратимого наказания показалась мне таким пустяком, что я очень скоро позабыл про все свои горести и печали. Через пять минут, мы уже вовсю гоняли мяч, предав забвению всё на свете.

Между тем, дома, где собрались все, за исключением меня, шло бурное обсуждение моего поведения. Как назло, именно в этот злосчастный день, наша классная руководительница передала моей маме табель с итоговыми оценками, в котором, наряду с «четверкой» по ботанике, красовались три жирные «тройки»: одна по физике и две — по математике.

То, что меня ждало дома, было вполне естественным и закономерным. Неестественной лишь, могла показаться стороннему наблюдателю, реакция моих братьев и сестёр, которые — казалось бы — вопреки здравому смыслу, заметно оживились, если не сказать более — обрадовались. Однако кто из нас не помнит того соперничества и тех потасовок, между отдельными членами семейства, которые имели место быть практически в любой приличной и уважающей себя семье?

Причём, как правило, «весовые категории» соблюдались строго и неукоснительно. Так, например, в нашей семье, несомненными «тяжеловесами» были старшие брат с сестрой. Моим же, извечным соперником по отвоёвыванию жизненного пространства, являлась вторая сестра, которая была на два года старше меня.

Самый незавидный и в то же время — самый удобный статус, имел мой младший брат, которому приходилось сражаться «против всех», и которому (по вполне понятным причинам) очень многое сходило с рук.

Итак, дождавшись, когда ярость отца достигла своей наивысшей точки, все дети, в предвкушении «премьеры», нетерпеливо заёрзали на стульях: каждому хотелось насладиться предстоящим спектаклем. Оставалось только послать гонца с извещением.

Вскоре, когда мама молча положила перед главой семейства мой табель, гостиную оглушил грозный рык и, к величайшей радости старшего брата, ответственная миссия делегата была поручена именно ему.

Надо отдать должное его фантазии и изобретательности, поскольку, справился он со своей задачей настолько блестяще, что многие послы умерли бы на месте от зависти.

Тем временем, ничего не подозревавший я, был с головой погружён в футбол. Ворвавшись в штрафную площадку противника и получив отличный пас, я уже развернулся, было, для того, чтобы отправить мяч в «девятку», как вдруг, боковым зрением, увидел радостно бегущего мне навстречу брата, энергично машущего руками и орущего непонятно — что.

— ВЕлик! — явственно и отчётливо донеслось до моего уха. — Иди скорей, посмотри, какой тебе купили велосипед!!!

Мяч медленно, как в кино, повис на какое-то мгновение в воздухе, а затем поплыл куда-то в сторону, в то время, как самого меня — плавно унесло в другую. Перед глазами внезапно вспыхнули розовые круги, а земля под ногами исчезла, то есть, совсем растворилась. Её просто, не существовало!

Я уже не помню, что я кричал в ответ брату, каким образом преодолел кажущееся бесконечным расстояние до дома, как ворвался домой и как сбрасывал на ходу свою обувь… Ничего этого не помню. Помню только, что, влетев пулей в комнату, с горящими глазами, едва выдохнул:

— Где велик?!

Окончательно же, приду в себя, когда увижу отца, судорожно расстёгивающего на поясе ремень и цедящего сквозь зубы:

— «Велик», говоришь? Сейчас я тебе покажу «велик»!

И тут, я впервые в жизни, вдруг ощутил, как где-то глубоко внутри просыпается какое-то неведомое мне прежде чувство, с которым никогда ранее не приходилось сталкиваться.

Нет, велосипед здесь был совершенно ни при чём: о нём я уже успел забыть. То было совершенно иное… до боли сжавшее грудную клетку. Такое ощущение, словно, по чему то очень свято оберегаемому и тщательно скрываемому от всего остального мира, а потому, и — очень сокровенному и дорогому — пробежалась рота солдат, растоптав всё вокруг своими грубыми и грязными тяжёлыми сапожищами. Ощущение полной пустоты и разрухи…

Взбучку я, конечно же, получил. Хотя, папе с трудом удалось дотянуть до конца роль строгого и сурового родителя. Ибо, в такие минуты, он сам очень сильно переживал и еле сдерживал себя от того, чтобы не расчувствоваться и не приласкать свою несчастную жертву.

