Золото Партии-Проект Атлант

Виктор Мор

Золото Партии-Проект Атлант

Глава 1. Ржавый горн

1

Ржавчина хрустела под берцами, как перетёртая в муку костная крошка. Сергей остановился на границе тени и света — там, где упавшие створки ворот уже не отбрасывали преграды солнцу, — и закурил. Дым смешался со степной пылью, закрутился в невесомый жгут и растаял в вышине, где ослепительно-белое, словно эмалированное, августовское небо выжигало Михайловский район дотла.

Он приехал сюда за золотом.

За тем самым золотом, о котором шептались на форумах «чёрных копателей» вот уже три десятка лет, но никто не мог предъявить ни единого слитка. Мифический золотой запас КПСС — партийная касса, исчезнувшая в августе девяносто первого. По официальной версии, растворилась в офшорах и карманах новых хозяев жизни. По неофициальной — легла на дно. В буквальном смысле. Где-то здесь, в Михайловском районе, под прикрытием детского учреждения.

Над аркой висела табличка. Буквы когда-то были золотыми — теперь от них остались грязные рытвины в жести, но прочесть можно было без труда: «Пионерский лагерь "Заря"». Чуть ниже — стандартный бетонный барельеф горниста. Трубач был в парадной форме, с пионерским галстуком, откинутым ветром. У горниста не было глаз. Гипс выкрошился сам, без вмешательства вандалов, оставив две аккуратные чёрные полости, в которые ветер набил сухих сосновых иголок. Казалось, он смотрит в никуда и одновременно — прямо на Сергея.

— Ну здравствуй, пионер, — сказал Сергей вслух и шагнул за ворота.

Машину он оставил в полутора километрах, в Гнилой балке, под прикрытием разлапистого вяза. «Нива» была забита снаряжением по самую крышу. Эхолот-кустарщина, собранный на «Ардуино» полусумасшедшим радиолюбителем из Дубовки. Две катушки георадара «Лоза» — старых, ещё советских, но работающих. Альпинистские крючья, страховочная обвязка, налобный фонарь с запасом аккумуляторов, способный светить трое суток без подзарядки. И двенадцать тротиловых шашек — на самый крайний случай. Сергей не собирался на прогулку. Если придётся взрывать — он взорвёт.

Документы, приведшие его сюда, лежали в водонепроницаемом планшете, пристёгнутом к поясу. Полгода назад он разбирал архив покойного профессора Волгоградского педагогического — старый друг отца попросил помочь с бумагами перед сдачей квартиры. Профессор Мезенцев когда-то читал историю КПСС, а в девяностые тихо спился и умер в одиночестве, оставив после себя горы папок, которые никто не удосужился выбросить.

В одной из папок, подшитой суровой ниткой и залитой парафиновой печатью, обнаружилась опись. Серая бумага, фиолетовые чернила, гриф «К делу № 17/щ — хр. 3 года». И строка, от которой у Сергея на секунду остановилось сердце:

«Изделие А-7. Масса нетто 2400 кг. Перемещено согласно акту № 11 с объекта "Шилка" в хозблок объекта "Заря". Отв. — майор госбезопасности М.М. Прибытков».

Две с половиной тонны. Даже если допустить, что «изделие А-7» — это не золото в чистом виде, а, скажем, оборудование, содержащее драгметаллы, игра стоила свеч. Сергей поднял все доступные архивы, спутниковые снимки, воспоминания старожилов. Лагерь «Заря» закрыли в 1989-м — раньше, чем остальные подобные учреждения. Официальная причина: авария канализационного коллектора, заражение грунтовых вод. Детей вывезли за одну ночь, персонал распустили, территорию обнесли колючей проволокой. В девяносто втором проволоку сняли мародёры, но в лагерь так никто и не сунулся всерьёз. Странно, если учесть, что поблизости не осталось ни одной целой дачи или фермы — всё растащили до последнего кирпича.

А «Заря» стояла нетронутой. Почти тридцать лет.

Теперь Сергей видел её воочию.

Лагерь разворачивался от ворот широкой подковой. Главная аллея, мошённая битым красным кирпичом, уходила вглубь, к зданию административного корпуса. Слева и справа — одноэтажные спальные бараки, выкрашенные когда-то в весёлый зелёный цвет. Сейчас краска облупилась, и под ней проступила серая цементная штукатурка, покрытая сетью чёрных прожилок — словно капилляры проступили сквозь кожу мёртвого существа.

