Книга 11. Следствие ведут духи. Возврат без адреса

— Одна фирма? — спросила я.

Лада пожала плечами.

— У дома договор. Конечно, одна.

Во всех актах стояло название подрядчика «Контур-доступ». Работы принимали жильцы или Лада. В графе исполнителя повторялась фамилия Бортник. Иногда рядом была подпись другого мастера, но заявка всё равно проходила через Игоря Бортника как ответственного специалиста.

Олеся попросила Ладу объяснить визит мастера. Консьержка успокоилась: специалист получал служебную метку и после ремонта возвращал её. При срочной заявке брелок оставляли в запечатанном конверте для вечернего выезда.

— Где лежит конверт? — спросила Настасья Петровна.

Лада показала верхний ящик. Внутри находились три белых конверта и связка механических ключей. На одном было написано: «Сервис. Подъезды 1–3».

— Ящик запирается?

— Да.

— Ключ где?

Лада достала его из чашки с ручками.

— Так быстрее.

Настасья Петровна посмотрела на чашку, затем на ящик.

— Теперь понятно, почему быстрее.

Лада захлопнула ящик.

— У нас не режимный объект.

— Квартиры режимными становятся, когда из них пропадает чужое, — сказала Настасья Петровна.

Разговор сразу изменился. Лада выпрямилась и спросила, подозреваем ли мы её. Я ответила, что проверяем, откуда можно узнать об отсутствии жильцов и получить служебный доступ.

— То есть подозреваете, — сказала она. — Я всем помогаю, а теперь выходит, сама виновата.

Олеся придвинула к ней журнал.

— Вы знаете дом лучше большинства жильцов. Поэтому нам нужны ваши записи. Но ключ в чашке — плохая идея независимо от краж.

— Его никто не берёт.

— Вы проверяете чашку после каждого посетителя?

Лада замолчала. Потом забрала ключ и положила в карман кофты.

Мы попросили копии актов по трём квартирам. Лада позвонила управляющей, но получила отказ. Документы содержали персональные данные, а мы не представляли официальную проверку. Пришлось звонить Кузьмину. Он обещал запросить акты сам, а до этого разрешил сфотографировать только даты и номера заявок с согласия потерпевших.

Ирина Викторовна согласилась сразу. Владелец второй квартиры ответил через домовой чат и добавил, что готов показать всё, лишь бы управляющая перестала намекать на его забывчивость. Третья хозяйка была в отъезде, но прислала снимок своего экземпляра акта.

Мы сели на банкетке в холле и свели даты. Первая кража произошла через девять дней после обслуживания замка. Вторая — через пять. У Ирины Викторовны прошло две недели. Во всех случаях хозяева уезжали, а Лада заранее знала даты.

— Значит, Бортник видел журнал, — сказала я.

— Пока мы знаем, что он бывал у стойки, — поправила Олеся. — Видел ли записи, ещё надо спросить.

Лада услышала фамилию и снова подошла.

— Игорь Александрович тут при чём? Он один нормально работает. Остальные приезжают, фотографируют дверь и уезжают за деталями.

— Он заходил за стойку? — спросила я.

— Когда проверял панель. Там кабель идёт под столом.

— Журнал лежал здесь?

— Он всегда здесь.

Лада поняла, что сказала, и закрыла журнал ладонью.

Один из жильцов подошёл за посылкой. Лада потребовала код. Мужчина назвал номер квартиры и сказал, что код жена прислала ей вчера.

— Мне не прислала, — ответила Лада.

— Она вам всегда без кода отдаёт.

— Сегодня не всегда.

Мужчина возмутился, позвонил жене и поставил телефон на громкую связь. Через минуту весь холл узнал, где семья хранит документы от квартиры и почему жена не доверяет мужу забирать заказы. Олеся мягко попросила выключить громкую связь. Лада получила код, но настроение у неё стало ещё хуже.

— Вот так каждый день, — сказала она. — А потом вы приходите и спрашиваете, почему я всё записываю.

В её словах была правда. Дом привык пользоваться одним человеком вместо системы. Лада вручную сводила этот беспорядок в рабочую схему.

