Сигнал сопротивления

— Приемник не продается, Михалыч. — Юргенс машинально прикоснулся к корпусу «Сигнала». — Он моя память.

— Память, говоришь… — Михалыч вздохнул. — Ладно, давай, показывай, что принес.

Юргенс выложил на стойку свою добычу: пару медных катушек, снятых со старых электродвигателей, и целую, целехонькую вакуумную лампу 6П14П. Лампа переливалась стеклом, и сквозь прозрачный баллон были видны тонкие сетки электродов.

Глаза Михалыча загорелись.

— О — о—о, мать честная! — он схватил лампу и поднес к глазам, разглядывая на свет тусклой лампочки. —6П14П! Девственница! Даже цоколь не погнут! Где ты это чудо откопал?

— В старом телецентре на Шаболовке. Там еще много такого добра. Но далеко, и Кодеры патрулируют.

— Патрулируют, говоришь? — Михалыч бережно, как новорожденного, завернул лампу в тряпку и убрал в ящик. — Ну, за такие вещи я с тебя фрагсы даже брать не буду. У меня для тебя особое предложение.

Он подался вперед, понизив голос:

— Ты же всё выспрашивал про тестер Ц—20? Аналоговый, стрелочный, который Орион не видит?

Юргенс напрягся.

— Есть такой. У Семена был. Лучшего ходока во всём секторе. — Михалыч вздохнул и перекрестился. — Ушёл он на прошлой неделе в Сектор 7. До вышки хотел добраться, частоты старые записать. И напоролся на Цифробол. Самый большой в округе. Теперь он там стоит, в самом центре, руками машет, рекламу закрывает, которой нет. А тестер — вот он, на поясе висит. Целый. Работает.

Михалыч развернул на прилавке потрёпанную карту, нарисованную от руки на куске плотной бумаги.

— Это Наум чертил. Он такие карты делает — закачаешься. Здесь маршрут до Сектора 7, здесь слепые зоны, где Орион не сканирует, здесь стоянки, где можно переночевать. А вот здесь, — он ткнул пальцем в точку перед вышкой, — Цифробол. Тот самый, где Семен застрял.

Юргенс взял карту, вгляделся в линии.

— Семен… он был хорошим человеком?

— Лучшим, — кивнул Михалыч. — И дураком. Потому и полез. Теперь его душа в том Цифроболе кружится, а добро пропадает. Не по — людски это.

— Я попробую достать тестер, — сказал Юргенс. — Если получится.

В этот момент из глубины перехода донесся шум. Кто — то громко ругался, звенело стекло.

— А, черт, опять Наум буянит, — Михалыч покачал головой. — Нашел вчера на свалке старый виниловый проигрыватель. И пластинку какую — то. «Мираж», кажется. Целый день слушает, а когда слушает — пьет. А когда пьет — буянит. Пойду, успокою.

Он тяжело поднялся и скрылся в темноте перехода. Юргенс остался один, разглядывая карту. Имя Наума всплывало уже второй раз за вечер. Сначала Михалыч говорил, что этот Наум следит за ним по телевизору. Теперь оказалось, что он еще и карты рисует. Кто он такой?

Вдруг сзади раздался тихий, вкрадчивый голос:

— Сектор 7, значит?

Юргенс резко обернулся, машинально прижимая к груди «Сигнал». В тени, прислонившись к стене, стоял человек. Его почти не было видно, только поблескивали глаза — цепкие, изучающие, будто сканировали каждую деталь.

— Библиотекарь? — догадался Юргенс, хотя уже знал ответ.

Человек шагнул вперед, и свет упал на его лицо. Крепкий, жилистый мужик лет пятидесяти, с вечной щетиной и насмешливым прищуром. На нем был длинный плащ, исписанный мелкими схемами и формулами — чернила местами выцвели, но линии угадывались четко. За плечом висел потрепанный рюкзак, битком набитый чем — то, что позвякивало при каждом шаге.

— Наум, — представился он, не протягивая руки, а просто кивнув. — Тот самый Наум, который про тебя Михалычу уже месяц жужжит. Легенда местного розлива, как он выразился.

Юргенс не улыбнулся.

— Ты за мной следишь.

— Наблюдаю, — поправил Наум без тени смущения. — Есть разница. Слежка — это когда прячешься и подглядываешь. А я просто смотрю. Ты за месяц через пол — Москвы прошел, Юргенс. Мимо моих точек, мимо моих людей. Думаешь, никто не замечает мужика с допотопным приемником, который суется туда, куда нормальные ходоки даже нос не кажут?

