Золото Партии-Проект Атлант

— Ты пришёл... седьмой... я ждал...

Сергей отступил на шаг, нашаривая рукоять «Вепря». Но Рябинин — или то, чем он стал, — не двигался. Только говорил, и каждое слово отдавалось в голове Сергея эхом, словно транслировалось не через воздух, а напрямую в мозг.

— Не бойся... я не причиню вреда... я хочу помочь... Ты хочешь знать правду... Я расскажу... Но сначала... освободи меня...

— Освободить? — голос Сергея дрогнул. — Зачем?

— Потому что я — ключ... Без меня ты не спустишься на нижние уровни... Дети ждут... Они замёрзли... Ты слышал их...

Сергей колебался. Всё его существо кричало: беги. Но другая часть — та, что слышала детские голоса в эфире и держала в руках записку с шестью зачёркнутыми фигурками, — требовала остаться.

— Как тебя освободить?

— Символ... на плите... коснись его... кровью...

— Чьей кровью?

— Твоей.

Сергей посмотрел на свою ладонь, потом на саркофаг. Прозрачная крышка была покрыта инеем, но сквозь него просвечивал символ, выгравированный изнутри.

— Ты хочешь, чтобы я порезался и коснулся символа?

— Да... Это замок... Биометрический... Настроен на твою ДНК... Ты седьмой... Только ты можешь открыть...

Сергей вспомнил слова Чумакова: «Молись только, чтобы двери за тобой не закрылись». Вход в подземелье лагеря тоже открывался его ключом. Слишком много замков, настроенных на него одного. Слишком много совпадений.

— А если я откажусь?

— Тогда они умрут... Дети... Шестеро... Они ждали тридцать лет... Их жизнеобеспечение на исходе... Если ты не откроешь лабораторию в ближайшие трое суток... система отключится... И они замёрзнут навсегда...

Трое суток. Семьдесят два часа. «Сутки семьдесят третьи» — так говорил механический голос в эфире. Значит, отсчёт уже идёт.

Сергей достал нож, щёлкнул лезвием и, не давая себе времени на раздумья, полоснул по ладони. Кровь выступила сразу — алая, горячая, парящая на ледяном воздухе. Он прижал ладонь к символу на саркофаге.

Металл под пальцами завибрировал. Символ засветился — сначала тускло, потом ярче, наливаясь оранжевым, как расплавленное золото. Крышка саркофага дрогнула и начала медленно отъезжать в сторону.

Изнутри пахнуло озоном и карболкой. Рябинин зашевелился. Его тело, опутанное трубками, начало подниматься — рывками, неестественно, словно марионетка, которую дёргают за нитки. Трубки натянулись и лопнули, разбрызгивая зеленоватую жидкость.

Он встал во весь рост. Высокий — почти два метра. Худой, как скелет, обтянутый полупрозрачной кожей. Три сердца бились в его груди, пульсируя в такт инфразвуку. Он посмотрел на Сергея сверху вниз и улыбнулся — если это можно было назвать улыбкой: круглое отверстие рта растянулось, обнажая дёсны без зубов.

— Спасибо... седьмой... Теперь... идём...

— Куда?

— В лагерь... Ты должен спуститься... Дети ждут... А я... я покажу тебе дорогу...

2

Они вышли с кладбища, когда солнце уже клонилось к закату.

Рябинин двигался странно — не шёл, а словно перетекал с места на место, и его фигура в длинном, истлевшем лабораторном халате казалась тенью, отбрасываемой несуществующим предметом. Он не оставлял следов на пыльной земле. Трава под его ногами не приминалась. Он был здесь и одновременно где-то ещё — возможно, всё ещё в саркофаге, возможно, в десятке других мест одновременно.

Сергей шёл позади, держа руку на «Вепре». Он не доверял этому существу ни на грош. Но информация, которой оно обладало, стоила риска.

