Шанель: цена успеха

Габриэль исполнилось десять. Ей пришлось быстро смириться с новой жизнью в сравнительно большом городе. Новый дом, представлявший собой убогую комнатку, расстроил сестер, но они не ведали, что самое страшное еще впереди. Письмо отца быстро нашло объяснение. Он был вынужден отрабатывать долги, и лишние руки ему вовсе не помешали бы. Поэтому Альбер и вызвал к себе жену, будучи на сто процентов уверен, что она приедет по первому его зову. Так и случилось. Жанна вновь принялась за грязную, тяжелую работу, выматывавшую ее сильнее чем когда-либо. Приступы астмы участились, к ним прибавились бронхит и туберкулез, прогрессировавший с каждым днем. Летом, как это уже бывало раньше, Жанна почувствовала себя лучше. Вместо того, чтобы набраться сил дома, она поехала по ярмаркам вместе с мужем, который к тому моменту вернулся к своему прежнему занятию. Жанну шатало от усталости, она падала в обморок, но лечиться отказывалась, сколько ей это ни советовали знакомые. Осенью, с наступлением первых холодов ее состояние продолжало неуклонно ухудшаться.

Биографы по-разному описывают заболевание матери Коко Шанель. Сама Мадмуазель всегда говорила о платках в крови, диком кашле и ужасе, в который приводили эти картины детей. Последние месяцы ее жизни описываются следующим образом: «Жанна, мать Коко, женщина слабого здоровья, истощенная непрерывными беременностями, тяжелой работой, бесконечным шитьем и починкой одежды, а в особенности необходимостью следовать повсюду за слишком красивым и ветреным супругом, медленно умирала от туберкулеза, лежа в поту в постели и харкая кровью, и за всем этим наблюдали ее перепуганные дети». Но есть и другая версия: Габриэль посчитала астму и бронхит недостаточно аристократичными, простецкими – и заменила их на более, на ее взгляд, приемлемый туберкулез. Правду узнать сейчас практически невозможно. Да и важна ли она? В то время, когда были распространены все виды болезней легких, Жанну могло свести в могилу что угодно и все вместе разом. Учитывая большое количество специализированных клиник для туберкулезных больных, открытых в конце XIX – начале XX века именно в том регионе, где располагался Курпьер, справедливо предположить, что Жанна страдала именно этим недугом. Ведь дома ей становилось значительно легче, а клиники открывались именно исходя из полезных природных и климатических условий местности. С другой стороны, при том образе жизни, который вела Жанна все годы, что она провела с мужем, удивляться ее ранней смерти не приходится. Не имея возможности нормально питаться, дышать свежим воздухом, не работать и не рожать раз в два года детишек, в любую погоду мотаясь по ярмаркам, удивительно, что она вообще дожила до тридцати двух лет.

Последние дни несчастной Жанны прошли вдали от родного дома и практически в полном одиночестве. С ней рядом находились лишь две старшие дочки, волею судьбы оказавшиеся единственными свидетелями страшной кончины матери. 16 февраля 1895 года, не дожив до тридцатитрехлетия трех месяцев, Жанна умерла, что и прекратило ее страдания. Альбер находился в очередной поездке, и его жена отошла в мир иной в крайнем истощении, не получив от мужа ни помощи, ни слов утешения. Похороны организовал брат Альбера Ипполит. Возле скромной могилы он стоял вместе с девочками и теми родственниками Жанны, которые нашли возможность прибыть в Брив-ла-Гайяр из Курпьера. После похорон перед родней встал важный вопрос: куда девать детей Жанны и Альбера?

На первый взгляд, родственников у сироток насчитывалось немалое количество, как со стороны Шанелей, так и со стороны семейств Деволь и Шардон. Однако брать пятерых детей к себе на воспитание никто не спешил. Родители Альбера отказались сразу: куда им еще пять, когда своих девятнадцать? Эта семья вообще представляла собой некий феномен. Дети вынашивались, рождались и не умирали. Мать отличалась крепким здоровьем, никогда не понимая проблем хлипкой Жанны. Последний ребенок у них родился, когда Анжелине исполнилось 57 лет, то есть беременности наступали практически каждый год, а умерла женщина в возрасте семидесяти трех лет. Полин Анри Адриен умер в 80 лет, пережив супругу всего на год. Конечно, старшие дети уезжали из отчего дома, но заполнять эту пустоту пара, видимо, не собиралась, справедливо считая, что у малюток есть родной отец, который и должен ими заниматься.