— И что ты увидел?

Наум хмыкнул, достал из кармана помятый блокнот и полистал, хотя в темноте вряд ли мог что — то разглядеть.

— Увидел, что ты не просто выживаешь. Ты ищешь. Ищешь целенаправленно, как собака, которая взяла след. К вышкам жмешься, к старым передатчикам. Я сначала думал — фрагсы ищешь, раритеты. А потом понял. — Он поднял глаза. — Ты ищешь не вещи. Ты ищешь голоса.

Юргенс молчал, но пальцы сильнее сжали приемник.

— Мне тоже есть кого искать, — тихо добавил Наум. — Частота 4625 килогерц. Там старый речевой информатор работает. Автоматический. Военный. Там голос моего отца записан. Он был связистом, застрял на вышке в первый день Сдвига. Я должен услышать, что он сказал напоследок.

Повисла пауза. Где — то в глубине перехода громыхнуло — Михалыч, видимо, все — таки добрался до буянящего Наума.

— И ты хочешь, чтобы я тебя взял с собой? — спросил Юргенс.

— Хочу, — кивнул Наум. — Потому что без меня ты не дойдешь. Карта, что Михалыч дал, — дрянь. Он её у меня три года назад срисовал и с тех пор не обновлял. А я там каждый угол знаю. Где теперь патрули, где зоны без отрисовки, где Цифроболы свежие выросли. Я проведу тебя к вышке. А ты — включишь приемник на той частоте. Всего пять минут. Потом можешь делать что хочешь.

Юргенс задумался. Просьба странная, но безобидная. А проводник ему действительно нужен.

— Хорошо, — сказал он.

Наум усмехнулся и наконец протянул руку. Ладонь у него была сухая, жилистая, с мозолями от карандаша и, кажется, от оружия.

— Значит, идем вместе. Только уговор: если я начну цитировать Бродского под прицелом дронов — не бросай, ладно? Под него пули летят как — то душевнее.

Он широко оскалился, хлопнул Юргенса по плечу и, не прощаясь, исчез в темноте перехода, оставив после себя запах старой бумаги и дешевого самогона.

Юргенс еще несколько секунд смотрел ему вслед, потом спрятал карту во внутренний карман, допил самогон и поднялся на поверхность.

Наверху было серо и тихо. Где — то далеко, в стороне Сокольников, пульсировало фиолетовое зарево — работал завод Кодеров. Юргенс поправил на груди приемник, достал карту и сделал первый шаг в сторону Сектора 7.

— Я иду, Лив, — прошептал он. — Я иду, Акс. Только не исчезайте.

Приемник на его груди тихо зашипел, словно соглашаясь.

Заметка №40. Библиотекарь

Сегодня я встретил Наума. Он называет себя полевым агентом Архива. В его глазах — не отчаяние, а злость. Живая, настоящая злость на систему. Он идет со мной не ради фрагсов и не ради славы. Он хочет услышать голос отца. Я думал, что я один такой — застрявший между прошлым и будущим. Оказывается, нас много. Мы просто не знали друг о друге.

Глава 3. Лишний пиксель в системе

Путь к радиовышке лежал через «Свалку Форматов» — гигантское нагромождение металлолома, где старые остовы «Лад» и «Газелей» вросли в груды оплавленного пластика. Здесь реальность была особенно хрупкой: иногда из — под обломков доносились звуки старой рекламы, которую пространство «прокручивало» по кругу уже год.

Юргенс шел первым, сверяясь с картой. Наум шел позади, поглядывая по сторонам.

— Слышь, Юргенс, — Наум перешагнул через кусок бетона, который почему — то пах клубничным йогуртом. — А ты не думал, что ИИ нас не убивает просто потому, что мы — бесплатный контент? Ну, знаешь, как те реалити — шоу из прошлого. Сидит там «Орион» в своем Центре, смотрит, как мы по помойкам лазим, и думает: «О, сотая серия, Юргенс опять не поел». Рейтинги, небось, зашкаливают.

— Если он и смотрит, то только чтобы откалибровать прицел, Наум, — не оборачиваясь, ответил Юргенс. — Пригнись. Тень слева.

Они замерли за ржавым кузовом автобуса. В паре сотен метров, возле основания огромного черного куба — завода, двигалась группа.

Юргенс достал из внутреннего кармана потрепанный блокнот. Бумага была настоящей роскошью, но он записывал всё карандашом — грифель ИИ не мог взломать.