— Расскажи мне, — сказал он, когда они вышли на просёлочную дорогу. — Что такое проект «Атлант»?

Рябинин замедлил шаг. Его голос — теперь уже более отчётливый, почти человеческий — зазвучал в голове у Сергея, как радиопередача, настроенная точно на его мозг.

— «Атлант» — это будущее, которое не случилось. В 1973 году глубокое бурение в районе лагеря «Заря» вскрыло подземную полость. Не карстовую пещеру — другое. Идеальную сферу диаметром тридцать метров, заполненную органической массой. Эта масса была жива. Она спала. Позднейший анализ показал: её возраст — сто сорок миллионов лет. Она пережила динозавров, ледниковый период, всё. Она была здесь до всего.

— Что это?

— Мы назвали её «Скиф». Или «Скифская плоть». Она обладала уникальными свойствами. Могла менять структуру ДНК. Могла вступать в симбиоз с любым организмом. Могла создавать коллективный разум — единую нейросеть, объединяющую множество носителей. Когда партийное руководство узнало об этом, решение было принято мгновенно. Стране нужен был новый человек. Солдат, который не боится радиации. Рабочий, которому не нужен сон. Управленец, способный просчитывать варианты будущего. Идеальный строитель коммунизма.

— И вы использовали детей.

— Мы использовали лучший генетический материал, — Рябинин говорил без эмоций, сухо, как лектор на кафедре. — Дети обладают пластичной ДНК. Их организмы легче принимают изменения. Мы отбирали сирот, детей из неблагополучных семей, тех, чьё исчезновение не вызовет вопросов. Внедряли им фрагменты «Скифа». Наблюдали за мутациями.

— Сколько детей прошло через лабораторию?

— Двести тридцать четыре. До финальной стадии дошли шестеро. Ты был седьмым. Но тебя отбраковали.

— Почему?

— Потому что ты не принял «Скифа». Твой организм отверг симбионта. Это случалось редко, но случалось. Обычно мы утилизировали такие образцы. Но майор Прибытков, твой отец, настоял на сохранении. Он вынес тебя из лаборатории во время эвакуации и стёр память. Ты должен был жить обычной жизнью. Но «Скиф» не забыл тебя. Он помнит всех своих детей. И он зовёт тебя обратно.

Сергей остановился. Майор Прибытков. Отец. Не просто вымышленная фамилия из архивной описи — его настоящий отец. Человек, подписавший акт о перемещении «изделия А-7». Человек, который спас его из лаборатории и дал шанс на нормальную жизнь.

— Где он сейчас? Мой отец?

— Мёртв, — ответил Рябинин. — Погиб через год после эвакуации. Автокатастрофа. Но ты должен знать: он не был случайной жертвой. Его убрали. Те, кто хотел навсегда похоронить проект «Атлант». Те, кто до сих пор следит за лагерем и ждёт, когда «Скиф» умрёт окончательно. Но «Скиф» не умрёт. Он бессмертен. А ты — его последний шанс на пробуждение.

Сергей посмотрел на свои руки. Та самая ладонь, которой он коснулся символа, зажила неестественно быстро. Порез затянулся, оставив тонкий серебристый шрам. И в этом шраме, если присмотреться, пульсировала золотистая жидкость — та самая, что текла по трубкам саркофага.

— Я уже заражён? — спросил он тихо.

— Ты был заражён с рождения, — ответил Рябинин. — Просто сейчас это начинает проявляться. Ты слышишь их — детей из подземелья. Ты видишь знаки. Ты чувствуешь «Скифа». Чем ближе ты к лагерю, тем сильнее будет связь. И скоро ты не сможешь сопротивляться.

— А если я не хочу?

— Тогда ты умрёшь. Связь с «Скифом» — не благословение и не проклятие. Это симбиоз. Либо ты принимаешь его, либо он убивает тебя. Третьего не дано.

