ПЕРИОД РАСПАДА

Он не ответил Кравчуку. Вместо этого он сел и начал писать развёрнутую статью. Не краткое письмо — а полноценную, толстую работу, со всеми расчётами, со всеми графиками, с детальным описанием методики. Он работал как одержимый, забывая про еду и сон. Он писал день, второй, третий. Когда лаборанты заходили к нему, он отмахивался от них, как от мух. Когда начальник института, Тихон Ильич, заглянул к нему и спросил, всё ли в порядке, Прокофий буркнул: «Я работаю, Тихон, не мешай». Тихон Ильич только вздохнул и ушёл.

Через неделю статья была готова. Прокофий назвал её просто — «Вассирионий: новый элемент нулевой группы переходных металлов». Он отправил её сразу в три журнала: «Nature», «Science» и отечественный «Успехи физических наук». И снова нажал «Отправить». И снова почувствовал, как из него выходит часть души.

Через два дня пришёл первый ответ. Из «Science». Стандартное письмо, написанное сухим канцелярским языком: «Благодарим за ваш интерес, но на данный момент мы не можем принять вашу статью к рассмотрению, поскольку она не соответствует нашим критериям новизны». Прокофий усмехнулся. «Критериям новизны». Он открыл новый элемент — это ли не новизна? Но он понимал: там просто не поверили. Не захотели поверить. Потому что легче было отмахнуться, чем разбираться в его расчётах.

Ответ из «Nature» пришёл ещё через три дня. Короткий, вежливый, убийственный: «Ваша статья направлена на независимое рецензирование. В связи с высокой загруженностью редакции, ответ может занять до шести месяцев». Шесть месяцев. Он мог умереть шесть раз за эти шесть месяцев. Он мог сойти с ума. Он мог потерять всё — как будто у него ещё было что терять.

Он сидел в одиночестве, глядя на экран, и вдруг понял: научный мир не торопится признавать чужаков. Он может быть прав, но это не имеет значения, пока его имя не станет известно. А как сделать его известным? Только через скандал. Только через публичный эксперимент. Только через то, что он покажет Вассирионий воочию, перед всеми, на камеру, с приглашёнными экспертами.

Но для этого нужны были деньги. Нужны были реактивы. Нужен был новый спектрометр, который он не мог себе позволить. Нужна была команда, которой у него не было. И нужна была вера, которая уже начинала угасать.

Он вышел из лаборатории на улицу, чтобы проветриться. Стоял конец января, мороз чуть отпустил, и снег начал подтаивать. Прокофий брёл по пустым улицам, сунув руки в карманы, и думал о том, что его жизнь раскололась надвое. На одной стороне был Вассирионий — великое открытие, которое никто не хочет признавать. На другой — пустая квартира, уехавшая жена и сын, который не звонит. И он стоял между ними, как между двумя полюсами магнита, и чувствовал, как его разрывает на части.

Он зашёл в маленькое кафе на окраине города, заказал чёрный кофе и сел у окна. За соседним столиком сидела молодёжь — студенты, они оживлённо обсуждали какую-то химическую реакцию, смеялись, пили пиво. Прокофий смотрел на них с завистью. Он когда-то был таким же. Молодым, горячим, уверенным, что наука спасёт мир. А сейчас он просто сидел и пил горький кофе, который не приносил ни бодрости, ни удовольствия.

И вдруг, в этом кафе, глядя на заснеженное окно, он увидел таблицу Менделеева. Она висела на стене — не научная, а декоративная, с яркими картинками для школьников. Прокофий смотрел на неё и понимал, что эта таблица — его жизнь. Строки, столбцы, ячейки. Каждая ячейка — открытие, каждая строчка — эпоха. И вот в самом низу, там, где пока была пустота, скоро будет его имя. Вассирионий. V. Сто девятнадцатый.

Он допил кофе, оставил на столе деньги и вышел. Морозный воздух ударил в лицо, но он почти не чувствовал холода. Он шёл домой, к пустой квартире, к холодной постели, к тишине, которая ждала его там. И в голове уже зрел план, как заставить мир поверить в Вассирионий. План безумный, опасный и, возможно, смертельный. Но другого у него не было.

Когда он открыл дверь своей квартиры, в коридоре уже горел свет. На тумбочке лежал конверт. Он узнал почерк — это была Катя. Она прислала письмо. Он разорвал конверт дрожащими руками и прочитал:

«Прокофий, я у Сашки. Мы нашли хорошую клинику, мне делают процедуры. Это дорого, но мы справимся. Сашка устроился на новую работу. Мы живём втроём — я, он и его девушка. Тебя здесь не хватает. Но я знаю, что ты не приедешь. Ты всегда выбираешь свою таблицу. Когда-нибудь ты поймёшь, что это была ошибка. Катя».