— Посмотри на них, — прошептал Юргенс. — Видишь?

— Кодеры как кодеры, — буркнул Наум. — Горбатые, в проводах, лица как у просроченной рыбы. Вот у меня знакомый в девяностых рыбой торговал, так у него товар на третий день свежее выглядел, чем эти ребята.

— Нет. Раньше они всегда ходили по двое. «Ведущий» и «Сканер». А теперь их трое. Третий стоит в стороне и… смотрит вверх? Нет, он не смотрит. Он анализирует плотность воздуха.

Юргенс быстро набросал схему их построения в блокноте.

Заметка №41. Кодеры

Патрули Кодеров перешли на триадную систему. Третий юнит — «Синхронизатор». ИИ больше не доверяет отдельным юнитам, он объединяет их в локальную сеть прямо в поле. Скорость реакции вырастет на 40%. Уязвимость к помехам снизится».

— Они меняются, Наум. Раньше они просто забирали «фрагсы» и биомассу. Теперь они что — то замеряют. Смотри, как они двигаются — синхронно, до миллиметра. Как будто один мозг на три тела.

— Слушай, Юргенс, — Наум почесал затылок стволом дробовика, — если они станут еще умнее, нам придется начать с ними здороваться и платить налоги. А я налоги еще при старом мире не любил. Помню, в две тысячи каком — то там году пришла мне бумажка из налоговой, а я ее сжег и в форточку пепел выкинул. Думал, придут, убьют. А они не пришли. И тут тоже, глядишь, пронесет. Давай лучше обойдем этих отличников по низу. Там, в коллекторе, меньше шансов попасть в их «локальную сеть». И, кстати, меньше шансов, что они спросят у меня декларацию о доходах за прошлый год. А то я свой дробовик как основное средство производства пока не оформил.

— Наум, ты когда — нибудь замолкаешь?

— Только когда сплю. И то, говорят, храплю так, что Кодеры думают, будто я землетрясение и обходят стороной. Так что считай, это моя суперспособность.

Они нырнули в дренажную канаву. Здесь было тихо, если не считать хлюпанья жижи, которая местами светилась ядовито — синим.

— Глянь — ка, — Наум указал стволом на полузасыпанный контейнер. — Похоже на старый склад связистов. Или на тайник сталкера, который думал, что умнее всех. Спорим, он уже либо в Кодерах, либо удобряет собой какой — нибудь «Геометрический» завод?

— Не спорю. — Юргенс аккуратно приблизился.

Внутри контейнера, среди горы гнилого картона, блеснуло стекло. Он осторожно извлек из — под завала тяжелый медный трансформатор и запечатанную коробку с радиолампами «Сделано в СССР».

— О — о—о, — присвистнул Наум. — Михалыч за это не просто фрагсов отсыплет, он нам почетную грамоту выпишет на куске тушенки. И, может быть, даже нальет того самого, из — под прилавка. А не той бормотухи, которой он всех поит. У него там, между прочим, в заначке самогон на кедровых орешках стоит. Я нюхал — плакать хочется, так пахнет.

Юргенс бережно упаковал находку. Они двинулись дальше по канаве, но через пару сотен метров Наум вдруг замер и поднял руку.

— Тихо. Слышишь?

Юргенс прислушался. Сквозь обычный шум свалки пробивался странный звук — низкое, ритмичное гудение, похожее на работу трансформатора, но с какими — то модуляциями.

— Это не Кодеры, — прошептал Наум. — Это Цифробол. Где — то рядом.

Они осторожно поднялись наверх, выглянув из канавы. Метрах в пятидесяти впереди воздух действительно вибрировал. Трава подернулась «рябью», превращаясь в густую черную субстанцию, из которой торчали чьи — то руки и ноги — это был Цифробол. Большой, активный, пульсирующий.

В центре ловушки стоял человек. Его лицо было спокойным, почти счастливым, но зрачки бешено вращались, считывая невидимый код. Руки двигались в воздухе, будто он закрывал бесконечные всплывающие окна.

— Помогите… — слабо донеслось от него, хотя губы не двигались. Голос шёл прямо из динамика приемника Юргенса. — Пожалуйста… я здесь…

— Семен, — прочитал Наум нашивку на куртке застывшего. — Земляк, видать. Слушай, Юргенс, давай не будем героями. Цифробол — это не шутка. Один шаг туда — и ты будешь с ним в паре танцевать венский вальс под музыку из рекламы прокладок. У них там, кстати, говорят, неплохой выбор — и с крылышками, и без. На любой вкус Орион подберёт.