Они вышли на гребень холма. Впереди, в сгущающихся сумерках, темнели корпуса пионерского лагеря «Заря». На этот раз Сергей смотрел на них по-другому. Не как на цель. Не как на объект поиска. Как на дом. Как на место, где он родился — не в биологическом смысле, а в другом, более глубоком. Место, где его создали.

И лагерь смотрел на него в ответ. Из разбитых окон тянуло холодом. В тишине, нарушаемой только стрекотом цикад, слышался едва различимый звук — нота «ля», пульсирующая, зовущая, ждущая.

— Они знают, что ты здесь, — произнёс Рябинин. — Они ждут тебя внизу. Спускайся, седьмой. И помни: когда ты войдёшь в «Скифа», ты перестанешь быть собой. Ты станешь всеми. И все станут тобой.

Он замолчал, и его фигура начала таять в сумерках — не уходить, а именно растворяться, как мираж, как утренний туман над степью.

— Где ты будешь? — спросил Сергей.

— Я всегда рядом, — ответил голос в голове. — Я — часть «Скифа». Я — его голос. Я буду говорить с тобой, пока ты не войдёшь в Чашу. А потом — ты сам станешь голосом. И тогда мы поговорим иначе.

Сумерки сгустились. Сергей остался на холме один. Впереди темнел лагерь. В кармане лежал магнитный ключ от лифта. В крови пульсировал золотистый симбионт.

Он проверил снаряжение, перехватил «Вепрь» и начал спускаться к воротам.

Вторая попытка.

На этот раз — с открытыми глазами.

Глава 4. Костяной горизонт

1

Второй раз он входил в лагерь иначе.

Не было торопливого возбуждения, не было жадного предвкушения добычи. Только холодная, расчётливая сосредоточенность — та, что приходит перед боем или перед операцией на открытом сердце. Сергей миновал ворота, не глядя на гипсового горниста, пересёк заросшую аллею и направился прямиком к административному корпусу. Время поджимало.

Рябинин сказал: трое суток. Семьдесят два часа. Сейчас, когда солнце уже село и степь погрузилась в густые августовские сумерки, этот срок казался нереально коротким. Чтобы спуститься на шесть уровней, найти детей, разобраться с симбиотом в собственной крови — и, возможно, остаться в живых, — ему понадобится каждая минута.

Он включил налобный фонарь на полную мощность и вошёл в административный корпус через ту же дверь, что и в первый раз. Она была открыта — та самая тяжёлая переборка, которая в прошлый раз захлопнулась за его спиной. Теперь она стояла нараспашку, словно приглашая войти. Это не было добрым знаком. Место ждало его. Место готовилось.

В коридоре ничего не изменилось. Те же оплывшие стулья, те же лопнувшие плафоны, тот же запах карболки и гниющих яблок. Но теперь Сергей смотрел на это иначе. Он замечал детали, которые упустил в прошлый раз. Например, царапины на стенах — не хаотичные, а ритмичные, складывающиеся в узор. Спирали. Они шли по всей длине коридора, уходили под потолок, оплетали дверные проёмы. Как будто кто-то прочертил их ногтями — или не ногтями. Когтями?

На полу, в том месте, где раньше лежал горн, теперь ничего не было. Только тёмное пятно на линолеуме — влажное, липкое на вид. Сергей обошёл его стороной и направился к лестнице в бойлерную.

Лестница встретила его тишиной. Лампы под потолком не горели — ни зелёным, ни красным, никаким. Только фонарь выхватывал из темноты истёртые ступени и следы его собственного падения: сломанная ступенька, сбитый кусок штукатурки, тёмные капли на бетоне. Его кровь. Он и не заметил, как порезался.

Он спустился вниз и остановился перед стальной переборкой, которая в прошлый раз отрезала его от выхода. Теперь на ней был виден символ — серп и молот, образующие пентаграмму, — выжженный прямо в металле. И под ним, едва заметная, магнитная прорезь. Замок.