Со стороны семьи Шардон очевидным претендентом на опекунство был дядя Жанны, у которого дети жили в течение нескольких лет, вплоть до смерти матери. Ребятишки его любили, хорошо знали, и дядюшкин дом им был не чужим. Но здесь стоит сделать пару важных замечаний. Первое касается самого начала истории, связанной с переездом к дяде Огюстену. На тот момент, когда Альбера заставили жениться на Жанне официально, у них было двое детишек – не такая уж страшная картина, и дядя пригласил их пожить к себе. Думается, он не предполагал, что «пожить» растянется на несколько лет. Логично было предположить, что Альбер все-таки остепенится и обеспечит семью хотя бы собственной жилплощадью. Но дела у Альбера шли все хуже, Жанна часто уезжала вместе с ним, а дети оставались на попечении Огюстена. Более того, семья продолжала разрастаться: к первым двум девочкам прибавилось еще трое малышей. В 1895 году Жюли исполнилось тринадцать, Габриэль – двенадцать, Альфонсу – десять, Антуанетте – восемь, Люсьену – шесть лет. До совершеннолетия было еще далеко. Девочек следовало обеспечить приданым и выдать замуж, а мальчиков пристроить на работу. И здесь возникает второй момент: в 1895 году сам дядюшка Огюстен уже не отличался бодростью духа и крепким здоровьем. Точная дата его рождения неизвестна, но его младшая сестра (мать Жанны) родилась в 1833 году. Несложно подсчитать, что Огюстену было за шестьдесят, и взваливать на себя воспитание пятерых детей он был явно не готов.

Вернемся к Альберу. Родня с обеих сторон имела веские причины не оформлять опекунство над его отпрысками. Что же он сам? Неужели у него так и не проснулось чувство ответственности, чувство вины, в конце концов, из-за ранней смерти жены, которая посвятила ему всю свою молодость? Понятно, что с детьми он не мог бы продолжать прежнюю разгульную жизнь. Но вдовцы, оказавшись в подобной ситуации, обычно просто-напросто вторично женились: мачеха принимала на себя основные обязанности по ведению хозяйства и воспитанию детей. Тем не менее, в 37 лет Альбер новой женой обзаводиться не собирался. Зачем? Он же обрел, наконец, долгожданную свободу. Он боролся за нее до последнего, жениться его заставили – не надевать же это ярмо по собственной воле заново! Отягощающим обстоятельством являлись дети, но эта проблема представлялась ему куда более простой, чем постоянное преследование Жанны.

В то время с мальчиками поступали просто: их отдавали в семьи работниками. С малолетства они становились бесплатной рабочей силой для своих опекунов, которые, по сути, являлись их хозяевами. Ужасающее положение детей из бедных семей было характерно для всей Европы. Жестокости творились повсюду. Бедняки часто не имели средств на воспитание детей, а потому или убивали их самыми разными способами, или пристраивали сызмальства на работу, пусть и самую тяжкую. Ярким примером служит Великобритания, где до конца XIX века обычной практикой было отправить детей в колонии, где их ждал воистину каторжный, рабский труд. Во Франции с начала века существовал гражданский кодекс, согласно которому и проводилась процедура передачи сирот под попечительство опекунов. Важно отметить, что в случае смерти отца мать имела полное право отказаться от роли опекуна. Но дети Альбера Шанеля столкнулись с редкой ситуацией, когда от опекунства отказывался родной отец.

Сначала Альфонса и Люсьена признали «покинутыми детьми», а потом передали в сельскую местность, в семьи землевладельцев, которым по этому случаю начислялось ежемесячное пособие. На практике пасынки представляли собой бесплатную рабочую силу. Их эксплуатировали как могли, заставляя работать целыми днями. Кормили их так плохо, что они постоянно чувствовали себя голодными, а спали чаще всего в сарае вместе со скотиной, прямо на покрытом соломой полу. Продолжалось это до тринадцати лет, когда их следовало отправить учиться какому-нибудь ремеслу. Однако Альфонс и Люсьен ремеслу обучаться не захотели. Не исключено, что из сельскохозяйственного рабства их вызволили дед с бабкой. От своих опекунов они вернулись неграмотными, понимавшими только грубую речь крестьян. Никакие попытки властей как-то заставить опекунов отдавать детей в школы не имели успеха: власть далеко, отговориться всегда можно. Зимой плохая погода, дождь и снег – куда же отправлять в такую погоду ребенка, школа ведь неблизко. А в хорошую погоду сироты уже целыми днями пропадали в горах, на пастбищах.