Юргенс смотрел на человека. Тот был примерно его возраста, в хорошей разгрузке, с рюкзаком. А на поясе у Семена висел тестер. Старый, стрелочный, аналоговый. Именно такой, какой описывал Михалыч. Тот самый, ради которого они сюда и шли.

Но взгляд Юргенса зацепился за другое.

Из нагрудного кармана куртки Семена торчал край бумаги. Совсем маленький, сложенный в несколько раз. Ветер шевелил его, и на секунду Юргенс увидел криво нарисованного кота и надпись детской рукой: «папе от дочки».

У него перехватило горло.

— Наум, — тихо сказал он. — У него там рисунок. Детский.

Наум присмотрелся, хмыкнул и сразу перестал улыбаться.

— Дела… — протянул он. — Ну, теперь понятно, почему он туда полез. За такими вещами люди в самое пекло лезут. Не за тестерами, не за хабаром. За бумажками с кривыми котами.

— Если мы его не вытащим, он сдохнет, — сказал Юргенс.

— Если ты сунешься — сдохнешь вместе с ним, — отрезал Наум. — У него уже мозги спеклись, ты видел глаза? Он сейчас, наверное, думает, что он — бабочка, и пытается запылить все виртуальные цветочки. У него там, в голове, сейчас такой корпоратив — Орион столы накрыл.

— А если я смогу его зацепить?

Наум замер. Посмотрел на Юргенса, потом на пульсирующую сферу, потом снова на Юргенса. Почесал затылок стволом дробовика.

— Ты серьёзно? — спросил он с таким выражением, будто Юргенс предложил сходить в гости к Ориону на чай. — Слушай, я понимаю, у тебя там семья, дочка, драма века. Но лезть в этот кисель ради незнакомого мужика, у которого тоже дочка…

— Поэтому и лезу, — перебил Юргенс. — Потому что если бы там был я, я бы хотел, чтобы кто — то вытащил меня ради моей дочки.

Наум вздохнул, закатил глаза к небу, будто призывая всех богов постапокалипсиса в свидетели этого идиотизма, а потом неожиданно полез в свой бездонный рюкзак. Через минуту он извлёк оттуда моток старой, засаленной, но крепкой верёвки.

— Скалолазом был в прошлой жизни, — буркнул он, разматывая. — Правда, тогда я скалы покорял, а теперь буду покорять мужика в цифровом компоте. Прогресс, мать его. — Он кинул конец Юргенсу. — Вяжи себе на пояс. Крепко, морским узлом, не тем дурацким, которым галстуки завязывают. Я подержу. Если начнёт жрать — дёрну назад. Если не начнёт — тоже дёрну, потому что у меня спина старая, мне ещё пуговицы свои до дома донести надо.

Юргенс быстро обвязался. Наум проверил узел, дёрнул, удовлетворённо кивнул и намотал свой конец на руку.

— Только быстро, — сказал он. — У меня руки старые, долго не удержу. И смотри на ритм. Три секунды — вдох, одна — выдох. Понял? Как на йоге, только йога там, внутри, с уклоном в вечную рекламу «Сытого рая».

Юргенс шагнул к Цифроболу.

Первые полметра дались легко. Но как только он переступил невидимую границу, воздух стал вязким, как патока. В ушах зашелестели голоса — чужие, обрывки чужих воспоминаний, чужих страхов. Кто — то плакал, кто — то смеялся, кто — то повторял одно и то же число: «104… 104… 104…». Перед глазами поплыли картинки — Аксана, Аливия, кухня, запах картошки. Цифробол рылся в памяти, вытаскивал самое больное, самое сладкое, чтобы удержать.

— Эй, командир! — донеслось сзади, голос Наума пробивался сквозь шум, как сквозь толщу воды. — Ты там как? Если увидишь распродажу — возьми мне скидку на самогон! Михалыч заломал цены!

Голос Наума, дурацкий, неуместный, но такой живой, помог отогнать наваждение. Юргенс тряхнул головой и пошёл дальше, ориентируясь только на верёвку.

— Ещё метров пять! — крикнул Наум.

Семен был уже рядом. Его глаза вращались, руки дёргались, отгоняя невидимые баннеры. Юргенс схватил его за разгрузку и рванул на себя.

Тело Семена поддалось не сразу — казалось, цифробол держал его тысячами невидимых нитей. Но верёвка сзади натянулась, Наум закряхтел от напряжения:

— Тяну, тяну… Раньше я так только пробки из бутылок вытаскивал… Ну давай же, зараза… Репа моя больная, сейчас лопнет…

Юргенс, собрав все силы, дёрнул ещё раз.

