Маркетинг на максималках. Абсурдная история под Питером

Солнце медленно сползало за горизонт, окрашивая небо в невероятные оттенки розового и фиолетового. Лес вокруг базы начал наполняться длинными, тревожными тенями. Это было то самое обманчивое спокойствие, которое бывает перед грозой, но мы упорно не хотели этого замечать. Мы обсуждали рынок, трафик, нетворкинг, смеялись над Витюшей и его маниакальной страстью к чистым вилкам.

— А Витюша-то наш — романтик, — Маша улыбнулась, глядя на воду. — Он мне так борщ подавал, будто это было предложение руки и сердца.

— Маша, берегись, — хмыкнул Дима. — Он завтра тебе вместо вилки розу принесет.

Мы сидели большой компанией, и в этом было столько настоящей, человеческой опоры. Мы понимали друг друга с полуслова. Продюсерский подход — это ведь не только про таблицы и графики, это про способность вовремя замолчать и просто побыть рядом.

Воздух стал прохладнее, запах хвои усилился, став почти осязаемым. Мы перешли в парилку, где поддавали жару так, что уши сворачивались в трубочку, а потом с криками выбегали и ныряли в бассейн под первыми звездами. Это было какое-то первобытное очищение. Мы смывали с себя всё: пыль Новосибирска, суету Питера, страх перед сорванной крышей и раздражение друг на друга.

— Знаете, — Мишаня стоял у перил, глядя в сторону дач, где жил Стас. — Я сейчас понял. Самое страшное — это когда ты один. А когда нас десять… Ну, пусть попробует нас этот лес сожрать.

И клацнул зубами. Я смотрела на него и понимала — он прав. Мы были сплоченным, злым и очень профессиональным механизмом. Мы забыли слово «бардак», мы строили структуру даже в этом банном тумане.

Около половины восьмого мы начали собираться обратно. Тело стало легким, голова — пустой и звонкой. Мы шли по лесной дорожке обратно к административному корпусу, и в этом было какое-то торжественное спокойствие. Сумерки белой ночи уже плотно облепили усадьбу, и окна «Емели» светились теплым, манящим светом.

— Пойдемте переодеваться и на ужин, — сказала я, чувствуя, как внутри просыпается здоровый аппетит. — Нам нужно подкрепиться перед тем, как завтра перевернуть этот мир.

Мы разошлись по номерам. Я снова надела свое бирюзовое платье — теперь оно казалось мне парадным мундиром. В зеркале я увидела женщину, которая готова ко всему. Глаза блестели, спина, на удивление, молчала.

— Ну что, дорогая, — подмигнула я себе. — Пошли кушать.

В восемь вечера мы должны были встретиться в ресторане. Мы шли навстречу ужину, не подозревая, что это последние минуты нашего относительного спокойствия. Синие сумерки Ленинградской области уже спрятали Стаса, а Василий уже вовсю готовился совершить свой главный административный подвиг.

Трындец деликатно постучался в дверь «Емели», когда мы переступили порог. Но мы его пока не услышали — мы слышали только запах легендарных сухариков и предвкушали вечер в хорошей компании.

К десяти вечера ресторан «Емеля» окончательно превратился в некое подобие штаба заговорщиков, где вместо секретных карт на столах громоздились горы чесночных сухариков, а вместо планов наступления обсуждались способы не сдохнуть от скуки. Белые ночи в Питере — это, я вам скажу, чистой воды издевательство над человеческой психикой. На часах 9 вечера, а за окном такой свет, будто боги забыли выключить в лесу прожектор и ушли на перерыв. Всё вокруг — сосны, икающий Петр в пруду, даже мусорные баки у админки — залито этим призрачным, перламутровым сиянием. В таком свете любая попытка серьезно поговорить о бизнесе выглядит так же нелепо, как балетная пачка на кабане.

— Так, господа присяжные заседатели, — я решительно прихлопнула ладонью листок с набросками, едва не прищемив Витюше пальцы.

Наш влюбленный официант как раз в этот момент пытался совершить очередной ритуальный обряд — подсунуть Маше трижды продезинфицированную вилку, завернутую в три слоя крахмальной салфетки. — Слушайте меня внимательно. Мы не на съезде технократов. Никаких «токенов», «нейросеток» и прочей мути, от которой у участников пойдет пена изо рта. Три темы: реклама, автоматизация, продажи. Всё. Остальное — в топку, к чертям, к икающему фонтану.