После обеда мы поднялись во вторую обворованную квартиру. Хозяин, Павел Андреевич, показывал дверь и одновременно доказывал, что соблюдал все правила. Временный код он никому не давал, зато оставлял сервисную метку мастеру на сутки, потому что ремонт затянулся.

— Он вернул её в конверте, — сказал Павел Андреевич. — Я сам забрал у Лады.

— Метку после этого отключили? — спросила я.

— В акте написано.

Он нашёл документ. Внизу действительно стояла строка: «Сервисный доступ деактивирован». Время — 18:40, за три дня до отъезда семьи.

Ланской прислал сообщение: полный журнал по этой квартире уже получили от страховщика. В ночь кражи сервисный контроллер зарегистрировал вход метки с тем же номером. В пользовательском приложении событие не появилось.

Я перечитала строку дважды.

— Метка открыла дверь после деактивации, — сказала Олеся.

Павел Андреевич забрал телефон и посмотрел на сообщение.

— Значит, они соврали в акте?

— Либо отключили не там, либо запись восстановили позже, — ответила я. — Нужна техническая проверка.

Он уже набирал управляющую компанию. Олеся остановила его.

— Сначала сделайте снимок акта и отправьте Кузьмину. Не предупреждайте подрядчика раньше времени.

Павел Андреевич не хотел молчать. Он считал, что имеет право немедленно потребовать объяснений. Но звонок мог дать время исправить журналы. После спора хозяин согласился подождать час.

На улице Настасья Петровна разложила фотографии дверей на скамейке. Она выбрала снимок служебного выхода, который подпирали коробкой.

— Тут проход руками сделали, — сказала она. — А в квартирах доступ числом. Но привычка одна: дверь считают закрытой, потому что так написано.

Мы вернулись ко мне под вечер. Олеся занесла данные в таблицу. Я отдельно выписала визиты подрядчика. Совпадение ничего не доказывало: фирма работала почти во всех квартирах с электронными замками.

Нужно было понять, знали ли мастера об отпусках. У Бортника были заявки, номера устройств и доступ к сервисным меткам. Даты отсутствия лежали в журнале Лады. При каждом визите он мог увидеть записи, но свидетельства пока не было.

Я позвонила в «Контур-доступ». Диспетчер соединила меня с Игорем Бортником после третьего объяснения, почему журналист спрашивает о старой сервисной метке. Он говорил спокойно и не пытался закончить разговор.

— Сервисный доступ отключается в контроллере, — объяснил он. — Отметка в акте означает, что мастер отправил команду и получил подтверждение.

— Может ли метка сработать после этого?

— При штатной работе — нет.

— А при нештатной?

— Если контроллер не синхронизировался, событие могло пройти по локальному списку. Поэтому проверяют журнал и версию прошивки.

— Вы обслуживали квартиру Павла Андреевича?

Возникла короткая пауза.

— Я отвечаю за объект. Конкретный выезд надо смотреть по заявке.

— В акте ваша фамилия.

— Тогда, вероятно, выезжал я.

Он не отрицал, что видел журнал консьержки. По его словам, записи лежали на стойке открыто, но подрядчик не обязан следить за тем, как управляющая компания хранит сведения жильцов.

— Люди сами раздают коды, оставляют двери на картоне и передают метки курьерам, — сказал Бортник. — Потом любое событие объявляют взломом системы.

— В трёх квартирах не было обычной записи о входе.

— Значит, надо смотреть сервисный контур. Вы уже это знаете, раз звоните мне.

Он спросил, кто сообщил о метке после деактивации. Я назвала только номер акта. Бортник обещал поднять архив и прислать техническое пояснение управляющей компании.

— До проверки журналов ничего не меняйте, — сказала я.

— Я и не могу менять журнал без заявки.

Проверить этот ответ по телефону было невозможно.

После разговора я отправила Кузьмину фамилию подрядчика и реквизиты акта. Ланскому переслала время деактивации. Он ответил почти сразу: резервный контроллер сохранил запись о входе в 02:14. Номер совпадал с сервисной меткой, которую по документам отключили тремя днями раньше.