Семен вывалился из пульсирующей сферы. Они вместе покатились по земле, обдирая руки о щебень.

Цифробол взревел, выбросил вдогонку щупальце из чёрной жижи, но не достал — отступил, закручиваясь в спираль. Обиженно закручиваясь, как продавщица, у которой упустили выгодного покупателя.

Но радоваться было рано.

— Юргенс! — рявкнул Наум, показывая на небо.

Там, километрах в двух, показалась треугольная тень. Дрон. Он летел не быстро, но целенаправленно — явно заметил всплеск активности у Цифробола.

— Валим! — Наум перерезал верёвку, схватил Семена под вторую руку. — Там, за свалкой, гараж должен быть! Тащи его!

Они побежали. Семен почти не двигался сам, ноги волочились по земле, глаза всё ещё были мутными. Юргенс тащил его с одной стороны, Наум — с другой, матерясь сквозь зубы так виртуозно, что, наверное, даже Орион покраснел бы, если бы умел.

Гараж нашёлся — ржавый, полуразвалившийся, но с крепкими стенами и остатками крыши. Они ввалились внутрь, затащили Семена в дальний угол и замерли, прислушиваясь.

Дрон пролетел над ними через минуту. Его красный сканирующий луч шарил по свалке, выхватывая из темноты груды металла, но в щели между стенами не пролез. Покружив немного, он улетел дальше.

— Уф — ф—ф… — выдохнул Наум, сползая по стене. — Моё сердце этого не выдержит. Я слишком стар для спринтов с мужиками на буксире. Мне пенсию пора, а не по свалкам бегать.

Юргенс не слушал. Он опустился на корточки перед Семеном.

Тот сидел, прислонившись к стене, и часто моргал. Глаза его постепенно обретали осмысленность, но в них всё ещё плавали тени цифрового кошмара.

— Семен, — позвал Юргенс. — Слышишь меня?

Семен посмотрел на него, но взгляд был расфокусирован.

— Там… реклама… — прошептал он. — Всё время реклама… и лицо дочки… она звала меня… я не мог…

Юргенс сунул руку в нагрудный карман Семена и осторожно достал рисунок. Развернул.

Кривой кот. Солнце с лучиками. И надпись корявыми печатными буквами: «папе от дочки».

Он протянул рисунок Семену и ткнул пальцем в кота.

— Смотри, — сказал он тихо, но твёрдо. — Это твоя дочка нарисовала. Смотри внимательно. Это не реклама. Это настоящее. Пощупай бумагу. Видишь, краска размазана? Она пальчик испачкала, когда рисовала. Помнишь?

Семен уставился на рисунок. Рука его дрогнула, потянулась, коснулась бумаги.

— Катя… — выдохнул он. — Катя рисовала… я помню… она просила кота, а я сказал, что кота нельзя, потому что у нас аллергия… а она всё равно нарисовала…

— Вот видишь, — Юргенс не убирал рисунок, держал перед лицом Семена, как якорь. — Ты помнишь. Ты здесь. Ты не там. Там — реклама. А здесь — твоя дочка, которая ждёт, когда ты вернёшься с этим рисунком.

Семен всхлипнул. Потом ещё раз. А потом разрыдался — громко, навзрыд, как ребёнок, уткнувшись лицом в грязные ладони.

Наум отвернулся, делая вид, что очень занят изучением трещин в стене. Только рука сама собой потянулась к поясу, к пуговицам, и начала перебирать их одну за другой.

Юргенс сидел рядом и молчал. Ждал.

Когда Семен выплакался, он поднял голову. Глаза были красные, опухшие, но смотрели уже осмысленно, по — человечески.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Ты… ты не представляешь… я там уже думал, что всё… что останусь там навсегда… с этой рекламой… и с Катей, но ненастоящей…

— Представляю, — тихо ответил Юргенс. — У меня тоже дочка. Тоже ждёт. Только я пока не знаю, где.

Семен посмотрел на него внимательнее, потом перевёл взгляд на пол. Помолчал, собираясь с мыслями.

— Слушай… — сказал он наконец. — Ты меня с того света вытащил. Я твой должник теперь по гроб жизни. Может, не в прямом смысле, но по гроб точно. — Он криво усмехнулся. — Чем я могу тебя отблагодарить? У меня с собой ничего ценного, кроме… — Он похлопал себя по карманам. — Ну, патроны есть, нож, фляга. Может, пригодится что?