В итоге братья повторили судьбу своего сгинувшего без вести отца. «С этого времени Альфонс и Люсьен ведут жизнь, мало отличавшуюся от той поры, когда они жили с матерью. Несмотря на развал семьи, на горести, на дремучее невежество, несмотря на отступничество отца, на честолюбие и нетерпеливое желание побыстрее добиться своего, унаследованное от Альбера, им предстояло, как и всем Шанелям, познать тяжелую жизнь бродячих торговцев… От его (Альфонса – В. Б.) детей мы знаем, что он охотно заявлял: “В тринадцать лет я попал на улицу и все время колесил по дорогам”. Бродяжничество было его судьбой. То же самое было и у Люсьена»3*.

Девочек отец пристроил в сиротский приют в Обазине, уготовив им судьбу более счастливую чем братьям. Хотя сам по себе поступок выглядел не лучше: Альбер просто высадил их у ворот монастыря и поехал дальше торговать по ярмаркам. Позже выяснится, что некоторых своих родственников он навещал, даже сыновья с ним изредка общались – но не Габриэль. Из ее жизни он был вычеркнут навсегда и существовал только в вымышленных рассказах. Тут возникает новая легенда, рассказываемая Мадмуазель нанятым ею биографам: она меняет год своего рождения и становится моложе на десять лет. Таким образом, ее мать умирает не тогда, когда Габриэль должно исполниться двенадцать, а когда ей всего два годика, поэтому она Жанну совсем не помнит. После чего ее не везут сразу в Обазин, она воспитывается у теток: мать умерла, а отец успешно ведет дела в Штатах. Тетки строги, но их шкафы забиты дорогим бельем. У теток, без сомнения, все сверкало чистотой, столь часто упоминаемой Коко Шанель. Объяснение этому моменту найдется позже: именно в монастыре в Обазине от послушниц будут требовать неукоснительного соблюдения гигиены и поддержания помещений в чистоте. Именно оттуда она запомнила белые воротнички и платья, напоминавшие о строгой форме послушниц.

Когда Габриэль исполнится восемнадцать лет, она навсегда покинет приют при монастыре, где, сказать по правде, ее обучили многому, включая умение шить, сделавшее ей имя. Ну а Альбер Шанель наконец-то снова почувствовал себя свободным от семейных уз человеком, без каких-либо обязательств.

Глава третья. Обазин

Обазин расположен всего в четырнадцати километрах от Брив-ла-Гайяра. К 1895 году в городке насчитывалось около тысячи жителей, что остается неизменным по сей день. Обазин обязан своим существованием мужскому монастырю, основанному священником Этьеном де Вьельзотом в XII веке. «Это был отшельник и первопроходец, божий безумец, хрупкий, уродливый, лысый, в тридцать лет морщинистый, словно старый бонза. Физически удаленный от всех, но духовно объединенный со всеми», - говорили про Этьена. Очень быстро к мужскому монастырю присоединился женский, оба принадлежали ордену цистерцианцев. К сожалению, во Франции многое было разрушено во время революции, в частности, пострадали женские постройки монастыря. После революционных событий монастыри прекратили свое существование, но в 1860 году в оставшемся от монастыря здании сестрами конгрегации Сен-Кёр де Мари был открыт сиротский приют для девочек. На момент проживания там сестер Шанель девочек-сирот насчитывалось примерно 35 человек.

Те, кто хотел докопаться до правды о жизни Мадмуазель в Обазине, в первую очередь пытались увидеть в ее творчестве признаки влияния старинного монастыря. Художник Мартина Люфон, посетившая Обазин в 2014 году, пишет: «Коко Шанель жила в строгом пространстве своей архитектуры. Есть вещи, которые отпечатались в ней, более или менее сознательно. Мы находим их в линиях ее одежды... в выборе графической линии, которую она хотела для своего дома... в ее логотипе, который угадывается в витражах аббатства... в строгости флакона для ее ароматов... в выборе № 5, замеченного в коридоре, ведущем из общежития в церковь... в дизайне ее украшений. Обазин никогда не упоминается, но постоянно виден в символах». Ну и, конечно, упоминается лестница монастыря, которая точно воспроизведена в доме Мадмуазель.