Олеся посмотрела на экран.

— Теперь дом открывает не доброта Лады.

— И не один забытый код, — сказала я.

Настасья Петровна закрыла банку с брелоком салфеткой, чтобы на неё не падал вечерний свет. Потом проверила, заперта ли входная дверь. Замок щёлкнул с первого раза.

На моём столе лежали три акта одной фирмы. В двух стояла фамилия Бортника, в третьем он значился ответственным за объект. Последняя строка журнала фиксировала: деактивированная сервисная метка продолжала открывать дверь.

Глава 5. Проверка, которой не было

К вечеру в пункте выдачи начинался час, когда весь дом одновременно вспоминал о заказах. Перед стойкой стояло семь человек. Ольга Шипулина принимала кофемолку, которая, по словам владельца, молола только его терпение.

Мы пришли втроём. Я держала блокнот, Олеся — телефон. Настасья Петровна взяла матерчатую сумку: с пустыми руками, по её мнению, задавать вопросы было подозрительно.

Ольга увидела нас и перестала печатать. Она напомнила, что всё передала полиции, а неопределённых возвратов у них не бывает.

В этот момент мужчина у стойки поднял кофемолку и спросил, к какой категории относится его прибор. Ольга объяснила порядок: сначала — экспертиза. Владелец возразил, что кофемолка не сломана, а лишь плохо работает. Система не знала, считать кофемолку исправной или сломанной.

Мужчина заметил мой блокнот и решил, что я из проверки. Женщина в очереди тут же вспомнила две левые босоножки, а молодой человек — посылку у чужого подъезда. Ещё одна посетительница призналась, что трижды возвращала платье после семейных праздников, но качество вещи здесь ни при чём.

— Я не ревизор, — сказала я.

Очередь восприняла это как попытку сохранить тайну. Владелец кофемолки доверительно попросил записать, что коробку открыл дома, прибор не разбирал, а винт поцарапался сам. Моё объяснение, что я не работаю на магазин, он встретил понимающим кивком. Ольга закрыла глаза и попросила всех соблюдать очередь.

Я отошла к стене, а посетители один за другим начали сообщать лишнее. Женщина с босоножками призналась, что перепутала коробки. Молодой человек передал курьеру код, а молчаливый мужчина у примерочной забирал заказы жены по фотографии её паспорта.

Олеся встала рядом и посоветовала не спорить: посетители сами составляли акт своих нарушений. Я заметила, что не нуждаюсь в этих признаниях, но её это не удивило. Каждый спешил первым объяснить свою часть нарушения.

Настасья Петровна тем временем рассматривала дверь в подсобку. Посетители проходили мимо неё, не замечая. Она дождалась, когда Ольга отвернулась к принтеру, и показала нам на технического работника в синей футболке. Мужчина принёс мешок возвратов, открыл служебную дверь своей меткой и исчез за стеллажом. Камера над коридором снимала проход, но угол у задней стены оставался вне обзора. Запись подтверждала лишь, что сотрудник вошёл в подсобку. Что он делал у принтера и с какой коробкой вышел, оставалось за пределами кадра.

— Вчера там стоял шкаф, — сказала я.

— И сегодня стоит, — ответила Настасья Петровна. — Только проход за ним шире, чем кажется из зала.

— Вы туда не ходите, — предупредила Ольга, услышав нас. — Подсобка для сотрудников.

— Мы и не ходим, — сказала Олеся. — Мы смотрим, кто ходит.

Ольга провела сканером по кофемолке. Компьютер выдал ошибку, и мужчина сразу посмотрел на мой блокнот. Я закрыла его, чем убедила посетителя ещё сильнее.

Он спросил, не связана ли проверка с недостачей. Ольга потребовала объяснить, откуда он о ней знает. Мужчина предложил спросить у проверяющей, а её возражение объявил обычным поведением ревизора. Очередь загудела.

Ольга объявила технический перерыв на две минуты и опустила экран кассы. Потом вышла из-за стойки и отвела нас к примерочной.