Стёкла в окнах были выбиты все до единого. Но не внутрь. Осколки лежали снаружи, под подоконниками, в траве — треугольные, острые, почти не запылённые. Как будто что-то выдавило стёкла изнутри. Одновременно. С равной силой во всех корпусах.

Сергей отметил этот факт машинально, не придавая ему большого значения. У мозга «чёрного копателя» есть полезное свойство: он игнорирует всё, что не относится непосредственно к цели. Страх — роскошь. Мистика — опиум для бездельников. Он здесь ради двух с половиной тонн золота, и остальное его не касается.

Деревья здесь росли неправильно. Клёны и ясени, разорвавшие асфальтовые дорожки, были неестественно толстыми, с корой, уходящей вглубь расползающихся трещин. Стволы изгибались под углами, не свойственными здоровой древесине. Некоторые ветви заканчивались утолщениями, похожими на суставные головки. Сергей коснулся одного такого утолщения, и кора под пальцами оказалась тёплой. На три-четыре градуса выше температуры воздуха. Может, гниение? Он не стал размышлять. Пошёл дальше.

Под ногами хрустели не только рыжие чешуйки ржавчины. Гипсовые осколки. Обломанные руки, отдающие салют. Чьи-то кудрявые головы в пилотках. Торс девочки с горном, расколотый пополам. Лица у всех гипсовых фигур были стёсаны — словно кто-то методично прошёлся рашпилем именно по чертам, оставив гладкие овалы. Сергей наклонился и поднял одну голову. Тяжёлая. На месте рта — едва заметная щель, будто губы были сомкнуты намертво. От щели шёл слабый запах карболки.

Он отбросил голову в траву и сплюнул.

У входа в административный корпус висел транспарант. Выцветший красный кумач с белыми буквами: «МЫ — БУДУЩЕЕ СТРАНЫ». Кто-то перечеркнул слово «будущее» чёрной краской и коряво, сверху, вывел другое: «прошлое». Буквы были неровными, краска успела засохнуть, но не выцвести. Надпись появилась недавно. Полгода? Год? И главное — зачем? Кому понадобилось тащиться в глухую степь, в мёртвый лагерь, чтобы оставить это дурацкое граффити?

Сергей снял с плеча карабин «Вепрь», дослал патрон в патронник. Карабин был старый, воронёный, с потёртым цевьём. Не музейный экспонат — рабочая лошадка. Сергей не ждал встречи с людьми. Но человек, оставивший надпись, мог вернуться. А люди, приходящие в такие места, редко бывают дружелюбны.

Дверь административного корпуса была приоткрыта. Ровно на ширину ладони. Словно кто-то не захлопнул её, уходя, а, наоборот, только что вошёл и оставил щель для наблюдателя.

Сергей толкнул дверь стволом.

Петли взвизгнули и замолкли. Изнутри пахнуло холодом — неестественным для августа, кондиционированным, подвальным. И сладковатым запахом разложения. Не смрадным, не тошнотворным — приторным, как лежалые яблоки.

Он вошёл.

Коридор тонул в полумраке, но света, падающего через выбитые окна, хватало, чтобы разглядеть детали. Стены были обшиты деревянными панелями, когда-то покрытыми лаком. Лак вздулся пузырями и полопался, обнажив тёмную, влажную древесину. С потолка свисали плафоны — некоторые целые, матовые, некоторые расколотые, и внутри них темнели высохшие трупики мух.

Мебель не сгнила. Она оплыла. Деревянные стулья и столы потеряли форму, превратившись в нечто среднее между восковой фигурой и пластилиновой поделкой. Предметы словно начали таять, но процесс заморозили на полпути. Сергей провёл пальцем по краю одного из столов — дерево было твёрдым, но на ощупь напоминало застывший желатин. Он отдёрнул руку.

В углу, прямо на полу, стоял пионерский горн.

Медный, начищенный до зеркального блеска. Ни пятнышка окиси, ни царапины. Он сиял так, будто его только что протёрли суконкой. На мундштуке темнело влажное пятно. Слюна? Или что-то ещё, более вязкое, желтоватое, запёкшееся по краям?

Сергей присел на корточки, не касаясь горна руками. Запах карболки усилился. Он исходил от медного раструба — ровный, аптечный, медицинский. Так пахнут процедурные кабинеты. Шприцы. Биксы для стерилизации.

Он уже собирался отойти, когда сзади, с металлическим лязгом, захлопнулась входная дверь.