— Ну почему в топку? — Саша страдальчески поморщился, лениво ковыряя вилкой в салате. — Я хотел добавить блок про креативы в нейросетях. Это же сейчас самый сок, все хотят знать, как ИИ рисует людей с тремя руками.

— Саш, — я посмотрела на него так, как смотрю на поставщика, который обещает привезти натяжной потолок в понедельник, а привозит в следующей жизни. — Твои нейросети завтра превратятся в тыкву, если мы не объясним людям, как запустить банальную рекламу так, чтобы их не забанили в первую же секунду. Реклама, Саня. Жесткая, рабочая, грязная реклама. Продажи — это моё. Как научить человека не бояться брать деньги, когда он вообще не понимает, зачем он здесь. Нам нужно включить их в ясность, а не в матрицу.

— И продажи! Обязательно продажи! — Ира подпрыгнула на стуле, её беретик опасно накренился на левое ухо. — Продажи — это же чистый дофамин! Марина, я буду трещать про дофамин, а ты про то, как этот дофамин упаковать в договор и не дать ему испариться по дороге к кассе. Мы их просто завалим энергией! Они у нас из леса выйдут просветленными!

— Ира, если ты их завалишь энергией так же, как заваливаешь нас последние два часа, — меланхолично заметила Оля, не отрываясь от созерцания своего бокала, — они просто разбегутся по лесу и будут выть на эту вашу белую ночь. Лично я планирую говорить об автоматизации так, чтобы они поняли: если ты не нажал нужную кнопку сегодня, завтра конкурент нажмет кнопку «удалить тебя с рынка». Коротко, больно и без лишних восторгов.

— Оля — голос разума в этом дурдоме, — кивнула я. — Эмиль, ты чего молчишь? Изучаешь состав пива на предмет нарушения прав потребителей?

Эмиль вальяжно откинулся на спинку резного стула, всем своим видом изображая уставшего от жизни патриция.

— Я думаю о том, что если наш нетворкинг превратится в базар, то по пункту пять-два нашего джентльменского соглашения я имею право удалиться в баню досрочно и не возвращаться. Но если мы ограничимся рекламой и продажами — я, так и быть, посижу рядом. Автоматизация это скучно, как инструкция к пылесосу, но без неё у них не бизнес, а кустарное производство веников.

— Трындец, — я обвела их взглядом. — Мы тут программу конференции обсуждаем или выбираем, какой сорт профессионального нытья нам сегодня ближе? Миша, ты чего такой смурной?

Мишаня сидел, вцепившись в бокал с пивом, и смотрел на экран гаджета, который хранил гордое, издевательское молчание.

— Стас, — коротко бросил он. — Этот гений звука и повелитель кабелей не берет трубку уже час. Последнее, что я от него слышал по обрывкам связи это какое-то невнятное мычание про «соседа с невероятно душевным самогоном».

— Ну вот, — Антонина всплеснула руками, едва не задев Витюшу, который как раз нес Маше очередную «Лесную сказку» в виде десерта. — Приехали. Завтра сто восемьдесят человек, а у нас звук на даче в состоянии алкогольной нирваны. Мы будем доклады на пальцах объяснять?

— Он не в состоянии, он в процессе познания истины, — поправил Эмиль. — Это большая разница.

В этот момент Ира, которая, кажется, вообще не была знакома с концепцией покоя, снова подалась вперед, едва не сбив графин с водой.

— Ребята, бог с ним со Стасом, Мишаня его выловит, он сможет! Но вы посмотрите в окно! Вы посмотрите на этот позор! — Она ткнула пальцем в сторону площадки, где сиял в перламутровом свете стальной каркас. — Он же стоит так, что завтра спикеры будут как караси на сковородке! Солнце будет бить прямо в хари. Видео будет обнять и плакать, одни черные пятна вместо лиц. Нам нужно передвинуть эту конструкцию! Сдвинуть её к соснам!

Миша медленно поднял голову. В его глазах читалась такая холодная решимость, что Витюша в углу на всякий случай перестал дышать.

— Ира, я уже говорил пять раз. И скажу шестой. Нет.