Сергей достал ключ, полученный от Чумакова, и вставил в прорезь. Ключ вошёл идеально, словно его ждали. Магнитный замок щёлкнул, переборка дрогнула и начала медленно, бесшумно отъезжать в сторону. За ней открылся короткий коридор, ведущий в бойлерную — ту самую, где он видел мумию.

Мумии на месте не было.

Постамент пустовал. Только остатки истлевшей резины и желтоватая жидкость, растёкшаяся по бетону, свидетельствовали о том, что здесь когда-то лежало тело. Сергей подошёл ближе и осмотрел пятно. Жидкость была тёплой. Мумия ушла недавно — возможно, сразу после того, как он покинул лагерь в прошлый раз. Или сразу после того, как он открыл саркофаг Рябинина на кладбище. Эти два события были связаны — теперь он знал это точно.

Он обошёл бойлерную по периметру. Три чугунных котла стояли на прежних местах, но их дверцы были открыты. Внутри, в топках, чернела не зола — что-то другое. Сергей посветил фонарём. В топке лежали кости. Не дрова, не уголь — человеческие кости, мелко раздробленные, спрессованные в брикеты. На некоторых сохранились следы надпилов — аккуратных, хирургических.

Он отшатнулся и захлопнул дверцу. Этого он не ожидал. Крематорий? Здесь? В бойлерной пионерского лагеря? Или что-то ещё, более прагматичное: утилизация биоматериала. «Образцы», не прошедшие отбор. Дети, не принявшие «Скифа».

Те двести тридцать четыре, о которых упоминал Рябинин.

Сергей заставил себя оторвать взгляд от котлов и продолжить поиск. Где-то здесь должен быть вход в шахту лифта — тот самый, который Чумаков назвал «костяным горизонтом». Он осматривал стены, пол, потолок — ничего. Бойлерная выглядела тупиком.

И тогда он заметил пульт.

Тот самый, с циферблатами, которые дрожали в прошлый раз. Сейчас стрелки были неподвижны. Все, кроме одной — маленького манометра в нижнем ряду, подписанного от руки: «Уровень 1 — Давление в стволе». Стрелка стояла на нуле, но когда Сергей приблизился, она дрогнула и поползла вверх.

Он осмотрел пульт. Под манометром была кнопка. Тяжёлая, металлическая, покрытая резиновым колпачком — как в старых лифтах. Он нажал её.

Где-то под полом что-то загудело. Бетонная плита в центре бойлерной, на которой стоял постамент мумии, дрогнула и начала опускаться. Сергей отступил, глядя, как открывается шахта. Сначала показался верхний край металлической кабины. Потом — тросы, покрытые конденсатом. Потом — сама кабина, старая, обшарпанная, со следами ржавчины и выбитым окошком в двери.

Лифт остановился на уровне пола. Двери открылись с тяжёлым скрежетом.

Внутри кабина была пуста. Только на задней стенке, прямо на металле, была выцарапана надпись. Детским почерком. Всего одно слово:

«Спускайся».

Сергей вошёл в кабину и нажал единственную кнопку на панели — «Вниз». Двери закрылись, и лифт начал спуск.

2

Сначала была только темнота и скрежет тросов. Лифт опускался медленно, рывками, словно механизм не обслуживали десятилетиями — что, вероятно, так и было. Сергей прислушивался к звукам. Где-то вверху гудел двигатель. Где-то внизу плескалась вода. А сквозь стены шахты, сквозь металл и бетон, пробивался звук — низкий, ритмичный, пульсирующий. Сердцебиение «Скифа».

Он сверился с глубиномером на поясе. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Лифт прошёл первый подземный этаж, не останавливаясь — кнопок для промежуточных уровней на панели не было. Двадцать метров. Двадцать пять.

На тридцати метрах кабина вздрогнула и остановилась.

Сергей напрягся. Двери не открывались. Он нажал кнопку «Вниз» ещё раз — ничего. Тогда он нажал «Вверх» — та же тишина. Лифт застрял.