Прокофий положил письмо на стол. Он не заплакал. Он просто сел на диван, выключил свет и долго сидел в темноте. Где-то там, за окнами, шумел город, сияли огни, жили люди. А он был здесь, один, с Вассирионием, с таблицей Менделеева и с чувством, что он уже давно мёртв — просто ещё не знает об этом.

Он подошёл к столу, достал чистый лист бумаги и написал:

«Катя, я люблю тебя. Прости меня. Я не могу остановиться. Если я добьюсь своего, если мир признает Вассирионий, я приеду за тобой и поставлю тебя на ноги. Это моя клятва».

Он отправил письмо такси, которое забрали у подъезда, и вернулся к ноутбуку. В почте его ждало новое сообщение. На этот раз не из редакции — от частного лица. Человек по имени Сергей Борисович, представитель крупной нефтяной компании, писал: «Профессор Сапожников, до нас дошли слухи о вашем открытии. Мы готовы профинансировать ваш проект в обмен на эксклюзивные права на использование элемента в промышленности. Ждём вашего звонка».

Прокофий посмотрел на экран и засмеялся. Он смеялся так, что у него свело живот. «Эксклюзивные права». Они даже не знали, что это за элемент. Они не знали, что он делает. Они просто хотели купить его, как покупают землю, как покупают патенты, как покупают людей. Они хотели запереть Вассирионий в сейф, чтобы он работал только на них, чтобы он приносил деньги, чтобы он служил корпорации, а не человечеству.

Прокофий удалил письмо, не ответив. Но в душе засела тревожная мысль. Если о Вассирионии узнают корпорации, если о нём узнает государство, он потеряет контроль над своим детищем. Его откроют, но не признают. Его применят, но не во благо. Его имя останется в истории, но рядом с ним будет стоять не «учёный», а «поставщик».

Он не мог этого допустить. Он должен был успеть первым. Он должен был сделать так, чтобы Вассирионий стал достоянием всего мира. Даже если это стоило ему жизни.

Прошла ещё неделя. Прокофий жил в лаборатории, спал на диване, мылся в туалетной комнате. Он почти не выходил на улицу. Он ждал. Ждал ответа из «Nature». Ждал звонка из Москвы. Ждал, что кто-то придёт и скажет: «Прокофий Вассирионович, вы гений, мы верим вам». Но никто не приходил. Только лаборанты заглядывали, только Тихон Ильич вздыхал, глядя на него, и только тишина стояла в его пустой квартире.

Однажды ночью, когда Прокофий уже почти засыпал за столом, его телефон завибрировал. Он поднял трубку и услышал голос, который не слышал два года. Голос сына.

— Пап, — сказал Сашка. И замолчал.

— Саша, — выдохнул Прокофий. — Сашенька.

— Мы получили твоё письмо, — сказал сын. И голос его дрожал. — Мама плакала три дня. Она сказала, что ты поклялся. Она сказала, что ты даже не приехал, когда она уезжала.

— Я не мог, — прошептал Прокофий. — Я… я работал. Но я люблю её. Я люблю вас обоих.

— Знаю, — тихо ответил Сашка. — Я знаю, пап. Но твоя работа… она не должна убивать тебя. Ты слышишь? Она не должна убивать тебя.

Прокофий сжал трубку так, что костяшки побелели. Он хотел сказать сыну, что всё будет хорошо, что он всё исправит, что он приедет к ним в Москву, как только закончит эксперимент. Но он не мог произнести эти слова, потому что знал — они ложь. Он не закончит эксперимент. Потому что эксперимент никогда не заканчивается. Это бесконечный путь.

— Я люблю тебя, пап, — сказал Сашка. — Береги себя.

И повесил трубку.

Прокофий сидел в тишине, глядя на экран компьютера, на котором светилась незаконченная статья. За окном занимался рассвет, бледный, серый, безрадостный. Он знал, что сегодня будет тяжёлый день. Сегодня ему придётся принять трудное решение. Потому что он больше не мог ждать. Он должен был действовать. Должен был заставить мир услышать его. Даже если для этого нужно было сжечь последние мосты, продать последнюю душу или открыть ящик Пандоры, который он так боялся трогать.