И уже поздно ночью, когда я, всхлипывая и шмыгая носом, почти засыпал, вдруг знакомая тёплая и колючая щека нежно прошлась приятным наждаком по моему горячему лбу, после чего я окончательно успокоился и заснул.

Баллада о красном галстуке

Брат и я в гостях у сестры в Ташкенте. 2017 г.

Каюсь: в школе я учился из рук вон плохо, являясь твёрдым «троечником». Более всего, я ужасно боялся таких предметов, как «химия», «физика» и «математика». В связи с этим, невольно всплывает известный анекдот.

— Ты помнишь. чему равен синус 45?

— Помню: корень из двух на два.

— А тебе это пригодилось в жизни хоть раз?

— Конечно!

— Как?

— Вот ты сейчас спросил, я ответил!

Лишь по «рисованию», «истории», «литературе» и «русскому языку» я имел заслуженные «четвёрки». А по «географии» даже — «пятёрка»! Но, про «географию» — это отдельная тема: успешному освоению этого предмета я всецело обязан брату.

Так уж сложилось, что самым интересным для меня собеседником (на протяжении вот уже более полувека), является мой старший брат Ганижан. С ним можно общаться на любые темы: о политике и экономике, о медицине и психологии, об искусстве и классических поэтах Востока, о философии и о юморе. Для меня он является тем редким авторитетом, перед которым я испытываю благоговейный трепет.

Две основные черты его характера — свобода и независимость — будут сопровождать его по жизни, постепенно выковывая в мудрую и независимую личность. Несмотря на небольшую казалось бы разницу во времени (всего лишь 6 лет), мы живём с ним «в разных мирах». Сейчас попробую объяснить…

О нашем «любимом и славном вожде» мною уже написано немало. Но сегодня, в контексте такой славной даты… грех не вспомнить его ещё раз.

В каком-то смысле, мне здОрово повезло: меня угораздило родиться в самый пик расцвета Страны Советов: Великая Отечественная отгремела, страна потихоньку стала оправляться и приходить в себя, Гагарин полетел в космос, мы помогаем африканцам сбросить колониальное иго, заставляем страны Варшавского договора полюбить социализм, а цены практически застыли со сталинских времён (если не считать хрущёвскую деноминацию 1961 года).

В смысле социальной защищённости — и вовсе не стоит говорить: всюду тебя заботливо оберегают партком, профком, местком, участковый милиционер и ДНД (добровольная народная дружина). Всё бесплатное: медицина, образование, путёвки в санаторий, пионерские лагеря, дворцы творчества, кружки, клубы. В школе: красный уголок, клятва пионера… Лёня Голиков, Валя Котик, ну и конечно-же, Кочан Джакыпов (куда ж, тут деться без интернационализма!)

Брат же мой, являлся отчасти продуктом той ещё, старой буржуазной системы, который не успел толком, по-настоящему заразиться коммунистическими идеями и лозунгами, и у которого, по всей вероятности, был приобретён стойкий иммунитет против любой пропаганды и идеологии. Очень возможно, что всё это ему передалось с генами от предков, и в первую очередь, от моей тихой и неприметной бабушки (по материнской линии), прекрасно помнившей приход большевиков и захват войсками М. Фрунзе старой Бухары осенью 1920 года.

— Мучико омдан! («Мужики пришли!») — это словосочетание накрепко останется у неё в памяти до конца своих дней, поскольку, именно в этот период, бухарцы любыми способами постараются вывести своих жён, сестёр и дочерей за пределы города (в окрестности и кишлаки), избавив тем самым свои семьи от насилия и позора со стороны пришедших «освободителей».

И, если моё поколение, будучи первоклассниками, на полном серьёзе гордилось октябрятской звёздочкой, а потом — в четвертом классе — искренне рыдало, если не находило своей фамилии в списке претендующих, носить гордое звание «пионер», то поколение моего брата лишь снисходительно посмеивалось над колдовскими обрядами и шаманскими ритуалами советских неофитов.