Он выругался и осмотрел панель. Кнопки были старые, механические, но под ними темнела ещё одна панелька — аварийная, закрытая плексигласовой крышкой. Он откинул её и увидел тумблер с надписью: «Ручное управление. Только при крайней необходимости». И ниже, маркером, от руки: «Не открывать между этажами».

Он включил тумблер.

Двери дрогнули, разошлись на несколько сантиметров и замерли. В щель пахнуло холодом и чем-то ещё — сыростью, землёй, разложением. Сергей просунул пальцы в щель, упёрся и раздвинул створки вручную.

За дверями была темнота. Не та темнота, к которой привыкаешь через минуту, — абсолютная, плотная, почти осязаемая. Луч фонаря утонул в ней, не достигнув стен. Лифт застрял в середине шахты: над головой чернел бетонный свод, под ногами зиял провал, дно которого не просматривалось.

Но на уровне груди, прямо перед дверями, начинался пол. Технический этаж. Первый подземный уровень.

Сергей перевёл дыхание, подтянулся на руках и выбрался из кабины на бетонный пол. Здесь было холодно — градуса четыре, не больше. Пар изо рта вырывался густыми клубами. И тихо — так тихо, что собственный пульс казался оглушительным.

Он огляделся. Фонарь выхватывал из темноты длинный коридор, уходящий в обе стороны. Стены, пол, потолок — всё было облицовано не бетоном. Костями.

Человеческими костями.

Они были уложены плотно, одна к другой, как плитка. Берцовые, лучевые, локтевые — длинные кости образовывали горизонтальные ряды. Позвонки заполняли промежутки. Лопатки и тазовые кости складывались в розетки и спирали. Черепа венчали углы, образуя нечто вроде капителей — пустые глазницы смотрели в пустоту, рты были разинуты в безмолвном крике.

Это был не хаотичный оссуарий. Это была архитектура. Кто-то спроектировал и построил этот коридор, используя человеческие останки как строительный материал. И работа была выполнена с пугающей тщательностью, с почти художественной аккуратностью.

Сергей медленно двинулся вперёд, стараясь не касаться стен. Но коридор был узким, и края штормовки всё равно задевали выступающие кости. Они издавали сухой, деревянный стук. Некоторые крошились от прикосновения. Другие, напротив, были твёрдыми, как камень, и покрыты глянцевым налётом — словно лакированные.

Он шёл, считая шаги. Двадцать. Сорок. Восемьдесят. Коридор не кончался. Он разветвлялся, делал повороты, но везде была одна и та же картина: костяные стены, костяной потолок, костяной пол. Спиральные узоры перетекали друг в друга, создавая иллюзию движения — словно коридор медленно, незаметно для глаза, извивался, как кишка гигантского зверя.

На сто двадцатом шагу Сергей остановился. Впереди, в конце коридора, появился свет. Не зелёный — жёлтый, тёплый, живой. Такой же, как свет керосиновой лампы или свечи. Он мерцал, колебался, словно от сквозняка, и отбрасывал на костяные стены длинные, танцующие тени.

Сергей снял «Вепрь» с предохранителя и двинулся к свету. Чем ближе он подходил, тем теплее становился воздух. Запах разложения сменился другим — запахом воска, старой бумаги, табака. Человеческим запахом. Жилым.

В конце коридора обнаружилась дверь. Деревянная, обитая жестью — простая, почти домашняя, какие бывают в деревенских домах. Из-под неё пробивалась полоска света. Сергей остановился, прислушался.

За дверью кто-то был. Он слышал дыхание. Медленное, тяжёлое, с присвистом — так дышат старики во сне. И голос. Низкий, бормочущий — не песня, не молитва, а бессвязное, монотонное бормотание, словно кто-то разговаривал сам с собой, повторяя одни и те же слова.

Сергей толкнул дверь.