Он подошёл к сейфу, достал свинцовую коробочку с образцом Вассириония, положил её перед собой и тихо сказал:

— Ну что, дружище, — сказал он. — Мы с тобой одни. Весь мир против нас. Но мы это сделаем. Потому что мы — лучшие.

И в этот миг, как будто в ответ, на экране спектрометра пик Вассириония чуть заметно дрогнул. Словно элемент услышал его. Словно он согласился.

Прокофий Вассирионович Сапожников улыбнулся. Впервые за много месяцев. Он улыбнулся, глядя на своё открытие, и понял: борьба только начинается.

Глава 3. Осмий и воля

Февраль пришёл на Урал с пронизывающими ветрами и гололёдом. Снег за ночь намерзал коркой, и утром город хрустел под ногами, как рассыпанное стекло. Прокофий Вассирионович стоял в своей лаборатории у окна и смотрел, как дворник, закутанный в старую телогрейку, методично разбивает лёд на тротуаре. Удары лома звучали глухо и мерно, как удары метронома, и в этом ритме было что-то успокаивающее. Но Прокофий не искал успокоения. Он искал решения.

Ответ из «Nature» так и не пришёл. Прошло уже больше месяца с тех пор, как он отправил статью, а в редакции, видимо, даже не открыли его письмо. Он позвонил туда дважды — сначала его переключили на автоответчик, потом просто сбросили вызов. В «Science» прислали формальный отказ, в «Успехах физических наук» ответили, что материал «требует дополнительной экспертизы» — и затихли. Прокофий чувствовал, как мир сужается вокруг него, как стены лаборатории становятся всё ближе, как воздух становится гуще и тяжелее. Он задыхался в собственном открытии.

Он сидел за столом, перебирая бумаги, и вдруг наткнулся на старое письмо от Сергея Борисовича — того самого представителя нефтяной компании, который предлагал финансирование. Прокофий тогда удалил письмо, но в папке «Удалённые» оно сохранилось. Он открыл его, перечитал и почувствовал, как внутри него закипает злость. «Эксклюзивные права». «Промышленное использование». Они хотели купить его душу за деньги, которых у него никогда не было. Но сейчас, глядя на пустой кошелёк, на счета, которые уже месяц как не пополнялись, на стопку неоплаченных квитанций, он вдруг подумал: а что, если продать не душу? Что, если продать что-то другое?

Он встал, подошёл к шкафу и достал старую шкатулку, которую не открывал много лет. Внутри лежало фамильное серебро — ложки, вилки, несколько стаканов, доставшихся ему от матери. Серебро было старым, с клеймами ещё дореволюционной работы, с гравировкой «Сапожниковы». Когда-то, в детстве, он видел, как мать натирала эти ложки до блеска по праздникам, а отец шутил, что это «фамильный запас» на случай голодных времён. Времена настали. Прокофий не собирался умирать с голоду, но для эксперимента нужны были деньги. Нужны были реактивы. Нужно было новое оборудование. И он готов был продать всё, что имел.

Он взял шкатулку, вышел из лаборатории и пошёл через город к ломбарду. Дорога заняла полчаса. Мороз щипал щёки, ветер задувал за воротник, но Прокофий шёл твёрдо, чувствуя тяжесть серебра в руках. Он думал о том, как много лет назад его отец продал свою коллекцию минералов, чтобы купить Прокофию первый микроскоп. Тогда Вассирион сказал: «Наука требует жертв, сын. Если ты не готов их приносить, лучше не начинай». Прокофий запомнил эти слова на всю жизнь. И сейчас он повторял их про себя, как молитву.

Ломбард находился на первом этаже старого дома, между аптекой и продуктовым магазином. Внутри пахло нафталином и бедностью. За стеклянной витриной сидел худой мужчина с жидкими усиками и рассматривал Прокофия с лёгким презрением. Прокофий положил на прилавок шкатулку, открыл её и молча выложил серебро. Мужчина взял ложку, повертел её в руках, поднёс к свету.

— Старьё, — сказал он равнодушно. — Серебро низкой пробы, царапины, потёртости. Могу дать пять тысяч.

— Пять тысяч? — переспросил Прокофий, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Это антиквариат. Это семейная реликвия.

— Семейная реликвия стоит столько, сколько за неё дают, — пожал плечами оценщик. — Хотите — берите, не хотите — забирайте.

Прокофий сжал кулаки. Он мог бы ударить этого человека. Мог бы швырнуть ложки ему в лицо и уйти, хлопнув дверью. Но он понимал: это единственный ломбард в городе, где берут серебро без вопросов. И ему нужны были деньги. Любые деньги.