Почему и в Обазине тайна? Почему нет ясности даже на этой странице биографии? Оказывается, никаких подтверждающих пребывание сестер Шанель документов в монастыре не сохранилось. Как говорится, «ври не хочу». Доказательством служили лишь воспоминания родственников, но раз нет официальных бумаг, зарегистрировавших пребывание Жюли, Габриэль и Антуанетты в приюте, то и сам факт можно отрицать, сколько угодно. «Тот факт, что записи, относящиеся к периоду возможного пребывания их в монастыре, были утеряны или уничтожены, скорее подтверждает гипотезу, нежели опровергает ее. Розыски и исчезновение бумаг, давление, оказываемое высокопоставленными лицами, с тем, чтобы был изъят или уничтожен тот или иной документ, хранившийся в досье Шанель, были делом обычным. Это не первый сюрприз с нею связанный. Но нельзя вновь не удивиться тому, с каким упорством пыталась она сделать невозможное – стереть все следы того, что ей пришлось пережить», - продолжает свой рассказ Мартина Люфон. Шаг за шагом узнавая о жизни Мадмуазель, легко понять, почему она уничтожала любые документы, раскрывавшие миру детали ее прошлого. Пока понятно только одно: монастырский приют постоянно и неумолимо напоминал ей о предательстве отца и родственников. В 12 лет сложно понять, почему от тебя все отвернулись.

- Мне это знакомо с раннего детства, - говорила Шанель. – У меня всё отняли, и я мертва… Впервые я испытала такое в двенадцать лет. В течение жизни человек может умирать много раз…

Так Обазин стал символом первой «смерти», первого крупного предательства, но и первого шага к успеху. Недаром Мартина Люфон искала в монастыре черты стиля Шанель – Мадмуазель и в самом деле часто воспроизводила тот опыт в своей работе.

Но вернемся назад, в тот февральский день, когда Альбер высадил Габриэль из повозки возле приюта. На первый взгляд Обазин не должен был произвести на девочек какого-то ужасного впечатления: солидное старинное здание, красивые пейзажи, чистота, простор. Всё это не шло ни в какое сравнение с тем условиями, в которых они жили до сих пор. Внешне Обазин представлял собой великолепное зрелище: квадратные газоны монастырского сада, обрамленные живой самшитовой изгородью, с журчащим фонтаном в центре, исполненные суровой красоты древние монастырские здания с головокружительными скатами черепичных крыш. Внутри, правда, монастырь, как все его собратья, выглядел строго, даже аскетично: ни одного украшения на стенах, ни одной скульптуры в саду. Единственной составляющей красоты были объемы, единственным богатством — голый камень, вся прелесть постройки, как и во многих старинных зданиях, заключалась в пропорциях. Данный факт тоже нашел отражение в линиях одежды Коко Шанель (либо это отражение нашли желающие отыскать связь между знаменитой кутюрье и Обазином).

Тем не менее, монастырь не пришелся Габриэль по душе, и она старалась потом не вспоминать о нем. Он был связан с предательством отца и родных, с отсутствием родного дома – пусть убогого, но своего; с постоянным присутствием посторонних детей и монашек, которые заставляли неукоснительно следовать ими прописанными правилами поведения. Свобода, которую Габриэль и ее сестры знали с младых ногтей, где бы они ни жили, вдруг исчезла. Не осталось места ни смеху, ни баловству, ни развлечениям, какими бы бесхитростными они не были. С самой первой ночи девочка почувствовала, насколько изменилась ее жизнь: теперь ложиться спать она обязана вместе со всеми воспитанницами (в девять вечера надзирательница выключала свет и требовала абсолютной тишины), вставать также по расписанию, вместе молиться и петь в церковном хоре, учиться вести домашнее хозяйство и шить. Каждое нарушение наказывалось весьма строго. Ночью надзирательница, казалось, не спала совсем. Едва кто-то пытался шелохнуться, а тем более заговорить, как она бесшумно открывала окно в свою комнату, которое выходило в галерею с кроватями воспитанниц, чтобы застать их врасплох.