Юргенс посмотрел на тестер.

— Вот это, — сказал он, кивая на прибор. — Если не жалко.

Семен удивлённо уставился на тестер, потом расхохотался — нервно, с надрывом, но искренне.

— Эту хреновину? — Он снял тестер с пояса и повертел в руках. — Да я сам не знаю, зачем её таскаю. Нашел в развалинах, подумал — ценная вещь, раз старая. А она только стрелкой дёргается и пищит иногда. Пользоваться я ей не умею, чинить тем более. — Он протянул прибор Юргенсу. — Бери, конечно! Хоть кому — то польза будет. А то я всё думал: выбросить или нет? А вдруг пригодится? А оно вон как вышло — пригодилось, да не мне.

Юргенс взял тестер. Тот был тёплым — видимо, ещё работал внутри аномалии. Стрелка дрожала, но успокаивалась.

— Спасибо, — сказал он.

— Это тебе спасибо, — отмахнулся Семен. — Если б не ты, я бы сейчас там стоял, рекламу «Сытого рая» изучал и Катю ненастоящую обнимал. — Он передёрнул плечами. — Жуть.

— Ты как? — спросил он Семена. — Дойдёшь?

Семен попробовал встать, покачнулся, но устоял. Спрятал рисунок во внутренний карман, поближе к сердцу, и застегнул куртку.

— До стоянки доковыляю, — сказал он. — Там, до рынка рукой подать.

Он протянул руку Юргенсу. Тот пожал.

— Бывай, — сказал Семен.

Юргенс кивнул, не в силах говорить.

Семен вышел из гаража, огляделся и, прихрамывая, побрёл в сторону стоянки.

Наум проводил его взглядом, достал из кармана пуговицу, повертел, убрал.

— Ну и дурак ты, командир, — сказал он беззлобно. — Рисковал жизнью ради чужого дядьки, а тестер мог и не получить.

— Получил же, — Юргенс показал прибор.

— Повезло. — Наум хлопнул его по плечу. — Ладно, пошли, герой. До вышки ещё топать и топать. И больше без глупостей, ладно? У меня верёвка только одна. И пуговицы, между прочим, не бесконечные. Если ты ещё кого спасать надумаешь, я их как амулеты разложу, может, хоть они спасут, раз у тебя мозгов на самосохранение не хватает.

Они вышли из гаража и двинулись дальше. Солнце — или то, что его заменяло в этом мире — клонилось к закату, окрашивая руины в багровые тона.

Где — то позади, над Цифроболом, всё ещё кружил дрон, сканируя пустоту.

— Ну и зачем? — спросил Наум, отдышавшись. — Зачем ты рисковал? Из — за какой — то железяки?

Юргенс повертел тестер в руках, посмотрел на «Сигнал» у себя на груди.

— Однажды моя дочь спросила, можно ли их соединить, — сказал он тихо. — Сказала, что они должны подружиться.

Наум хмыкнул.

— И ты решил проверить?

— Не тогда. Тогда я сказал, что это невозможно. — Юргенс спрятал тестер в карман. — А теперь… теперь мне кажется, что я должен хотя бы попробовать. Не ради железяки. Ради неё.

Наум помолчал, перебирая пуговицы на поясе.

— Ладно, — сказал он наконец. — Попробуем. Но если эта хреновина не заработает, я скажу, что ты зря рисковал. А если заработает… — Он усмехнулся. — Тогда твоя дочка была умнее нас всех.

— Слушай, а ты умеешь убедительно объяснять. Тестер, значит, не просто железяка, а ключ к семейному счастью. А я думал, ты просто коллекционируешь радиодетали, как мой дед марки собирал.

— Твой дед марки собирал?

— Нет, он самогон гнал. Но коллекционировать тоже пытался — этикетки от бутылок. У него вся стена в комнате была оклеена. Мать ругалась, говорила, что это позорище. А он говорил: «Это история, дочка». — Наум вздохнул. — Ладно, пошли, историк хренов. До вышки еще топать и топать. И давай больше без геройства, ладно? Я, конечно, ценю твою любовь к приборам, но мне еще жить охота. Хотя бы для того, чтобы узнать, чем закончится этот дурацкий сериал про тебя.

— Думаешь, у него будет хороший конец? — усмехнулся Юргенс.

— В наше время хороший конец — это когда ты просто лег спать и проснулся, — философски заметил Наум. — А если еще и без новых дырок в организме — считай, повезло. Пошли, командир. Солнце уже вон как низко.