— Ну почему «нет»?! — затрещала Ира, размахивая руками так активно, что Маша инстинктивно пригнулась. — Это же алюминиевая рама! Она легкая, как пушинка! Ну, пластик сверху натянут, ну, веревки по углам. Мы её просто поднимем — хоп! — и переставим на пять метров! И конфа будет в тени, а не на солнцепеке! Или ты всем панамки предусмотрительно захватил?

— «Хоп», — передразнил Мишаня. — Ира, это не садовый гном. Это восьмиметровая алюминиевая рама в пластиковой раме. Она на растяжках держится, которые вбиты в землю по самую рукоятку. Веревки по углам — это не для красоты, это чтобы её не сдуло к чертовой матери. Если мы сейчас начнем их дергать, эта «палатка» сложится и прихлопнет нас всех, как мух в банке. Я запрещаю. Это опасно.

— Ой, Миша, вечно ты перестраховываешься, как будто мы не на базе отдыха, а на испытательном полигоне, — Тоня закатила глаза. — Что там может случиться? Штиль абсолютный, даже сосна не шелохнется.

— Тоня, ураган был вчера, — отрезал Миша. — А сегодня алюминий на соплях. Никто. Ничего. Не. Трогает. Это мое последнее слово.

Я подмигнула Ире. Мы с ней уже всё поняли без слов — нам нужно было только одно: чтобы Мишаня покинул территорию «Емели». Нам нужен был этот дерзкий архитектурный маневр, а Миша был единственным препятствием на пути к идеальной картинке.

— Миш, — я сделала самый сочувственный, самый «продюсерский» голос, на который была способна. — Ты прав, конечно. Безопасность наше всё. Куда нам, немощным… Но Стас… Слушай, если он там реально в дрова, завтра звука не будет. Вообще. Ты же понимаешь, что никто, кроме тебя, этого маэстро из дачного плена не вытащит? Ты его единственный авторитет. Поезжай к нему, а? Полчаса туда, полчаса обратно. Разведай, привели, а?. Мы тут без звука будем как без рук.

Миша посмотрел на телефон, потом на наши «честные» лица. Сомнение боролось в нем с чувством долга.

— Я не могу вас тут одних оставить. Вы же точно полезете к этой раме. Я вас как облупленных знаю.

— Мы?! — я изобразила такую степень возмущения, что сама себе почти поверила. — Миша, посмотри на Сашу. Он боится сломать ноготь о телефон. Посмотри на Олю — она вообще считает, что физический труд — это проклятие, которое должно обходить экспертов стороной. Мы просто доедим, обсудим рекламу и пойдем спать. Честное слово. Мы же взрослые люди!

— Да, Миш, иди, — поддакнул Дима, поправляя воротник с таким видом, будто он уже собрался на вечерний променад. — Стас это критическая точка. Если не будет звука, то какая разница, в тени мы или на солнце? Нас просто никто не услышит. Езжай, спасай конфу.

Саша Михайлов поднял руку, как на школьном совете.

— Я официально заявляю: я не прикоснусь к этой палатке. У меня низкий уровень железа в крови и полная апатия к физическим упражнениям. Я пойду в номер и буду страдать в одиночестве.

Миша тяжело вздохнул. Он явно не верил нам ни на грош, но Стас действительно был проблемой планетарного масштаба.

— Ладно. Я пойду. Но если я вернусь и увижу, что каркас сдвинулся хотя бы на миллиметр, заставлю вас проводить нетворкинг, стоя по пояс в пруду рядом с этим икающим конем. Понятно?

— Понятно, Мишенька, иди с Богом, — закивала Ира, едва сдерживая победный крик.

Миша встал, бросил на нас последний подозрительный взгляд, в котором читалось «я вас всех ненавижу», и направился к выходу, а мы уже сидели с лицами заговорщиков, у которых получилось украсть ядерный чемоданчик.

— Так, — я облокотилась на стол, обводя взглядом остатки «команды мечты». — Дима, Эмиль, Ира, Маша — допиваем пиво и на выход. Нам нужно передвинуть этот пластиковый шатер, пока Миша не вернулся с пьяным Стасом. Саня, Оля, Тоня — вы как? Поможете?

Саша демонстративно отодвинул тарелку и вытер руки салфеткой с таким видом, будто он только что закончил операцию на открытом сердце.