Она открылась без скрипа. За ней была комната. Не лабораторный отсек, не техническое помещение — жилая комната. На полу — выцветший ковёр. У стены — железная кровать с панцирной сеткой. На тумбочке — керосиновая лампа, та самая, что давала свет. И стул. И стол. И на столе — тарелка с остатками еды: хлебные корки, засохшая каша, кружка с чаем. Всё свежее. Всё недавнее.

В кресле-качалке у дальней стены сидел человек.

Старик. Очень старый — с лицом, изрезанным морщинами, как пересохшая земля. Одет в застиранную рубаху и ватные штаны. На ногах — стоптанные тапочки. В руках — книга, которую он читал при свете лампы. Или делал вид, что читал. Потому что, когда Сергей вошёл, старик поднял глаза, и в них не было удивления.

— Седьмой, — произнёс он скрипучим, надтреснутым голосом. — А я всё гадал, когда ты придёшь. Раньше или позже? Ан нет — вовремя. Как раз вовремя.

Сергей замер в дверях, не опуская карабина.

— Кто вы?

— А ты не узнаёшь? — старик усмехнулся беззубым ртом. — Ну да, конечно. Тебе же память стёрли. А я — Ефим Савельич. Сторож я. Здешний. Тридцать лет сторожу. С тех самых пор, как всех эвакуировали, а меня забыли.

— Как можно забыть человека?

— А вот так, — старик отложил книгу и сложил руки на коленях. — Когда началась эвакуация, я был внизу, на третьем уровне. Проверял вентиляцию. А двери взяли и закрылись. Герметично. И связь отказала. Я стучал, кричал — никто не услышал. А потом... потом я перестал считать дни. Их было много. Очень много. И я остался здесь. Навсегда.

Сергей опустил карабин. Перед ним был не монстр, не мутант — просто сумасшедший старик, проведший тридцать лет в костяных коридорах. Или не просто. Слишком уж спокойно он говорил. Слишком осмысленно смотрел. И главное — он не умирал от голода. На столе была еда. В кружке — чай. Значит, где-то работала система жизнеобеспечения. Или...

— Откуда еда? — спросил Сергей.

— А это, — старик хитро прищурился, — «Скиф» подаёт. Он заботится обо мне. И о тех, кто внизу. Он добрый. Он как мать. Только некрасивый.

Старик засмеялся — тихо, дребезжаще, и от этого смеха у Сергея по спине пополз холодок. Безумие? Или что-то иное? Что-то, что он видел в глазах у Чумакова, когда тот говорил о Рябинине?

— Вы сказали — третий уровень. Сколько их всего?

— Шесть. Или семь. Я уж и не помню. Я только на трёх бывал. Дальше — нельзя. Дальше — только таким, как ты. Седьмым.

— Где вход на второй уровень?

— А вон, — старик махнул рукой в угол комнаты. — За шкафом. Лестница. Ступай. Они тебя ждут. Особенно девочка. Та, что умеет петь. Она каждую ночь поёт. Ты, наверное, слышал.

Сергей вспомнил хор на частоте 4625 кГц. Девочка. Та, что «умеет петь». Та, чей голос он слышал в телефонном сообщении. Она была одной из шестерых. И она ждала его.

— Спасибо, Ефим Савельич, — сказал он и шагнул к шкафу.

— Погоди, — старик поднялся с кресла. Впервые за весь разговор он выглядел серьёзным. — Ты вот что запомни. «Скиф» — он не злой. Он просто старый. Очень старый. И ему одиноко. Он ищет тех, кто сможет с ним говорить. Тех, кто выдержит его голос. Дети не выдержали — они замёрзли. Рябинин не выдержал — он стал частью. А ты... Ты, может, и выдержишь. Но только если не будешь бояться.

— А если буду?

— Тогда станешь таким, как я. Будешь сидеть в комнате и ждать следующего. Тридцать лет. Или триста.

