ПЕРИОД РАСПАДА

— Я сделал это! — заорал он, и голос его эхом разнёсся по подвалу. — Я сделал это! Вассирионий существует! Существует!

Он упал на колени, закрыл лицо руками и заплакал. Плакал впервые за сорок лет. Слёзы смешались с потом, затекли за воротник, упали на бетонный пол. Он плакал, потому что знал: теперь всё будет по-другому. Он докажет миру своё открытие. Он получит Нобелевскую премию. Он вернёт жену. Он купит новую квартиру. Он купит новую коллекцию минералов. Он всё вернёт. Всё!

Но когда он поднял голову и посмотрел на приборы, радость его померкла. Ускоритель дымился. Система охлаждения перегрелась. Счётчик Гейгера показывал запредельные цифры. Прокофий понял, что реакция вышла из-под контроля. Он создал Вассирионий, но создал его в смертельно опасных количествах.

Он нажал аварийную кнопку отключения. Ускоритель заглох, затих, замер. Подвал погрузился в тишину, нарушаемую лишь шипением пара. Прокофий стоял посреди этого хаоса, глядя на испорченное оборудование, на дымящиеся провода, на разбитые надежды.

Он синтезировал Вассирионий. Но он уничтожил всю лабораторию. И теперь ему нечем было даже зафиксировать результат, потому что детектор сгорел.

Прокофий медленно сполз по стене на пол, обхватил голову руками и затих. Радость ушла. Осталась только пустота.

— Ты выиграл, — прошептал он в пустоту. — Ты выиграл, Вассирионий. Но и я не проиграл. Я тебя видел. Я тебя создал. И никто не отнимет у меня этого.

Он сидел на холодном полу, в дыму и пепле своего триумфа, и знал: он победил. Даже если весь мир отвернётся от него, он победил. Потому что он сделал невозможное. Он открыл новый элемент. И никакая сила на свете не сможет стереть это из его памяти.

Но цена победы оказалась выше, чем он мог себе представить. Выше, чем серебро. Выше, чем мебель. Выше, чем коллекция. Потому что за этой победой стояла его жизнь. И он только начал её оплачивать.

Глава 4. Число 119

Прокофий Вассирионович просидел на бетонном полу подвала до самого вечера. Он не считал время — оно перестало существовать для него в тот миг, когда детектор зафиксировал рождение Вассириония. Весь мир сжался до размеров этой тесной, пропахшей озоном и горелым металлом комнаты. Где-то наверху, в институтских коридорах, шли обычные люди с обычными заботами. Они пили чай, обсуждали планы, жаловались на жизнь. А здесь, внизу, лежала история. Его история. И он не знал, что с ней делать.

Он поднялся с пола, когда ноги окончательно затекли, и побрёл к выходу. Счётчик Гейгера всё ещё показывал повышенный фон, но Прокофий не обращал на это внимания. Он снял защитный костюм, бросил его в угол и вышел в коридор. Вечерний свет просачивался сквозь грязные окна, рисуя длинные тени на полу. Институт пустовал — большинство сотрудников уже разошлись по домам, и только дежурный вахтёр дремал внизу, у входа.

Прокофий поднялся на третий этаж, вошёл в свою лабораторию и закрыл дверь на задвижку. Он подошёл к столу, сел на стул и уставился на пустой лист бумаги. Он должен был записать всё, что произошло. Каждое число, каждую секунду, каждое показание прибора. Но руки его не слушались. Они дрожали, как у алкоголика в белой горячке. Он сжал их в кулаки, подышал на пальцы, попытался успокоиться. Не получалось.