— Берите, — выдавил он сквозь зубы.

Мужчина высыпал ему мелочь, выписал квитанцию и спрятал серебро в сейф. Прокофий взял деньги, не считая, сунул в карман и вышел на улицу. Он стоял на морозе, глядя на своё отражение в витрине ломбарда, и не узнавал себя. Седыё, растрёпанные волосы, бледное лицо, глубокие тени под глазами. В этом человеке не было ничего от прежнего Прокофия — уверенного, спокойного, знающего своё место в мире. Теперь он был нищим безумцем, продавшим фамильное серебро ради нескольких граммов неизвестного элемента.

Но он не остановился.

На следующий день он продал мебель. Старый дубовый шкаф, который стоял в гостиной ещё с царских времён, ушёл за четыре тысячи. Книжный стеллаж с редкими изданиями по химии — за три тысячи. Прокофий смотрел, как грузчики выносят его вещи, и чувствовал себя предателем. Он предавал свою память, своё детство, своих родителей. Но он делал это ради науки. Ради Вассириония. Ради того, чтобы его открытие не умерло вместе с ним.

Он продал почти всё. Оставил только кровать, стол, кухонный гарнитур и старый телевизор. В пустой, гулкой квартире эхо разносило каждый шаг. Прокофий ходил из комнаты в комнату и чувствовал, как стены смотрят на него с укором. Он больше не хотел здесь оставаться. Он уходил в лабораторию — туда, где его ждал спектрометр, где его ждал Вассирионий, где его ждала работа, которая одна могла заглушить этот голос совести.

Но денег всё равно не хватало. Пять тысяч за серебро, семь тысяч за мебель, ещё три за старую коллекцию марок, которую он хранил с юности. Итого — пятнадцать тысяч. Для покупки нового оборудования этого было как слону дробинка. Прокофий сидел на пустом диване, пересчитывая купюры, и понимал: он на дне. У него больше ничего не осталось. Кроме Вассириония.

И тогда он решился на то, чего боялся больше всего. Он решил продать свою коллекцию минералов, которую собирал сорок лет. Коллекцию, которую начал ещё его отец, которую он пополнял всю жизнь, для которой ездил в экспедиции на свои деньги, которую хранил как зеницу ока. Там были образцы из Кольского полуострова, из Сибири, с Камчатки, из Казахстана — уникальные породы, которых не было больше нигде в мире. Он знал, что их цена может быть огромной. Но он также знал, что продать их — значит похоронить отца во второй раз.

Он открыл шкаф в дальней комнате, где стояли застеклённые витрины с образцами. Взял самый дорогой — кусок редкой уральской руды, содержащей платину и палладий. Повертел его в руках. Потом положил обратно. Нет. Не продаст. Он не сможет.

Но в тот же вечер он получил счёт из коммунальной службы — за отопление, за воду, за электричество. Сумма была астрономической. Прокофий понял, что если не заплатит, квартиру конфискуют. Он, профессор, заслуженный учёный, станет бездомным. И тогда он снова подошёл к витрине, открыл её и начал аккуратно упаковывать образцы в газету. Сорок лет коллекции. Сорок лет любви. Всё это уйдёт с молотка ради Вассириония.

Он продал всю коллекцию через знакомого антиквара за сто двадцать тысяч. Это были огромные деньги — и одновременно ничтожные, потому что для науки их хватило бы только на полгода работы. Но Прокофий взял их и не оглянулся. Он не плакал. Он просто упаковал опустевшие витрины, выключил свет и вышел из квартиры, больше не возвращаясь.

Теперь он жил в лаборатории. Полностью. Двадцать четыре часа в сутки. Он спал на диване, который притащил из лаборантской, ел в столовой института, иногда — доширак из автомата в коридоре. Коллеги поглядывали на него с опаской. Лаборанты шептались за спиной. Тихон Ильич, директор института, вызвал его на разговор и осторожно поинтересовался, не нужна ли ему помощь психолога. Прокофий вежливо отказался.

— Я не сошёл с ума, Тихон, — сказал он спокойно. — Я просто одержим. Есть разница?

— Не уверен, что есть, — ответил Тихон Ильич и добавил: — Но ты главное — работу не бросай. У нас план на квартал, а тут такой аврал…

Прокофий не слушал. Он уже мысленно был там — в эксперименте, который задумал.