Ольга спросила, понимаем ли мы, что делаем: ещё час — и клиенты напишут о тайной ревизии. Олеся напомнила, что мы ничего подобного не говорили. Ольга поглядывала на нас с подозрением: я записывала, Олеся следила за посетителями, а Настасья Петровна изучала двери.

— Как три женщины в пункте выдачи, — сказала Настасья Петровна.

Ольга не нашла возражения.

Я объяснила, что нам нужна история возвратной коробки с двумя наклейками. В журнале она получила один номер, затем оказалась на стеллаже с другим. Полицейский запрос уже направили, однако сведения могли исчезнуть раньше, чем придёт официальный ответ.

— Ничего не исчезнет, — сказала Ольга. — Журнал хранится в системе.

— В системе уже появилась отметка об отправке коробки, которая никуда не уехала.

— Это мог быть сбой.

— Тогда надо понять, где он возник.

— А если вы решите, что сбой — это я?

— Тогда я проверю время, подпись и камеру, — сказала я. — Решение без проверки мне не нужно.

На минуту она успокоилась. Потом из зала позвали: кофемолка снова оказалась неисправной, но теперь уже в руках другого клиента. Ольга вернулась к стойке и велела нам не заходить в подсобку без неё.

Мы остались возле примерочной. Олеся открыла заметки и быстро записала, что рассказали посетители. Имена она не брала. Ей были нужны способы обхода правил: чужой паспорт на фотографии, код через соседку, возврат после использования. Эти признания показывали, насколько легко любая упаковка получала новую историю.

— Здесь каждый уверен, что его случай особый, — сказала я.

— Потому что свой случай человек знает изнутри, — ответила Олеся. — Чужой видит как нарушение.

Настасья Петровна снова посмотрела на служебную дверь.

— Работник вернулся без мешка.

— Он мог поставить его на склад.

— Мог. Только вышел не оттуда, куда вошёл.

За стеллажом имелся ещё один проход. Мужчина появился ближе к задней стене, хотя дверь подсобки находилась справа. На его футболке белела пыль, а в руке была пустая катушка этикеток.

Я подошла к Ольге и спросила, где меняют внутренние номера коробок.

— На приёмном столе.

— А пустые этикетки где хранят?

— В подсобке.

— Там два выхода?

— Один.

Настасья Петровна кивнула в сторону технического работника.

— Он вошёл справа, вышел слева.

— Там обход вокруг стеллажа. Это не выход.

— Камера его видит?

— Частично.

— А стол для переклейки?

Ольга не ответила. Кофемолка снова потребовала внимания, и разговор пришлось отложить.

Олеся предложила помочь женщине, которая никак не могла найти код возврата. Пока они разбирались с приложением, выяснилось, что заказ получала Лада Горина. Консьержка должна была прийти за своими посылками после семи.

— Удобно, — сказала женщина. — Я на работе, Лада всё принимает.

— А возврат тоже она оформляет? — спросила Олеся.

— Иногда. Я ей код присылаю.

— Код действует сколько?

Женщина задумалась.

— Пока не оформят, наверное.

Она не видела в этом опасности. Лада была человеком, которому доверяли дом, кота и доставку. На её телефоне скапливались коды от десятков заказов, а в журнале — даты отсутствия жильцов.

К семи в пункте стало ещё теснее. Лада пришла с хозяйственной сумкой. Ольга выдала ей четыре коробки без паспорта. Один код не сработал, но заказ нашли по номеру квартиры.

Увидев нас, она остановилась.

Лада спросила, почему мы теперь и здесь. Олеся ответила, что пришла за признаниями вне протокола, но шутка не помогла. Из-за наших вопросов консьержку вызывали в управляющую и велели убрать журнал со стойки. Теперь он лежал в ящике, а ключ Лада держала при себе. Она похлопала по карману и потребовала от Ольги чек.

Разговор мог закончиться, но мужчина у примерочной вмешался. Он оказался тем самым жильцом, которого в домовом чате называли юристом-жалобщиком. Роман Устинов вернул пылесос два месяца назад и с тех пор писал претензии пункту, продавцу, перевозчику и управляющей компании. Громкость его голоса росла вместе с числом адресатов.