Сергей развернулся, вскидывая «Вепрь». Палец лёг на спусковой крючок, дыхание замерло. В проёме, где только что была полоска дневного света, теперь темнела сплошная преграда. Дверь не просто закрылась — она вошла в косяк с глухим, окончательным стуком, словно её задвинули на засов снаружи.

Сквозняк. Просто сквозняк. В старых зданиях такое бывает. Перепад давления, гуляющий ветер, нарушенная геометрия проёма.

Но подсознание — тёмное, древнее, копившее страхи сотни тысяч лет, — уже взвыло сигналом тревоги. Потому что вместе со звуком захлопнувшейся двери пришла тишина. Абсолютная. Исчез ветер, перестали скрипеть деревья, смолкли цикады в траве. Даже кровь перестала шуметь в ушах. В этой ватной, противоестественной тишине горн у его ног издал короткий, чистый звук.

Ноту «ля».

Сергей посмотрел на горн. Тот лежал неподвижно. Никто к нему не прикасался. Но воздух внутри медного змеевика дрогнул — он видел это по лёгкому мареву над раструбом, — и второй звук, уже длиннее и ниже, разнёсся по коридору. Он не отражался от стен. Он впитывался в них. Панели взбухли, пошли волнами, словно поверхность пруда, в которую бросили камень.

А потом запах карболки стал невыносимым.

Сергей попятился. Сознание отказывалось принимать происходящее за реальность, но тело уже действовало на автопилоте. Он отступал спиной вглубь коридора, держа дверь под прицелом. Горн звучал снова и снова — одна и та же нота, «ля», монотонная, чистая, лишённая обертонов. Ритм был неестественным. Четыре коротких, один длинный. Четыре коротких, один длинный. Как сигнал точного времени. Как позывные радиостанции, вещающей в пустоту.

Пол коридора дрогнул. Где-то внизу, под бетонной стяжкой, что-то пришло в движение. Не обвал, не тектонический сдвиг — плавное, живое, перистальтическое сокращение, как мышца глотки, проталкивающая пищу.

Сергей выругался сквозь зубы, опустил карабин и быстрым шагом, почти бегом, двинулся вглубь здания. Дверь закрыта? Отлично. Он найдёт другой выход. Окно. Пожарный лаз. Да что угодно. Не впервой.

Позади, в пустом коридоре, горн продолжал петь. Теперь к его одинокой ноте присоединились другие звуки — слабые, едва слышимые. Детские голоса. Они доносились не снаружи и не из стен. Они звучали прямо в воздухе, на границе слышимости, как наведённая помеха на пустой частоте. Слов не разобрать. Только интонация. Просительная. Ждущая. Зовущая.

Сергей не оглядывался. Он считал шаги и следил за тенями. На восьмом шагу коридор раздвоился. Налево — лестница в подвал, табличка «Бойлерная. Посторонним вход воспрещён». Направо — холл с антресолями, откуда бил рассеянный дневной свет.

Он выбрал подвал.

Не потому, что ему нужна была бойлерная. А потому, что в планировке лагеря, которую он изучал по довоенным чертежам ещё дома, под бойлерной значился технический этаж. А под техническим этажом — подземный переход в хозблок. Тот самый хозблок, куда, согласно описи, завезли «изделие А-7».

Золото. Две с половиной тонны.

Лестница вниз была бетонной, с истёртыми ступенями и перилами из водопроводных труб. На стенах — следы копоти и грибка. Лампочки в плафонах, естественно, не горели, но дневного света из холла ещё хватало, чтобы видеть первые десять ступеней. Дальше начиналась тьма.

Сергей включил налобный фонарь, поправил «Вепрь» на плече и начал спуск.

Горн наверху затих. Голоса тоже.

На мгновение ему показалось, что всё закончилось. Что дверь сейчас откроется, он выйдет, посмеётся над собственной глупостью и продолжит поиски, оставив мысли о мистике там, где им место — на страницах дешёвых романов.

Но на пятнадцатой ступени нога провалилась в пустоту. Ступенька была не бетонной. Она была деревянной, прикрытой сверху куском линолеума, и сгнила насквозь. Сергей потерял равновесие, вскинул руки и полетел вниз, пересчитывая рёбрами оставшиеся ступени.

Удар вышиб воздух из лёгких.

Он лежал на бетонном полу, глядя в темноту, и не мог вздохнуть. Фонарь погас. «Вепрь» отлетел куда-то в сторону. В голове звенело — не тот метафорический звон, который описывают в книгах, а реальный, высокочастотный, как после контузии.

А потом свет зажёгся сам.