Суть его заключалась в том, чтобы доказать существование Вассириония не через спектрометрию, а через химическую реакцию. Он хотел выделить элемент в чистом виде — не миллиграммы, а хотя бы десятую долю грамма, которую можно было бы показать, взвесить, продемонстрировать. Для этого требовалась сложнейшая технология изотопного разделения, которая в его лаборатории отсутствовала. Он мог только пытаться синтезировать Вассирионий из других элементов, используя старый ускоритель, который не запускали уже пять лет.

Ускоритель был чудом техники — точнее, чудом сохранившегося советского наследия. Его построили в семидесятых и с тех пор почти не модернизировали. Он занимал целый подвал, гудел, вибрировал и требовал колоссального количества электроэнергии. Но если Прокофию удастся его запустить, он сможет бомбардировать ядра калифорния ионами титана, и в теории — только в теории! — это должно было породить новый элемент. Вассирионий.

Он купил недостающие реактивы на те самые деньги, которые выручил от продажи коллекции. Сто двадцать тысяч ушли за три дня. Он заказал очищенный калифорний из закрытой лаборатории в Обнинске, оплатил доставку, купил новый генератор для ускорителя. Осталось — около пятисот рублей на хлеб и чай. Больше ничего. Ни на что. Прокофий стоял перед пустой кладовкой, смотрел на последнюю банку тушёнки и понимал: это его последний бой.

— Ну что, — сказал он сам себе, открывая банку и ставя её на электроплитку. — Или пан, или пропал.

Запуск ускорителя был запланирован на понедельник. Прокофий готовился к нему всю неделю, проверял каждый проводок, каждый болт, каждую прокладку. Он работал как сапёр, потому что ошибка могла стоить ему не только образца, но и жизни. Ускоритель, если его неправильно настроить, мог выдать смертельную дозу радиации за секунду. Прокофий знал об этом лучше, чем кто-либо. Он сам проектировал систему защиты — в те времена, когда был ещё молодым и полным сил.

В субботу к нему в лабораторию заглянул лаборант Саша Галкин, веснушчатый парень лет двадцати трёх, который подрабатывал здесь по вечерам. Саша был одним из немногих, кто смотрел на Прокофия без жалости — скорее, с восторгом.

— Прокофий Вассирионович, — сказал он робко, — я слышал, вы готовите запуск ускорителя. Это правда?

— Правда, — не оборачиваясь, ответил Прокофий. Он стоял на стремянке и проверял герметичность вакуумной камеры.

— И вы всерьёз думаете, что сможете синтезировать новый элемент?

— Я не думаю, Саша. Я знаю. — Прокофий спустился со стремянки, вытер руки о промасленную ветошь и посмотрел на парня. — Я видел его спектр. Я держал его образец в руках. Он существует, как существует этот стол, этот стул, эта стена.

Саша кивнул, но в глазах его было сомнение. Прокофий понимал это сомнение. Сам он тоже сомневался — каждую минуту, каждую секунду. Но он не позволял себе признаваться в этом вслух. Потому что, если он признает сомнение, он рассыплется, как карточный домик.

— Можно мне посмотреть? — спросил Саша. — На образец?

Прокофий помедлил. Никто никогда не видел образец. Он хранил его как святыню, как реликвию, которую нельзя показывать непосвящённым. Но в Саше была какая-то чистота, какая-то искренняя вера, которая подкупала. Прокофий подошёл к сейфу, открыл его, достал свинцовую коробочку и положил на стол.

— Осторожно, — сказал он. — Он слабо радиоактивен. Не трогай руками.

Саша наклонился, заглянул в коробочку. Внутри, на вате, лежал крошечный, почти невидимый кусочек серовато-зелёного вещества. Он казался совершенно обычным — как кусочек засохшей плесени или ржавчины. Но Саша смотрел на него так, будто видел перед собой Священный Грааль.

— Какой он… маленький, — прошептал он.

— Самые большие открытия часто выглядят маленькими, — ответил Прокофий, закрывая коробочку и убирая её обратно в сейф. — Нобелевская премия не даётся за размеры. Она даётся за значение.

Он не знал, почему сказал это. Может быть, он пытался убедить не Сашу, а самого себя. Что он делает всё правильно. Что он не зря продал коллекцию, не зря остался без семьи, не зря превратил свою жизнь в один сплошной эксперимент. И в тот момент, когда он закрывал сейф, в его голове пронеслась мысль: «А что, если всё это зря? Что, если Вассирионий — просто ошибка прибора, шум, глюк? Что, если я продал жизнь за призрак?»