Так как монастырь находился в горах, девочек часто выводили за его пределы в своеобразный поход по окрестностям. Пейзаж не отличался разнообразием: сплошной зеленый лес и холмы, покрытые густой травой, как ковром. Монахини часто рассказывали о том, что располагалось в округе, например, о колокольне с неправильными сторонами или про пол в одном из коридоров, на котором были начертаны необъяснимые знаки, таинственная мозаика, каждый из составлявших ее рисунков, запечатленных в камне, был образован повторением одной и той же цифры. Позже и этому найдут применение: а как же, ведь духи Шанель – это именно цифры и в первую очередь повторяющийся из флакона к флакону знак. За свою жизнь Шанель выпустила три вида духов, которым в качестве названия был просто присвоен номер. Первые – номер пять, потому что Габриэль выбрала именно пятый аромат из предложенных на ее суд, вторые – номер двадцать два, по году создания, и, наконец, номер девятнадцать – в честь даты ее рождения. Есть ли здесь связь с цифрами Обазина? На самом ли деле Габриэль видела в них такую магию, волшебство, которые нельзя было не использовать в будущем? Узнать это невозможно, потому что Мадмуазель, как уже говорилось, предпочитала молчать о монастыре и тех годах, которые она провела за его стенами.

Кроме цифр, существовала и магия одежды. До двенадцати лет Габриэль и ее сестры одевались просто, а порой совсем бедно, в штопанное-перештопанное матерью. Но в Обазине форма выглядела совершенно одинаковой у всех. Впрочем, и здесь нашлось место неравенству: девочкам из обеспеченных семей шили форму на заказ, и она существенно отличалась от формы бедняков качеством ткани и отделки. Дело в том, что в монастырский пансион принимали не только сирот. Считалось, что в монастырях девочкам воспитание и образование давали прекрасное, поэтому родители охотно платили за их пребывание там. В частности, в том же пансионе учились Адриенна, самая младшая дочка деда Габриэль, и ее двоюродная сестра, дочка тети Луизы. Но, невзирая на разницу в качестве формы, одинаковость угнетала. Рубашки были белыми, но совершенно застиранными, так как в монастыре царил культ чистоты. Юбки воспитанниц были черного цвета, в глубокую складку, чтобы можно было ходить широким шагом. Они долго не занашивались и, казалось, носились бесконечно долго. Покрывала монахинь и их платья с широкими проймами тоже были черными. Рукава с большими отворотами обычно закатывали до локтя, чтобы спрятать туда носовой платок. А вот ленты, стягивавшие голову, и широкие апостольники в форме воротничков были кипенно-белыми. Белыми были и длинные коридоры, и стены, выкрашенные известью, в отличие от черных, высоких дверей дортуаров.

Здесь сразу возникают ассоциации: маленькое черное платье, лишенное декоративности, белые воротнички, просторные юбки, сочетание простых цветов, отсутствие вычурности и удобство в первую очередь. Шанель всегда повторяла: удобство превыше всего, одежда не должна стеснять движений, не должна мешать. Но, в отличие от Обазина, она должна приковывать к себе взгляд, выглядеть уникальной, единственной в своем роде. Легенды о чистоте родительского дома оттуда же – не упоминать монастырь, но как-то объяснять, почему она такая чистюля, аккуратистка, привычная к труду, самолично до преклонных лет наметывающая на моделях свои новые творения.

Легенда об отце складывалась тоже в Обазине. Если ты сирота, то это понятно. Если тебя бросили вполне себе живые родственники, то приходится за них оправдываться. Тут и возникает отец, торгующий вином в Штатах. Многие считают это проявлением дочерней любви, но любовь ли подпитывала воображение подростка? Скорее уж нежелание выглядеть смешной, брошенной, никому не нужной. Габриэль редко упоминала мать только оттого, что та действительно умерла, будучи преданной человеку, не заслужившему и толики ее любви. Жанна была предана ему, но предана им. Похожие слова, но такие разные по смыслу. Зачем рассказывать о матери, в истории которой нет ничего унижающего Габриэль? А вот о вполне здоровом и бодром отце пришлось плести истории. Ухудшило положение два важных момента: с одной стороны, отец возродил надежду на свой приезд, а с другой, надежда окончательно рухнула, когда Габриэль узнала, что он навещает сестру, при этом позабыв об обещании видеться с дочерями.

В один прекрасный день, вскоре после прибытия трех сестер Шанель в монастырь, Габриэль получила посылку с прекрасным платьем для конфирмации и дорогими четками. Габриэль была твердо уверена, что посылка пришла от отца. Для Альбера и правда были характерны редкие широкие жесты. Он привозил детям подарки из своих странствий, поэтому мог решиться на покупку платья дочери. Вот только почему только ей? Отец никогда не выделял Габриэль, подарки привозил для всех. К тому же, ничто не указывает на то, что платье ей отправил именно он. Это мог сделать любой из родственников, включая тетку Луизу, которая впоследствии стала брать девочек к себе домой на летние каникулы. Не очередная ли это фантазия Габриэль, которая хотела сделать вид, что отец помнит о них, заботится и в один прекрасный момент даже заберет их из приюта? Истории наслаиваются одна на другую, но за ними стоит образ девочки одинокой, лишенной большинства детских забав и семейного общения.

Одно можно сказать вполне определенно: шить Габриэль научилась именно в Обазине. Монахини тщательно следили за качеством работы, которую делали воспитанницы. Они постоянно заставляли девочек переделывать начатое, чтобы достичь совершенства. С непривычки уставали глаза, пальцы были исколоты непослушной иголкой, но результат стоил усилий. Жанна Шанель тоже умела шить, чем часто зарабатывала на жизнь. Это умение она унаследовала в свою очередь от матери. В XIX веке в Европе выбор женских профессий был не так уж велик: швея, продавщица, прачка, работница на фабрике или в шахте. Умение шить на заказ, чинить одежду было для девушки умением полезным и не вызывавшем кривотолков. Куда лучше, чем идти на панель, поэтому работать швеей считалось наименьшим из всех зол. Шитьем занимались даже представительницы аристократических кругов. Они, правда, не починяли старую одежду, а чаще вышивали для собственного удовольствия. Потом творение рук своих можно было подарить, с гордостью продемонстрировав сей талант. Для женщин, которым приходилось зарабатывать шитьем на жизнь, это умение становилось заработком, впрочем, весьма мизерным – оплачивали их труд скудно. Именно поэтому матери Габриэль и приходилось, кроме шитья, выполнять много другой тяжелой работы. Мясо в лучшем случае раз в полгода и кусочек сыра с чашкой кофе раз в день составляло обычный рацион бедной швеи во Франции. Если нынче французский рокфор – деликатес, то в XIX веке сыр, покрытый плесенью, вовсе не являлся признаком состоятельности. В любом случае, умение шить считалось важным, потому что хоть как-то могло обеспечить девочку в будущем. Другим навыкам в монастыре тоже учили, там даже имелась школа, но в ней основное время уделялось закону божьему.

Отношения с монахинями у Габриэль складывались непростые. Она не привыкла к дисциплине и не желала подчиняться. Две другие сестры потихоньку привыкли к жизни в приюте, а, может, просто покорились судьбе, но отношения Габриэль с наставницами были натянутыми, ведь свой бунтарский дух она издавна проявляла еще в родной семье. Не раз за дерзкое поведение ее оставляли по воскресеньям без сладкого или усаживали переписывать страница за страницей пассажи, посвященные покорности, терпению, кротости и повиновению – как раз тем добродетелям, которыми она не могла похвастаться. Конечно, ей приходилось подчиняться, но в душе росли возмущение и злость, которые с трудом удавалось погасить. Габриэль часто думала о побеге из приюта, но бежать было некуда. Впоследствии, чуть ей удастся глотнуть свободы, чуть ослабится контроль, как она тут же воспользуется представившимся шансом. Пока же приходилось терпеть и ждать, рассказывая байки про отца, который скоро за ней вернется.

Так прошли первые три года жизни из неполных семи, проведенных в монастыре. Однажды, на каникулы сестер решила взять к себе тетя Луиза. Это ее в свое время удачно выдали замуж за железнодорожного служащего со стабильным жалованьем. Жизнь Луизы сложилась вполне в том стиле, который ей предназначался: покладистый муж, небольшой дом в местечке Варен-сюр-Алье (население в конце XIX века и поныне – около трех тысяч человек), где ее супруг служил на железнодорожной станции, отсутствие особых развлечений, но и необходимости работать. Городок представлял собой обычное французское захолустье без особых прикрас. «Поселок, окруженный пыльной дорогой, с церковью и домом священника, над дверью которого прилажен здоровенный каменный крест, имеющий откровенно кладбищенский вид. Напротив церкви, в самом центре поселка, на виду, высится весьма претенциозная ратуша, построенная около 1830 года и снабженная своего рода дозорной башней, часы которой отбивают время в пустоте полей… Две другие важные точки — вокзал и постоялый двор. Один торчал здесь, казалось, с единственной целью придать пущей важности дяде Полю Костье, другой — служил для того, чтобы во время больших маневров офицерам муленского гарнизона было куда пойти выпить и потанцевать… В сущности, Варен был всего-навсего железнодорожным пунктом, торговой станцией, улицей, проложенной средь полей. Вокруг простирались волнистые луга и благопристойные холмы, ничто не нарушало гармонию ровной и отчаянно скучной местности»4*.