— Я — в номер. Я серьезно. Марина, ты меня знаешь. Я и физическая активность — это параллельные прямые, которые не пересекаются даже в условиях апокалипсиса. Моё дело ВК, а не алюминий. Удачи вам в этом безумии.

— Я тоже пойду, — Оля зевнула, прикрыв рот ладошкой, и встала из-за стола. — Если Миша вернется и застанет вас всех под обломками этой рамы, мне нужен будет трезвый ум и чистые руки, чтобы вызвать МЧС и объяснить, почему десять взрослых людей решили поиграть в строителей ночью.

— Аналогично, — Тоня поднялась, поправляя юбку. — Марина, это чистая авантюра. Я сделаю вид, что вообще ничего не слышала и спала с девяти вечера. Но если вы её уроните, я первая скажу Мише, что была против. Счастливо оставаться!

Эти трое, наши «аристократы духа», не спеша направились к выходу, бросив нас один на один с совестью и алюминиевой рамой. «Вот же кукуни», — подумала я про Сашу и компанию. Никакого командного духа!

— Ну и ладно! — Ира уже вскочила и начала яростно собираться, сверкая глазами. — Мы сами справимся! Нас шестеро — это же целая бригада! Марина, Дима, Эмиль, Маша, Паша — погнали! Она же легкая, эта рама! Как большая палатка, только без дна!

— Трындец, — прошептала я, вставая из-за стола и чувствуя, как босоножки мягко пружинят по полу. — Главное, чтобы нас реально этим пластиком не пришибло в тишине белой ночи.

Витюша, увидев, что мы в полном составе покидаем ресторан, в отчаянии бросился к Маше с последней, самой чистой салфеткой.

— Машенька! А как же чай? У нас иван-чай, собранный вручную девственницами на закате, специально для укрепления нервной системы!

— В другой раз, Витюша! — крикнула я, увлекая Машу к выходу под локоть. — Завтра девственниц приводи, будем их рекламе учить, а сейчас у нас дела!

Мы вывалились на крыльцо. Белая ночь заливала «Медный всадник» своим призрачным, перламутровым светом. Миша ушел в глушь за Стасом, Оля, Тоня и Саша скрылись в дверях трехэтажного корпуса, а мы вшестером стояли на пустой площадке и смотрели на сцену.

Она стояла посреди поляны — алюминиевая рама, обтянутая белым пластиком, привязанная веревками к колышкам, с баннером посередине. В этом мертвом свете она выглядела как огромный призрак, решивший заночевать в лесу.

— Ну что, — я поправила платье, провожая взглядом Мишаню, который с решимостью камикадзе скрылся в зарослях, направляясь к Стасу пешком. — У нас был ровно час тишины, прежде чем он вернется и осознает, что его грозное «не трогать» мы проигнорили. Погнали по норам, коллеги. Скидываем парадный прикид, надеваем то, в чем не стыдно падать на питерскую землю. Встречаемся у нашего алюминиевого монстра. Ира, ты сегодня верховный главнокомандующий этого архитектурного безумия. Будем выбивать тень у мироздания, раз уж оно нам крышу зажало. Или вы реально хотите, чтобы участники завтра думали, что мы им панамки в шоперы не доложили по злому умыслу?

И мы уверенными шагами двинулись в сторону трехэтажного здания, готовые совершить подвиг в питерской белой ночи.

Главы 6, 7 и 8. О том, как бирюзовое платьюшко и изящные очки проигрывают в схватке с восьмиметровым баннером, и о первом серьезном предупреждении от моей спины.

Одиссея Мишани: три километра по лесу за Стасом, навигатор-предатель и сумерки, в которых каждый куст кажется привидением.

Антонина, Оля и виски на блюдцах: гуманитарная помощь запертому персоналу и дипломатические переговоры через закрытую дверь.

Василий подпирал ресепшн с таким видом, будто он — последний выживший свидетель падения Римской империи, которому до смерти скучно. Завидев наше приближение, он встрепенулся. Ему явно требовалось хоть какое-то человеческое движение, чтобы окончательно не превратиться в элемент интерьера. Мы были единственными гостями на всей базе, и Василий, кажется, готов был водить нас за руку даже в туалет, лишь бы не оставаться наедине с тишиной и икающим Петром в пруду.