Не фонарь. Плафоны под потолком бойлерной. Все разом. Они горели ровным, зеленоватым, больничным светом, хотя провода к ним давно сгнили и свисали со стен, как дохлые змеи.

Сергей приподнялся на локтях и увидел, где находится.

Бойлерная была огромной — гораздо больше, чем следовало из чертежей. Три массивных котла, похожих на присевших на корточки чугунных идолов, выстроились вдоль дальней стены. Перед ними — пульт управления с циферблатами, стрелки которых мелко дрожали. Но не это привлекло его внимание.

В центре зала, на бетонном постаменте, стоял человек.

Вернее, то, что когда-то им было.

Мумия в жёлтом прорезиненном костюме химзащиты. Поза — «скрюченный беглец»: колени поджаты к груди, руки прикрывают голову, пальцы скрючены в последней судороге. На груди, прямо поверх резины, был вырезан символ. Не ножом — чем-то более горячим, выжегшим края до чёрной спекшейся корки. Серп и молот, перекрещенные не под стандартным углом, а так, что образовывали пентаграмму. Линии перекрестья были продолжены книзу и в стороны, замыкая звезду.

Сергей поднялся, морщась от боли в ушибленных рёбрах, и подошёл ближе. Мумия не пахла. Вообще ничем — ни тленом, ни химией. Она была стерильной. Костюм сохранился идеально. Маркировка на груди: «Л-3. Год выпуска 1986». И ниже, от руки, химическим карандашом: «Не вскрывать. При попытке вскрытия — уничтожить».

Он обошёл мумию по кругу. На затылочной части шлема зияло отверстие с оплавленными краями — выходное пулевое. Мумию убили выстрелом в голову. Но тогда кто вырезал символ? И почему труп застыл в позе защиты, а не нападения?

Сзади скрипнула дверь.

Сергей резко обернулся. Вход в бойлерную, тот самый, через который он только что пролетел кубарем, был теперь закрыт. Массивная стальная плита, похожая на корабельную переборку, встала на место старой деревянной двери. С той стороны доносился звук — уже знакомый, монотонный, чистый.

Нота «ля». Четыре коротких. Один длинный.

Но теперь он звучал не из горна. Его выстукивали детские пальцы по металлу. Множество пальцев. Десятки.

— Кто здесь? — голос Сергея прозвучал хрипло и чуждо. Тишина поглотила слова, не вернув эха.

Лампы под потолком мигнули. Раз, другой. И погасли.

На этот раз — окончательно.

В абсолютной темноте подвала Сергей Волков остался стоять, прижимая ладонь к рёбрам и считая до десяти. На счёт «семь» он услышал дыхание. Не своё. Медленное, влажное, клокочущее. Оно раздавалось из угла, где стояла мумия.

На счёт «десять» мумия пошевелилась.

Резина скрипнула. Суставы, которых у мёртвого тела быть не должно, хрустнули. И в темноте раздался голос — сухой, как пепел, лишённый интонаций, без возраста и пола:

— Ты пришёл за золотом.

Не вопрос. Утверждение.

Сергей молчал. Рука нащупывала на поясе фонарь, но пальцы не слушались.

— Мы ждали тебя, — продолжал голос. — Тридцать лет. Три года. Три дня. Цифра сходится. Ты — недостающее звено. Ты — седьмой.

Лампы вспыхнули снова, на этот раз кроваво-красные, и Сергей увидел, что мумия сидит. Смотрит на него пустыми глазницами противогаза. И медленно, рывками, поднимает руку, указывая скрюченным пальцем на пол.

— Золота нет, — сказала мумия. — Золото — это ты.

Свет погас. Тишина лопнула, как гнилая ткань, и откуда-то снизу, из-под бетонного пола бойлерной, пришёл звук. Не горн. Не голоса. Гул. Низкий, инфразвуковой, от которого завибрировали рёбра и тошнота подступила к горлу. Бетон под ногами Сергея дал трещину, и сквозь неё пахнуло теплом, как из открытой духовки.

Он не помнил, как выбрался из бойлерной. Не помнил, как летел обратно по лестнице, перепрыгивая через сгнившие ступени. Не помнил, как нашёл «Вепрь» и как высадил прикладом окно в холле, вываливаясь наружу, в колючий кустарник, под белое, выжженное небо.

Помнил только одно. Когда он, хрипя и кашляя, бежал к воротам лагеря, позади, из всех корпусов разом, зазвучал горн. Сотни горнов. Они играли одну и ту же ноту. «Ля». И в этой ноте, перекрывая инфразвуковой гул, проступали слова:

«Вставай, страна огромная...»