Старик снова засмеялся, и Сергей, не дожидаясь продолжения, отодвинул шкаф. За ним действительно обнаружилась лестница — узкая, винтовая, уходящая вниз. Оттуда тянуло теплом и уже знакомым запахом — карболка, формалин, сладковатый тлен.

Он начал спуск.

3

Второй уровень встретил его тишиной.

Винтовая лестница закончилась в круглом зале с низким сводчатым потолком. Стены здесь были уже не костяные, а бетонные, покрытые белым кафелем — как в операционной. Вдоль стен тянулись металлические стеллажи, заставленные лабораторной посудой: колбами, пробирками, чашками Петри. Всё покрыто толстым слоем пыли. Под потолком висели лампы дневного света — некоторые целые, некоторые разбитые. Света не было.

Сергей двинулся вперёд, освещая путь фонарём. Стеллажи сменялись столами. На столах — старое оборудование: микроскопы, центрифуги, какие-то приборы с надписями на немецком. Архивные шкафы с выдвижными ящиками. В ящиках — папки. Сотни папок.

Он вытащил одну наугад. На обложке — гриф: «Совершенно секретно. Проект "Атлант". Инкубатор-3. Журнал наблюдений. Образец 17-Д». Открыл. Внутри — записи от руки, графики, таблицы. И фотографии. Дети. Разного возраста, от младенцев до подростков. У каждого на шее — бирка с номером. У каждого в глазах — пустота, какая бывает у тех, кто перестал надеяться.

Он пролистал журнал. Записи были сухими, медицинскими. «Образец 17-Д. Введение препарата А-7 в дозе 0,3 мл. Реакция: повышение температуры до 41°, судороги, временная остановка сердца. Реанимация успешна. Повторное введение через 48 часов». И так — страницу за страницей. Дозы, реакции, смерти. Смерти помечались крестиком. Крестиков было много — больше половины.

Сергей захлопнул папку и бросил её обратно в ящик. Руки дрожали. Не от страха — от ярости. Здесь, в этих стенах, систематически, методично, с протоколами и печатями, убивали детей. Превращали их в «образцы». В «изделия». В материал для строительства нового человека.

Он двинулся дальше. Зал переходил в коридор. Коридор разветвлялся. На стенах висели таблички: «Инкубатор-1», «Инкубатор-2», «Операционная», «Карантин». Сергей шёл по указателю «Инкубатор-3», и по мере приближения воздух становился всё холоднее. Начали появляться капли конденсата на стенах. Потом — иней.

Дверь в Инкубатор-3 была открыта. За ней простирался огромный зал, уставленный прозрачными саркофагами. Такими же, как на кладбище, но больше — в человеческий рост. Они стояли рядами, как кровати в больничной палате. Всего — около тридцати. Большинство были пусты. Но некоторые...

Сергей подошёл к ближайшему саркофагу и посветил внутрь. Там, в зеленоватой жидкости, плавало тело. Ребёнок. Девочка лет десяти. Она была одета в пионерскую форму — белую рубашку, синюю юбку, красный галстук. Форма была выглажена. Галстук завязан аккуратным узлом. Волосы заплетены в две тугие косички. Глаза закрыты. На губах — слабая, едва заметная улыбка.

И жабры на шее.

Три косые прорези с каждой стороны, пульсирующие в такт движению жидкости. Она дышала. Она спала. Она ждала.

Сергей обошёл саркофаг, глядя на табличку. «Образец 12-Д. Анна К. 1978 г.р. Стадия 4. Стабилен. Не вскрывать до прибытия носителя № 7». И ниже, другим почерком, более поздним: «Ждёт. Всегда ждёт».

Он перевёл взгляд на следующий саркофаг. Там плавал мальчик, приблизительно того же возраста. Коротко стриженный, в белой рубашке с пионерским значком. На висках — вживлённые электроды. На груди — послеоперационный шов, проходящий от ключиц до паха. На табличке — «Образец 14-М».