— Ну что, господа эксперты, нагулялись? — бодро спросил он, отрываясь от стойки. — Пойдемте, провожу вас, чтоб не заблудились!

Мы поплелись за ним на второй этаж. Василий шагал впереди, вещая что-то о пользе лесного воздуха и о том, что сон под сенью сосен заменяет неделю в санатории. Я шла и думала о том, что в этом странном питерском свете даже его спина кажется какой-то нереальной, словно нарисованной акварелью. Мы остановились у Машиного номера. Василий, решив проявить максимум гостеприимства, придержал дверь, чтобы Маша вошла первой. Она сделала шаг, на мгновение задержалась в проеме, и тут база «Медный всадник» решила перейти от теории гостеприимства к водным процедурам.

Сначала раздался звук — тихий, почти деликатный «чпок». А через секунду прямо из новенького точечного светильника в прихожей ударил фонтан. Это был не жалкий подтек, это была полноценная, наглая струя воды с отличным напором. Она с хирургической точностью рикошетила от Машиного плеча, заливая её обувь и превращая пол в филиал Финского залива прямо на наших глазах.

Мы стояли как вкопанные, глядя на это безобразие. Маша напоминала античную статую, попавшую под гидрант.

— Мать моя… — выдохнула она, когд ледяная вода добралась до кроссовок. — Василий, это что, приветственный душ? Или мы так отмечаем открытие конференции?

Василий на глазах превращался в перепуганного тушканчика. Он начал мелко креститься, почему-то попадая себе кулаком в плечо.

— Это… это гидроудар! — заверещал он так, будто его самого только что ударило током. — Давление скакнуло после урагана! Господи, Машенька, отходите, у вас же там техника!

— Вася, забудь про технику, она уже в зоне риска! — рявкнул Паша, который первым вышел из оцепенения. — Ты где воду перекрываешь? Где главный кран, Вася?! У тебя сейчас весь этаж уплывет к чертовой матери, и мы будем проводить конфу на плотах!

— У памятника! — выкрикнул Василий, начиная пятиться к лестнице. — Там люк, прямо постамента Медного всадника, под камушком спрятан! Главный вентиль там! Я сейчас… я сам! Я мигом! Ключ не нужен, там вентиль такой, от руки пойдет!

— Под камушком?! — я посмотрела на него с нескрываемым восхищением. — У вас тут база отдыха или штаб-квартира партизанского отряда? Беги уже, Вася, пока мы тут рыбу не начали разводить прямо в чемоданах!

Василий сорвался с места так, будто за ним гнался лично Петр на бронзовом коне. Его шаги гулко прогремели по коридору и стихли. А мы, подстегиваемые звуком нарастающего потопа, бросились спасать Машины пожитки. Это было эпичное зрелище, достойное кисти Айвазовского. Дима с брезгливостью потомственного лорда, случайно попавшего на субботник, подхватывал мокрые пакеты. Эмиль тащил чемодан, стараясь не забрызгивая свои и Димины штаны. Ира при этом успокаивала Машу:

— Машенька, не расстраивайся! Вода в номере это к огромным охватам! Это символ очищения от старых смыслов! Смотри, как эпично твоё платье впитывает гидроудар! Напишем: «Даже стихия не остановит продюсера!»

— Маша сексолог, Ира, я тебя саму в этот «прогрев» окуну головой, возьми косметичку и тащи ко мне, — пропыхтела я, перетаскивая остатки Машиного гардероба в свой Мы расквартировали Машу у меня. Мой номер мгновенно приобрел вид цыганского табора после глобального потепления: повсюду висели мокрые платья, на спинках стульев сушились полотенца, а в углу образовалась гордая, независимая лужа.

Вся наша компания ввалилась следом, оккупировав все свободные и условно сухие поверхности. Мы усердно вытирались полотенцами, то и дело прыская от смеха: вид Маши под персональным водопадом окончательно вышиб из нас остатки напускной серьезности. Сама Маша, героически спасшая свой ноутбук, возлежала на кровати, прижимая к груди косметичку. Это сокровище, к счастью, тоже не пострадало. По большому счету, трагедия оказалась мелкой: всего-то гора мокрогй одежды и хлюпающие кроссовки. До утра всё это благополучно высохнет, и жизнь снова станет прекрасной.