Но пели их дети. Мёртвые дети. Голосами, лишёнными будущего.

Глава 2. Частота 4625 кГц

1

До машины он добежал, не помня как.

Сознание включилось рывками, словно кто-то дёргал рубильник. Вот он перемахивает через упавшие ворота лагеря, и острый край жести вспарывает рукав штормовки. Вот он летит вниз по склону балки, ломая сухой бурьян, и колючки впиваются в ладони, но боли нет — только адреналин, только гулкий, частый пульс в висках. Вот он уже у «Нивы», рвёт на себя ручку дверцы, падает на водительское сиденье, заводит двигатель трясущимися руками и выжимает газ, не глядя в зеркала.

«Нива» взревела и выпрыгнула из балки, как вспугнутый зверь. Сергей вёл машину по разбитому просёлку на пределе возможностей подвески. Ветки хлестали по лобовому стеклу. Пыль вставала стеной. Степь вокруг была пустой, выжженной, равнодушной — и именно это равнодушие сейчас казалось единственной реальностью. Мир, в котором нет горнов, играющих сами по себе, и мумий, указывающих пальцем в пол.

Через двадцать минут бешеной езды он вылетел на асфальтовую дорогу, ведущую к трассе Р-22. Остановился. Заглушил мотор. Тишина, наступившая после рёва движка, была почти такой же оглушительной, как та — подземная. Сергей сидел неподвижно, вцепившись в руль, и смотрел перед собой. Пальцы всё ещё дрожали. Во рту стоял металлический привкус. Рёбра ныли тупой, ровной болью — после падения на лестнице там явно наливался синяк, а может, и трещина.

Он достал из бардачка фляжку с коньяком, свинтил крышку и сделал три больших глотка. Спиртное обожгло горло и провалилось в желудок горячим комком. Полегчало.

Теперь нужно было думать.

Сергей Волков не верил в мистику. Принципиально. Даже после того, что случилось в бойлерной, его мозг — тренированный, рациональный, привыкший раскладывать факты по полочкам — отказывался принимать произошедшее за чистую монету. Мумия? Галлюцинация. Удар головой при падении, сотрясение, плюс коньяк, выпитый с утра для храбрости. Горн? Акустическая аномалия. В старых зданиях часто возникают резонансные эффекты. Голос? Слуховая галлюцинация на фоне стресса. Символ на груди трупа? Да кто его знает, может, местная шпана баловалась ещё в девяностые.

Но холодная, липкая тяжесть в животе говорила об обратном. И он знал это. Знал, что видел, слышал и чувствовал. И главное — знал, что придётся вернуться.

Потому что где-то там, под лагерем «Заря», лежали не просто две с половиной тонны золота. Там лежала тайна, способная перевернуть всё — его прошлое, его настоящее, его понимание самого себя. Мумия назвала его «седьмым» и сказала, что его ждали тридцать лет. Сергей был усыновлён в три года и не знал своих настоящих родителей. Совпадение? Возможно. Но слишком много совпадений для одного дня.

Он закурил, глубоко затягиваясь, и начал рассуждать методично.

Что он знает точно?

Первое. Лагерь «Заря» был не просто местом отдыха детей партноменклатуры. Это прикрытие. Бойлерная не соответствовала чертежам: она была больше минимум втрое, имела герметичную переборку и оборудована стационарным освещением с автономным питанием. Значит, под лагерем — техническое сооружение. Возможно, убежище. Возможно, лаборатория.

Второе. «Изделие А-7» существует. Мумия сказала: «Золото — это ты». Бред? Или метафора? Или — и от этой мысли у Сергея похолодели пальцы — «золото партии» вовсе не металл?

Третье. Он был в этом лагере раньше. В детстве. Смутные, ускользающие образы — запах карболки, звук горна, зелёный коридор — всё это всплывало из подсознания, как только он переступил порог административного корпуса. Он не помнил этого осознанно, но тело помнило. Тело боялось.

Четвёртое. Символ на груди мумии — серп и молот, образующие пентаграмму, — не был ни хулиганской выходкой, ни оккультным ритуалом в привычном смысле. Сергей, как историк, знал: советская символика часто использовалась в закрытых проектах как элемент управления сознанием. «Красная магия» — так это называли на Западе. Психотропное оружие, эксперименты с коллективным бессознательным. Профессор Мезенцев, чей архив он разбирал, специализировался именно на этом периоде — на стыке психиатрии, генетики и партийной идеологии.