Нет: там, конечно-же тоже, хватало своих «павликов морозовых» и просто, верящих в светлое будущее. И — тем не менее — среди отдельных учеников были и такие смышлёные ребята, которые прекрасно понимали, что переть против огромной идеологической махины им явно не по плечу. А потому, приняв правила игры и стиснув зубы, они также как и остальные, были вынуждены носить на груди эти непонятные атрибуты и символы.

Впрочем, очень скоро Ганижан догадается извлечь от этого немалую пользу для себя. Дело в том, что в те далёкие 60-е годы, среди местной молодёжи, было модным носить брюки в «дудочку» и узконосые лакированные туфли. Единственная проблема заключалась в жарком климате Средней Азии, с её извечной спутницей — пылью. И тут, вдруг, брата осенило — помните, знаменитое посвящение Д. Хармсу: «Он догадался наконец, зачем он взял мешок!» — пионерский шелковый галстук идеальнейшим образом подходил для… чистки обуви!

Именно за этим занятием, его однажды застанет спускавшаяся по лестнице одноклассница — отличница-активистка и старшая по пионерскому звену.

— Саидов… — только и вымолвит от переполняющего душу гнева и возмущения будущая комсомолка.

И в следующую секунду, покрывшись пунцовыми пятнами, лицо звеньевой, в солидарности сольётся с красным галстуком, гордо возлежащим на её юной груди. Естественно, как и положено образцовой пионерке-стукачке, подробный и обстоятельный отчёт о кощунственном святотатстве был вскоре доложен на самый верх. За что моего брата чуть не исключат из школы.

Правда, учился он без особого азарта, перейдя вскоре, после окончания 8-го класса, в ФЗУ (Фабрично-Заводское Училище). Но это обстоятельство нисколько не мешало ему — на правах старшего брата — следить за моими школьными успехами и проверять время от времени мой дневник. И, если бывало, я получал неудовлетворительную оценку по какому-либо предмету, то тут он отыгрывался на мне, что называется, по-полной. Полагаю, излишне говорить, с каким пиететом, уважением и даже (чего уж там греха таить) известной долей страха мы относились к нашим старшим братьям.

Однажды я схватил «двойку» по географии. Домой меня волокли не ноги, а сто-пудовые гири. И как назло, брат был дома.

— А ну, покажи дневник! — по закону подлости, заинтересуется брат моими школьными успехами.

Обнаружив «двойку», он шлёпнет меня по затылку:

— Что это такое?!

И в следующую секунду, достав из книжного шкафа увесистый «атлас» и раскрыв наугад страницу с Дальним Востоком, гневно осведомится:

— А ну-ка: что это?

— «Курильские острова»… — тихо промямлю я, прочитав заголовок.

— Так, хорошо… — процедит Ганижан и пролистав пару страниц назад, где масштаб будет в разы меньше, вновь вопросит:

— А теперь, покажи мне здесь эти самые острова!

От страха я ткну «пальцем в небо» и… получу от брата ещё одну затрещину.

— Чтоб через неделю ты знал все столицы мира, понял?! — грозно склонится он надо мной.

— По-о-нял… — проблеял я как приговорённая к закланию овечка…

С тех пор минуло много лет.

Как это ни странно, но столицы многих стран мира я и по сей день знаю не хуже, чем та 3-летняя украинская девочка, что недавно мне довелось узреть на одном из распространённых теле-шоу.

Ну, а пионерский галстук… Галстук тоже, хранится у меня в шкафу и должен заметить, недавно сослужил мне неплохую службу.

На днях, у меня сильно разболелась рука. Да так, что не утерпев, я побежал к доктору. Мне прописали лекарство, зарядку и компресс с повязкой в локте. Как вы уже вероятно догадались, в качестве повязки я использовал свой школьный галстук. Вы не поверите, но — через две недели — всё как рукой сняло.

Вот, что галстук животворящий делает!

Папа

Папа. Фото из личного архива автора

Мой отец поровну поделил свою жизнь между собственной семьей и не менее родной его сердцу редакцией «Бухоро Ҳакикати» («Бухарская Правда»), которой он отдал более 30 лет своей жизни, проработав в ней сначала в должности ответственного секретаря, а затем заместителя редактора этого главного рупора местного обкома партии.