Лада отказалась считать себя свидетелем и напомнила, что Устинов сам фотографировал мокрую коробку. Он возразил: снимок подтверждал приём товара без замечаний. Спор быстро дошёл до вопроса, кто именно поставил упаковку у стойки, и Ольга попросила их остановиться.

Устинов заметил мой блокнот, принял меня за проверяющую, а после слова «журналист» обрадовался ещё сильнее. У него был собран материал о системном нарушении прав потребителей.

— Здесь не только мой случай. Я фотографирую каждую передачу товара, потому что сотрудники потом меняют обстоятельства.

Он открыл папку со снимками коробок и чеков. Большинство доказывало только настойчивость владельца.

Олеся попросила показать снимки за вечер гибели Галины Петровны. Устинов пролистал галерею. В тот день он возвращал насадку для пылесоса и снимал её со всех сторон.

На одном кадре за его коробкой стояла моя. Я узнала вмятину на боковой стенке и приподнятый угол наклейки. Синий брелок ещё находился внутри.

— Увеличьте номер, — попросила я.

Верхняя этикетка была видна под углом. Номер отличался от того, который Ольга проверяла при мне. Первые цифры совпадали, последние — нет.

— Когда сделан снимок?

— В восемнадцать сорок две, — ответил Устинов. — Метаданные сохранены. Я всегда сохраняю.

— Можете переслать оригинал?

— После письменного запроса.

Он уже приготовился объяснять порядок обращения. Олеся спросила, готов ли он помочь установить обстоятельства гибели Галины Петровны. Устинов перестал говорить о запросе и отправил файл сразу.

— Я с ней не конфликтовал, — добавил он. — Она одна здесь нормально работала.

Ольга посмотрела на фотографию. По её словам, номер на снимке относился к проблемному возврату, который не был закреплён за получателем. Позже коробке присвоили другой внутренний номер и связали с моим заказом. Как это произошло, система должна была показать в истории операций.

Я попросила открыть служебный журнал. Ольга отказалась делать это при клиентах, а Устинов сразу предложил зафиксировать отказ. На замечание, что он не имеет отношения к коробке, юрист ответил про права неопределённого круга лиц. Ольга посмотрела на меня и отвела глаза. При настоящей проверке все эти признания попали бы в один акт.

Она снова объявила технический перерыв, закрыла вход на пятнадцать минут и попросила ожидающих забрать уже выданные заказы. Устинов отказался уходить, пока не получил документ по своей насадке. Лада взяла его под локоть и вывела в холл, пообещав лично объяснить, где он неправ. Он ушёл с ней, продолжая доказывать обратное.

Когда дверь закрылась, в пункте стало непривычно тихо. Ольга провела нас в подсобку.

За стеллажом был обход к задней стене. Там стоял принтер этикеток, а камера не захватывала руки человека за столом. Слева старый дверной проём закрывала металлическая панель.

Настасья Петровна провела ладонью вдоль края, не касаясь панели.

— Её открывают.

— Нет, — сказала Ольга. — Она закручена.

Внизу один винт отличался от остальных. На полу лежала свежая металлическая стружка. Ольга наклонилась и сразу выпрямилась.

— Этого утром не было.

— Вы каждый день проверяете винты? — спросила я.

— Нет. Но пол мыла Галина Петровна. Здесь было чисто.

Панель мы не тронули. Я сфотографировала стружку и отправила снимок Кузьмину. Он ответил, что пришлёт сотрудника и велел никого не пускать в подсобку.

Ольга открыла журнал операций. История нужной коробки занимала несколько строк. Сначала ей присвоили код со снимка Устинова. Через сорок минут его сняли, а упаковку перевели в сектор неопределённых возвратов. Потом появилась новая наклейка и привязка к моему заказу.

— Кто выполнял операции? — спросила Олеся.

В графе сотрудника стояли инициалы Ольги.

— Я этого не делала, — сказала она.