Он докурил, выбросил окурок в окно и завёл мотор.

Нужно было возвращаться в Михайловку, снять номер в гостинице, привести себя в порядок и пересмотреть подход. В одиночку, с налёту, эту крепость не взять. Нужен план. Нужна информация.

И нужен радиоприёмник. Потому что детские голоса в коридоре — были ли они галлюцинацией? Если нет, они должны где-то звучать.

2

Гостиница «Михайловская» представляла собой двухэтажное здание из силикатного кирпича, построенное ещё при Хрущёве и с тех пор не видевшее капитального ремонта. Сергей снял одноместный номер на втором этаже — койка, тумбочка, стол, стул и вид на пыльную автостанцию. Администраторша, пожилая женщина с химической завивкой и усталыми глазами, даже не спросила документы — только взяла деньги и выдала ключ с деревянной грушей. В городке явно не ждали гостей.

Сергей занёс в номер два баула со снаряжением, запер дверь, задёрнул шторы и разложил на столе всё, что имело отношение к делу.

Папка Мезенцева. Ксерокопии архивных документов. Топографическая карта района с пометками. Ноутбук. Портативная радиостанция Icom IC-R20 — старая, но надёжная, с возможностью записи эфира. И блокнот, куда он записывал всё, что удалось накопать за полгода поисков.

Он открыл ноутбук, подключил телефон в качестве модема и загрузил базу данных по закрытым объектам Минобороны и КГБ на территории Волгоградской области. Информации было мало. Лагерь «Заря» в списках не значился ни как военный объект, ни как гражданский. Последнее упоминание — в районной газете «Призыв» за август 1989 года: короткая заметка о досрочном закрытии третьей смены «в связи с неблагоприятной санитарно-эпидемиологической обстановкой». И всё. Дальше — тишина.

Словно лагерь вычеркнули из реальности.

Сергей откинулся на спинку стула и задумался. Эпидемия — удобное прикрытие. Под неё можно списать что угодно: эвакуацию, карантин, уничтожение следов. Но если эксперименты в подземной лаборатории вышли из-под контроля, почему объект не взорвали? Почему не забетонировали наглухо? Почему оставили мумию в бойлерной и символ на её груди?

Он потёр переносицу. Голова начинала болеть — тупая, давящая боль в висках, какая бывает при переутомлении. Нужно было поесть, но аппетита не было. Вместо этого он включил радиостанцию, выдвинул телескопическую антенну и начал сканировать эфир.

Михайловка — не такое уж глухое место. Должны быть местные FM-станции, переговоры таксистов, может, радиолюбители на коротких волнах. Но эфир был пуст. Только белый шум. Только треск помех.

Сергей крутил ручку настройки медленно, методично, проходя диапазон за диапазоном. Ничего. Словно весь район накрыло колпаком радиоэлектронной тишины.

Он уже собирался выключить приёмник, когда на частоте 4625 кГц динамик ожил.

Сначала — низкий, вибрирующий гул. Такой низкий, что динамик захрипел, не справляясь с нагрузкой. Сергей уменьшил громкость. Гул не исчез — он ушёл в подложку, стал фоном, на который накладывались другие звуки. Щелчки. Шорохи. А потом — голос.

Женский. Монотонный, механический, лишённый интонаций. Так говорят автоответчики или голосовые помощники.

— Внимание. Объект «Заря». Протокол «Пионер». Сутки семьдесят третьи. Носитель номер семь не активирован. Повторяю. Носитель номер семь не активирован. Жду команды. Конец сообщения.

Пауза. Десять секунд тишины. И снова:

— Внимание. Объект «Заря». Протокол «Пионер». Сутки семьдесят третьи. Носитель номер семь не активирован...

Сергей слушал, не шевелясь. Пальцы, лежавшие на ручке настройки, заледенели. «Носитель номер семь». Мумия в бойлерной назвала его «седьмым». Теперь — эта запись. Или не запись? «Сутки семьдесят третьи» — если это прямое вещание, оно идёт циклично уже семьдесят три дня. Или семьдесят три года?

Он потянулся к блокноту, чтобы записать частоту и текст, но динамик снова ожил. На этот раз — без предупреждения. Женский голос исчез, и вместо него зазвучало пение.

Детский хор. Звонкие, чистые голоса — альты, дисканты. Они пели слаженно, профессионально, словно их тренировали месяцами. Мелодия была до боли знакомой. «Взвейтесь кострами, синие ночи». Пионерский гимн. Но темп был медленным, почти похоронным. И слова...