Назвать его высококлассным профессиональным репортером или талантливым журналистом я бы, все же, поостерегся, хотя на лацкане его пиджака постоянно красовался значок — члена союза журналистов СССР, которым он, кстати, очень дорожил, хотя и старался не показывать виду.

Зато он был, что называется, настоящим газетчиком и очень гордился этим. То есть, он был тем ремесленником (в лучшем смысле этого слова), который умел и любил «делать» газету. Ни одна полоса не попадала в окончательную верстку, не пройдя отцовской правки.

Следует отметить, что в советскую эпоху очень тщательно следили не только за грамматическими и орфографическими ошибками, которые в иные времена могли стоить места, а иногда и головы (знаменитое «главнокомандующий», с опущенной буковой «л» и другие). Важна была даже не только и не столько сама цензура (ибо, этой адской машине в «брежневские» времена не могло ничто существенно противостоять) — не менее важны были нюансы совершенно иного характера, а именно: в каком порядке следует перечислять в газете членов Политбюро ЦК КПСС, какую фотографию помещать на «главную», как быть, если главных новостей сразу несколько и ещё многое другое. А поскольку, «мышиная возня» в Кремле никогда не затихала, то и угадать — как правильно «расположить фигуры» — было под силу далеко не каждому. Здесь требовался аналитический склад ума и немалое мужество — возложить на свои плечи серьезную ответственность за принятое решение с тем, чтобы затем держать ответ перед идеологическим отделом ЦК.

Сейчас, вероятно, это может лишь вызвать снисходительную улыбку у молодого поколения, малознакомого с многочисленными тайными пружинами, приводящими в действие огромный и четко отлаженный механизм советской бюрократической махины, однако в описываемую эпоху, поверьте, было далеко не до смеха.

Как правило, в подобных случаях все происходило по строго утвержденному сверху сценарию: Москва отсылала «правильный текст» в редакции республиканских газет, а те, в свою очередь, спускали окончательный вариант уже в областные редакции. Вследствие этого, выход тиража иногда задерживался до полудня, а то и до вечера. А это уже было, чуть ли не ЧП. В исключительных случаях, иные руководители брали на себя ответственность, принимая окончательное решение, а затем с ужасом ждали развязки, гадая — «правильно ли я поступил, или нет».

Насколько мне припоминается, отцу не раз приходилось играть в эту «советскую рулетку». Возможно, он и в самом деле был неплохим аналитиком, поскольку все его инициативы заканчивались с благополучным исходом. А он, порою, гордился, что обошел республиканскую газету «Правда Востока», которая ждала разъяснений из Москвы.

Редакция была его вторым родным домом: отец мог там задерживаться допоздна, пока не устранялись все проблемы. Прекрасно зная его неподкупный характер, молодые сотрудники, все же, были в курсе насчет одной — единственной — его «слабости» — папа не прочь был расслабиться после тяжелого трудового дня и потому, улучшив момент, они приглашали его в кафе, находившееся рядом с редакцией, где угощали «столичной» или же коньяком. А потом, изрядно захмелевшего, провожали до дому, который тоже находился в двух шагах от редакции.

Невероятно скромный, тихий и неприметный в быту, папа в такие минуты сильно преображался: видимо сказывались напряжение и усталость.

Едва его нога вступала на территорию нашего двора, как мы — я или брат — со всех ног мчались уже «на перехват», поскольку его громкая ругань и мат оглашали всю округу, (вынуждая соседей тактично закрывать свои окна) и слышны были далеко, вызывая понимающие улыбки на лицах наших сверстников.

В такие минуты нам становилось ужасно стыдно и мы, подбежав к сопровождающим его коллегам, благодарили последних, брали отца под руку и, всячески пытаясь успокоить, тащили его по скорее домой. Отец ни в какую не хотел отпускать своих коллег, поскольку это противоречило понятиям восточного гостеприимства. Однако, «гости», прекрасно понимая создавшуюся ситуацию, при которой воспитанному человеку следует в данном случае тактично отказаться, под всяческими предлогами старались уклониться от назойливого приглашения, обещая, что «завтра уж, непременно посетят столь гостеприимный дом».