Он отогнал эту мысль, как отгоняют муху. Он не мог позволить себе слабость. Не сейчас.

В воскресенье, за день до запуска, Прокофий решил проверить всё в последний раз. Он спустился в подвал, где стоял ускоритель, и начал осмотр. Магниты, вакуумные насосы, система охлаждения, детекторы — всё было на месте, всё было исправно. Он проверил каждый болт, каждую гайку. Он даже заменил несколько изношенных прокладок, которые могли дать течь. И когда он уже собирался уходить, его взгляд упал на старый осциллограф, стоящий в углу. Он был включён. И на его экране — Прокофий замер, не веря своим глазам — снова был тот самый пик. Пик Вассириония.

Но теперь он был ярче. Четче. Сильнее. Как будто элемент с каждой неделей становился всё реальнее, всё плотнее, всё настойчивее. Прокофий подошёл к осциллографу и коснулся пальцем стекла. Пик дрогнул, но не исчез.

— Ты меня слышишь? — шёпотом спросил он. — Ты там, да? Ты существуешь.

И в этот миг он почувствовал, как под его пальцами стекло стало тёплым. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но — тёплым. Прокофий отдёрнул руку, как от огня. Он испугался. По-настоящему испугался. Потому что осциллограф не мог нагреваться. Он был холодным, как и всё в этом подвале. И этот холодный прибор вдруг стал тёплым — ровно в том месте, где Прокофий коснулся его.

— Это совпадение, — сказал он вслух, стараясь успокоить себя. — Просто нагрелась лампа. Старая лампа.

Но он не верил своим словам. Где-то в глубине души он знал: Вассирионий — это не просто элемент. Это нечто большее. Нечто живое. И теперь, когда Прокофий его открыл, он привязал себя к этому созданию навсегда.

Он вышел из подвала, поднялся на третий этаж, лёг на диван и не мог заснуть. Он смотрел в потолок, слушал, как гудит трансформатор, и думал о том, что завтра всё решится. Или он докажет существование Вассириония и станет величайшим учёным столетия. Или он погибнет от радиации в старом подвале, и никто никогда не узнает, что он был прав.

На рассвете, когда первые лучи солнца пробились сквозь грязные окна, Прокофий сел за стол и написал на листе бумаги слова, которые никто не должен был видеть:

«Если я умру, пусть Сашка заберёт коробочку. Пусть отвезёт её в Стокгольм. Пусть покажет её Нобелевскому комитету. И пусть они знают: я не лгал. Я открыл Вассирионий. Я сделал это один. Я сделал это для всех нас».

Он сложил письмо, запечатал его в конверт и отдал Саше Галкину с просьбой хранить до особого случая. Саша взял конверт, не задавая вопросов, и убрал его в свой карман.

— Удачи вам, Прокофий Вассирионович, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на прощание.

— Спасибо, Саша, — ответил Прокофий. — Иди уже. Иди, пока я не передумал.

Он остался один в подвале. Перед ним стоял ускоритель, готовый к запуску. Рядом лежали реактивы — калифорний, титан, редкие изотопы. В кармане у него было пятьсот рублей — всё, что осталось от его жизни. И в груди — нечеловеческая, сумасшедшая, всепоглощающая воля, которая не давала ему отступить.

Он надел защитный костюм, проверил счётчик Гейгера, включил систему охлаждения. Ускоритель загудел, завибрировал, засветился индикаторами. Прокофий перекрестился — впервые за много лет — и нажал на красную кнопку запуска.

Подвал наполнился гулом, от которого закладывало уши. Капельки пота выступили на лбу Прокофия и сразу испарялись под защитным шлемом. Он смотрел на приборы, не отрываясь, и видел, как показатели начинают расти. Энергия ускорителя достигла максимума. Ионы титана врезались в ядра калифорния. Реакция пошла.

Прокофий затаил дыхание. Он стоял, как каменное изваяние, и ждал — ждал того момента, когда детектор зафиксирует рождение нового атома. Время тянулось бесконечно долго. Секунды превращались в часы. Гул ускорителя казался грохотом водопада. И вдруг — тишина.

Детектор щёлкнул.

И потом — ещё раз.

И ещё.

На экране появился график. И на нём — знакомый, долгожданный, родной пик. Пик Вассириония. Он был таким ярким, таким мощным, таким неопровержимым, что Прокофий закричал — закричал от радости, от боли, от облегчения. Он сорвал шлем, бросил его на пол и засмеялся. Он смеялся, как сумасшедший, глядя на экран, на этот пик, на своё доказательство.