— Вы были на смене?

— Первую операцию проводила я. Потом уехала домой в половине девятого. Галина Петровна оставалась закончить уборку.

— Кто закрыл пункт?

— Система закрылась под моей учётной записью. Так бывает, если терминал не перезапустить.

Я попросила показать адрес назначения после перевода в неопределённые возвраты. Ольга открыла карточку. В строке получателя значился корпус 7Г того же жилого комплекса.

— Такого корпуса нет, — сказала Лада, вернувшись в подсобку. — Нумерация заканчивается шестым.

Ольга проверила справочник. Система принимала адрес, но на плане комплекса корпус 7Г отсутствовал. В журнале маршрут выглядел завершённым: коробку передали по внутренней операции и приняли на несуществующем адресе.

— Это техническая ячейка? — спросила я.

— Не должна быть, — ответила Ольга. — Адреса создаёт центральная служба.

— А подпись чья?

Она открыла подтверждение приёма. Внизу стояла электронная подпись: «О. Шипулина». Время — 23:18.

Ольга побледнела.

— Я была дома.

— Подтвердить сможете? — спросила я.

— У меня доставка продуктов в 22:50. Курьер звонил в домофон. Потом я разговаривала с сестрой по видеосвязи.

Лада посмотрела на неё с недоверием.

— А пароль от учётной записи у кого?

— Только у меня.

— На бумажке не записан?

— Нет.

Ольга замолчала, потом открыла ящик под столом. На внутренней стороне был приклеен маленький листок с цифрами.

— Это не пароль, — быстро сказала она. — Это код разблокировки терминала.

Олеся вздохнула.

— И его знают все сотрудники?

— Только смены. И курьеры иногда видят, когда мы вводим.

Ольга оторвала бумажку, смяла и тут же расправила. Теперь она боялась уничтожить даже собственную записку.

Мы сохранили журнал и отправили Кузьмину вместе с фотографией Устинова. Ольга потребовала указать, что сама предоставила сведения и не признаёт операции после половины девятого.

— Укажем, — сказала я. — Но журналы лучше не закрывать и не исправлять.

— Вы думаете, я стану их прятать?

— Я думаю, вам страшно оказаться крайней.

Ольга села на складной стул.

— Конечно, страшно. Недостача на мне, подпись моя, вход под моей учётной записью. Все решат, что я устроила схему.

Успокаивать её было нечем. Мы знали лишь, что учётной записью пользовались после ухода. Это могло означать подделку или попытку создать алиби.

Настасья Петровна подошла к столу с принтером и посмотрела на рулон этикеток.

— Сколько времени нужно, чтобы поменять номер?

— Полминуты, — ответила Ольга.

— А чтобы вынести коробку?

— Через задний проход — минуту, если панель открыта.

— Значит, проверять надо не подпись, а путь.

Снаружи снова стучали в дверь. Технический перерыв закончился для посетителей раньше, чем для нас. Ольга поднялась и пригладила волосы.

— Я открою. Иначе жалоб будет больше, чем коробок.

Перед выходом она снова посмотрела на журнал. Операцию оформили от её имени и завершили по адресу, которого не существовало. Подпись Ольги появилась, когда она физически не могла быть в ПВЗ.

Глава 6. Недостача Ольги

Утром Ольга написала мне одно сообщение: «Приходите до открытия. Одна». Через минуту добавила: «Можно с Олесей». Настасью Петровну она не упомянула, но та всё равно собралась вместе с нами.

— Я на улице подожду, — сказала она. — Если человек зовёт одного, толпу приводить не надо. Но дверь посмотрю.

ПВЗ открывался в девять. Мы пришли без четверти восемь. Рольставни были опущены, свет в зале не горел. Ольга впустила нас через служебный вход и сразу заперла дверь.

В подсобке стало тесно. После вчерашнего осмотра металлическую панель у задней стены опечатали. На полу оставались следы порошка, которым полицейский искал отпечатки. Коробки с проблемными возвратами стояли на другом стеллаже. Каждая получила бумажную бирку и время последней проверки.