Тогда он просто закрыл глаза и попытался восстановить в памяти всё, что видел на экране детектора до того, как он сгорел. Цифры, графики, значения энергии. Он помнил каждую мелочь. Его мозг, уставший, измождённый, но по-прежнему острый, работал как компьютер, сохраняя данные в оперативной памяти. Прокофий открыл глаза, взял ручку и начал писать. Он писал быстро, почти не глядя на бумагу, потому что боялся забыть. Он записал атомную массу — она оказалась неожиданно стабильной для элемента с таким номером. Он записал период полураспада — он был гораздо больше, чем у соседей по таблице. Он записал спектральные линии, которые уже успел увидеть до аварии. И когда он закончил, на столе лежало пять страниц, исписанных мелким, нервным почерком.

Прокофий откинулся на спинку стула, выдохнул и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться. У него были данные. У него было доказательство. Нет, не весомое — не образец, не граммы вещества, которые он мог бы показать миру. Но у него была математика, физика, логика. И если он сможет правильно это оформить, если он сможет убедить научное сообщество, что его расчёты верны, то ему не нужен будет даже образец. Чистая физика — она тоже доказательство.

Он решил написать новую статью. Не краткое письмо в редакцию — а полноценный научный труд, где каждый шаг, каждая формула, каждое число будут выверены до миллиграмма. Он сядет за эту работу и не встанет, пока не закончит. Он докажет миру, что Вассирионий существует. Даже если для этого ему придётся переписать все учебники по ядерной физике.

Он начал работать в ту же ночь. Он забыл про сон, про еду, про время. Он жил в каком-то странном состоянии транса, когда реальность перестаёт быть важной, а остаются только цифры. Он пересчитывал кварки, мезоны, бозоны. Он выводил формулы, которые никто никогда не выводил. Он создавал новую физику — физику сто девятнадцатого элемента. И с каждым часом он понимал, что Вассирионий — это не просто атом. Это ключ. Ключ к новому состоянию материи. Ключ к гравитации. Ключ к тому, что древние называли «философским камнем».

Но он не успел закончить статью. На третьи сутки, когда Прокофий уже почти дописывал заключение, в дверь лаборатории постучали. Он не открыл. Он просто крикнул: «Занято!» Но стук повторился, а потом дверь начала открываться. Он забыл закрыть задвижку.

На пороге стоял Тихон Ильич, директор института. Он был бледен и взволнован. За его спиной маячили два незнакомца в штатском — высокие, худые, с непроницаемыми лицами.

— Прокофий Вассирионович, — сказал Тихон Ильич, и голос его дрожал. — Я вынужден прервать вашу работу. У нас проблема.

— Какая проблема? — буркнул Прокофий, не поднимая головы. — Я занят.

— Это касается ускорителя, — вмешался один из незнакомцев, делая шаг вперёд. — Мы из Росатома. У нас есть данные о том, что вы проводили несанкционированный эксперимент в подвале этого здания.

Прокофий наконец поднял голову. Он посмотрел на незнакомцев, потом на Тихона Ильича, потом снова на незнакомцев. Внутри него похолодело.

— Какой эксперимент? — спросил он максимально спокойно.

— Мы знаем, что вы запускали ускоритель, — сказал второй незнакомец, тоже приближаясь. — У нас есть показания счётчиков. Радиационный фон в подвале превышен в сто раз. Это нарушение всех норм безопасности. Вы могли убить не только себя, но и весь город.

— Я знал, что делаю, — ответил Прокофий, сжимая зубы. — У меня есть защита. У меня есть расчёты. Я не нарушал ничего.

— Вы запускали ускоритель без разрешения, — отрезал первый незнакомец. — Вы использовали реактивы, которые не были списаны по учёту. Вы проводили эксперимент с трансурановыми элементами без лицензии. Это уголовное дело, Прокофий Вассирионович. Мы имеем полное право арестовать вас прямо сейчас.

Прокофий встал. Он был выше незнакомцев, и в этот момент, когда он выпрямился во весь рост, в нём проснулась та самая сила, которая двигала им все эти годы. Он смотрел на них сверху вниз, не отводя взгляда, и говорил медленно, чеканя каждое слово: