Райские псы

Абель Поссе

Райские псы

Памяти моего сына Ивана посвящаю эту книгу, название которой он подарил мне, пока еще был счастлив и не сказал последнего “прости”

Где-то там, за тропиком Козерога, лежит обитаемая земля – самая высокая и благородная часть мира, это и есть Рай земной.

Епископ Пьер д'Альи. Imago Mundi

…Именно там находится Рай земной, и никому не дано попасть туда без Божьего соизволения.

Письмо Христофора Колумба Католическим королям[1]

Вот он, Рай. Вне всякого сомнения. Эти люди любят ближнего своего, как самих себя. Я верю в то, во что верили и верят ученые и святые теологи: что эти земли – Рай земной.

Письмо Христофора Колумба папе Александру VI

Его послали за золотом и демонами, а он шлет нам перья ангелов.

Фердинанд Арагонский

Можно с полной уверенностью сказать, что адмирал достиг центра земного Рая 4 августа 1498 года.

Дж. У. Килкенни

Abel Posse

Los perros del paraíso

Перевод с испанского

Натальи Богомоловой

© Abel Posse, 1983, and Heirs of Abel Posse

© Н. Богомолова, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

I. Воздух

Хронология

1461 Истоки современного Запада: 12 июня Изабелла Кастильская публично объявляет об импотенции своего сводного брата короля Энрике IV. Бельтранеха.

1462 Христофор Колумб крадет в приходской церкви алфавит. Он говорит, что станет поэтом. Побои, угрозы. “Ты будешь шерстянщиком или портным. Это твоя судьба”.

1468 Запоздалое, двусмысленное и практичное обрезание Христофора Колумба.

2-Калли[2] Неудавшиеся инко-ацтекские переговоры в Тлателолько. Отказ снаряжать флот для захвата “холодных земель Востока”. Воздушные шары инков. Перелет Наска – Дюссельдорф.

1469 Ландскнехт Ульрих Ницш, обвиненный в скотоложстве за то, что поцеловал лошадь, бежит из Турина в Геную. Земля, wo die Zitronen blühen[3]. Онтологические муки и иудеохристианское мошенничество. “Бог умер”.

1469 Упоение дивными порывами юности: Изабелла и Фердинанд Арагонский вступают в греховную связь, освященную церковью 18 ноября. Самые надежные и преданные – это люди из SS. Зарождается империя, над которой никогда не зайдет солнце.

Мир задыхался без притока свежего воздуха. Жестокая агония. Пир смерти. Маятники всех часов, не давая забыть, отбивали: “жизнь-ради-смерти”. В Ротенбурге, Тюбингене, Авиле, Урбино, Бордо, Париже и Сеговии.

Жизнь задыхалась без новых просторов. А грозный иудейский Бог как одержимый твердил о Грехе и вконец запугал легион своих неистовых приверженцев.

Без устали хлестали себя плетьми флагелланты. А потом посыпали раны солью. Даже плечистые здоровяки мечтали теперь лишь о том, как бы умереть во святости, приняв медленную мученическую смерть на кресте.

Никогда еще юдоль скорби не знала более мрачных времен. Totentanz[4]: мчится меж могил безумный ручеек из взявшихся за руки юных фигур. На черных туниках белой краской нарисованы ребра. Свинцовыми белилами – черепа. Но вот по цепочке пляшущих пробегает еле заметный трепет. Лишь намек на страсть, лишь тень тоски по жизни. Улыбка под черным тюлем. Лукавый глаз. Чуть заметное движение бедер – и ломается траурный ритм барабанов Пляски смерти, Danse macabre.

Что это? Легкий бриз, свежий ветерок, эрос? Мягкое дуновение, которое каким-то чудом смогло долететь сюда с Карибского моря?

И все чаще можно увидеть, как разбредаются парами изнуренные пляской грешники, как обнимаются они под церковными арками или находят приют меж кладбищенских плит. Точно бешеные псы рвутся на волю из черных балахонов их тела, погрязшие в грехе, но так и не раскаявшиеся. Летят прочь бутафорские черепа.

А виноват во всем ветер. Это он смущает на закате покой семинаристов. Наполняет воздух кисло-сладким ароматом. Так пахнут далекое море или спящая под летним дождем женщина.

Но куда более заметные следы мятежного ветра обнаружились в Италии. Достаточно сказать, что у Антонио дель Поллайоло, писавшего Мадонну для монастыря Святого Иеронима, кисть вдруг вырвалась из рук. Дерзко возмечтав о новых чувствах, формах и красках, изобразила она прекрасную Симонетту Веспуччи, Красавицу, с обнаженной грудью. И тут же, словно испугавшись, поспешила нарисовать змею – символ зла. Но змея, играя, тотчас обвилась вокруг шеи Симонетты, укусила себя за хвост и застыла прелестным ожерельем.

И то был не единственный случай. Во второй половине апреля 1478 года у молодого живописца Сандро Боттичелли полотно заполнилось нежными полунагими юницами, которые славили танцем приход поры цветения.

Non c'e piu religione[5], – ворчали, крестясь, усатые монахини монастыря Святой Безнадежности.

Дикая кошка срывалась в прыжке с карниза старого готического собора. И все это видели.

Запад не просто задыхался, он бился в предсмертных судорогах. Напуганные правители просили друг у друга совета. Надо было принимать срочные меры.

Надо было выпустить пар из готового взорваться котла агоний и подавленных желаний. Но на Юге весь Магриб и славные земли Аль-Андалуса заняли мусульмане, преданные своему сильному и гордому как ятаган богу.

Не даст себя в обиду и древний православный мир Московии.

Пыталась что-то сделать Церковь, найти выход, но потерпела поражение. Дюжинами возвращались миссионеры из земель Ислама, из Центральной Азии. Измученные, высохшие как урюк, задирали они прямо на глазах у папы свои ветхие рясы и показывали ягодицы с вырезанными на них стихами из Корана, с изречениями типа “Аллах велик. Мы тоже готовимся к Судному дню”.

Константинополь перешел под власть турок. Это стало последним ударом. Папа Сикст IV скорбно возвестил владыкам Запада: “Плотная стена ятаганов движется на нас, и растянулась она от Кавказских гор до южной оконечности нашей излюбленной Испании…”

Не с кем было торговать прежде всесильным купцам. Дышали на ладан мультинациональные компании. С гневным нетерпением взывали о помощи кланы Берарди, Ибарра и энергичный предприниматель из Антверпена Ван дер Дин, а также семейства Негри, Каттанео, Спинола, Будденброки из Любека, судовладельцы из Ганзейского союза и каталонские ткачи во главе с Пуигом. Все они знали, что им по силам гораздо большее. И поэтому обзывали моряков трусами, астрономов невеждами, а королей скаредными и ленивыми тугодумами. Доставалось и феодальной знати. “Дайте нам больше простора! Дайте драгоценную древесину! Новые рынки! Восточные специи и слоновую кость! Доколе мы будем терпеть проклятых турок в Mare Nostrum![6]”

Запад погибал, тосковал о своем мертвом солнце, о засохшем жизненном нерве и уже давно похороненном празднике. Во мраке монастырского подвала ощупывал он статую греческой богини (которую кто-то когда-то выбросил в море). Люди, лишившиеся телесности и уже почти не имевшие тени, мечтали вернуть себе прежний облик.

Запад – эта старая птица Феникс – складывал из душистых поленьев коричного дерева костер для своего последнего возрождения.

Западу были нужны ангелы и сверхчеловеки. Так возникала в неукротимом порыве секта искателей Рая.

Июньская сиеста. Горы Кастилии плавятся в прозрачных языках пламени. Скалы потрескивают под ударами неумолимого солнца. Спит в тени кустарника пастух, слегка прикрыв глаза, как ящерица. Недвижно сидят в густой листве воробьи. Их манит к себе водоем, но, вспорхнув с дерева, можно изжариться на лету.

Слышится голос Изабеллы Трастамары:

– Ну пошли же, пошли, теперь самое удачное время!

Только дети снуют сейчас туда-сюда в сонном мадридском Алькасаре. Да босые и полуголые стражники играют в мус у крепостных стен. То и дело выливают они ушаты воды на землю, чтобы прибить раскаленную пыль.

Маленькая принцесса Хуана, прозванная Бельтранехой[7], которая уже и в пять лет имела повсюду своих шпионов, знает: затевается что-то важное и для нее опасное. Изабелла Трастамара, юная тетка Хуаны, – ее враг. Поэтому Хуана не дает себя провести и спешит следом за остальными. Даже в жару не расстается она с королевскими атрибутами, найденными в старом сундуке: на ней тяжелая зеленая мантия, конусообразная шляпа, как у сказочной феи, с тюлем, который окутывает ее всю – до кончиков кожаных башмаков на пробковой подошве, украденных из будуара легкомысленной матушки, большой модницы. Хуана кричит Изабелле, шепелявя от бешенства:

– А я вот тозе с вами пойду! Пойду, и все тут! И глаз с тебя не спусю!

Изабеллу сопровождают восемь графов и идальго (самому старшему десять лет). Жаль, конечно, что не удастся проделать задуманное тайком. Изабелла надела довольно короткую тунику, из-под которой – к ужасу придворных дам и монахинь-прислужниц – выглядывают узенькие панталоны с кружевами, изготовленными в монастыре Святого Иосифа Вечно Тоскующего. Настоящая baby-doll: веснушчатая, прелестная, белокурая, с собранными в хвост волосами.

Изабелле нравится вдруг замереть – слегка расставив ноги, выгнув спину, откинув голову назад – и медленно провести рукой по волосам. Пусть все любуются ее чуть оттопыренной соблазнительной попкой. Дерзкий придворный поэт Альварес Гато[8] не преминул записать в свою потайную тетрадь:

У нее задоккак сырок.А грудкикак незабудки.

Монахини шипели:

– Что за девчонка! Разве пристало принцессе так себя вести!

Теперь Изабелла ведет вперед свою свиту. В руке у нее длинный голый прут, сорванный у пруда – того, где водятся жабы.

Один за другим текут каменные коридоры. Там все погружено в полумрак. В Кастилии хорошо знают: от любого света становится только жарче.

Они проходят через дворцовую трапезную. Сильный чесночный дух – напоминание о съеденном накануне жареном ягненке. Кое-кто из слуг растянулся прямо на мозаичном полу и спит, блаженно впитывая всем телом его прохладу.

– Т-с-с! – приказывает Изабелла.

А Бельтранеха в ответ:

– Кто ты такая, чтобы говорить мне “т-с-с”! Я – принцесса!

Наконец перед ними королевский оружейный зал – весьма скромный, надо отметить. Он больше говорит о прошлом, нежели о настоящем: шпага короля-деда, арбалеты с истрепавшейся тетивой, что-то похожее на мушкеты. Траченные молью головы огромных кабанов – когда-то их мясо весьма кстати пришлось в котлах с ольей[9]. Ведь в те времена охота была не столько изящной забавой (в подражание Бургундии и Британии), сколько способом обеспечить себя едой.

Они видят трон: деревянное кресло, отделанное тисненой кожей и покрытое для внушительности – или для мягкости – шкурой эфиопского тигра. Король Хуан до самой смерти восседал на нем во время пиров. Здесь мечтал он завоевать для Кастилии новые земли, мечтал о походах за моря, о том, как обратит в истинную веру раскинувшиеся на юге счастливые королевства мавров.

Вот, пожалуй, и все, что осталось от той старой и бедной Испании, где после дворцовых празднеств счищали мясо с костей, чтобы было из чего приготовить салат к завтрашнему обеду, а из бокалов сливали в кувшин недопитое вино – для следующей трапезы. Где с ликованием встречали поданную на стол жареную курицу. Где короли еще умели, мельком взглянув на оливковую рощу или скотный двор, подсчитать, какая прибыль ждет их в конце сезона.

Ныне все переменилось. Энрике IV, Энрике Бессильный – или Энрике Импотент, – завел в стране моду на чванливую роскошь, что обычно чревато инфляцией. Если прежде монетных дворов было пять, то теперь стало сто пятьдесят. Вокруг богатые наряды и украшения – а в карманах пусто.

Его фаворит Бельтран де ла Куэва носит расшитые драгоценными каменьями и бисером сандалии, словно щеголеватый тореро.

Король рядом с ним – оборванец. Он млеет от восхищения перед любовником королевы и велит заложить монастырь на том месте, где Бельтран победил в поединке своих наглых соперников, тоже претендовавших на ее благосклонность. Энрике IV – услужливый рогоносец.

Жалкая погоня за наслаждениями. Двор призраков, чьим обитателям вечно угрожало безумие. Там принцы сражались с чудовищами, вылезавшими из зеркал. Привидения оставляли подпалины на переплетах Библии, указывая путь в преисподнюю. Монахини в часы пиров чувствовали на челе шипы венца Христова и блаженно истекали кровью. Дамы на рассвете левитировали в мистическом экстазе, а служанки хватали их за ноги, чтобы возвратить на землю – к законам гравитации и реальности.

Маленькая Изабелла часто шпионила за королем Энрике, своим сводным братом. За тем самым Энрике Импотентом, который медленно погружался – вместе со всем королевством – в маразм мрачной меланхолии. Она устраивалась на башне у слухового окошка и видела: Энрике (он старше ее на двадцать шесть лет) полулежит в кресле, укрывшись залитой супом мантией, похожей на мавританский плащ, перед ним стоят – кувшин с водой (вино король ненавидит) и неизменное серебряное блюдо, украшенное рубинами, на котором горой лежат свиные шкварки. Придворные шлюшки, что-то бессвязно лепеча и хихикая, шумно и весело суетятся вокруг короля, точно захмелевшие сестры милосердия у ложа глухого богача-паралитика. Две или три из них льнут ласковыми кошками к королевскому телу, большому, но безвольному, и теребят его равнодушную плоть. Где-то в дальнем конце зала кардинал и нотариус громко читают посольские депеши. Время от времени они замолкают и натужно кашляют, наглотавшись зловонного дыма. Королю Энрике нравится подбрасывать в очаг волосатые копыта першеронов (а летом пронзительный запах горелых костей и кожи сменяется навозным смрадом: со скотного двора и из псарни приносят сюда большие бадейки столь любезной королевскому обонянию жижи). Вонь так сильна, что маркиз де Вильена по совету своего заклятого врага, хитроумного Бельтрана де ла Куэва, неизменно носит в кармане пучок свежего базилика, который вдыхает, растирая между пальцами.

Изабелла всякий раз, покидая свой наблюдательный пункт, задыхается от бешенства. А еще от ненависти и отвращения к брату. Что-то подсказывает ей: вместе с ним агонизирует целая эпоха. Сама не зная зачем, она со всех ног несется в патио Алькасара. В ушах у нее звучит голос матери: “Никогда не поддавайся безумию. Это пропасть, страшней которой нет ничего на свете. Помни про своих бабку, деда и отца… Не слушай Дьявола и не веди с ним бесед. Взгляни на Энрике: его окружают адские чудовища, под постелью у него прячется окутанный туманом кабан, из преисподней летит к нему пылающая нечисть, суля бесславный конец… Ищи опору в земном и очевидном. Держись подальше от богословов. Полюби свое тело. Окружай себя животными и солдатами. Не поддавайся искушению разговаривать сама с собой. Бойся покоя! Запомни: покой – это пустота, где обитают злые духи. Да, смерти никому не избежать, но лучше умереть, уже устав от жизни!”

Не отставая ни на шаг от Изабеллы, дети входят в зал аудиенций. Сразу разлетается рой царящих здесь придворных распутниц, не выразив должного почтения принцессе. Быстро мелькают их ножки, выбеленные по последней моде гипсовым порошком. На лицах черные или фиолетовые тени, веки позолочены. Огромные, как у фламандских щеголей, шляпы с желтыми, синими и зелеными перьями. Веселые красотки спускаются во двор, где их ждут мулы, на которых они поскачут галопом, распугивая кур и топча засеянные поля.

Полумрак. Зевающий писец склонился над протоколом судебных слушаний. Больше тут вроде бы никого нет. Но вдруг в каком-то углу, на маленьком пятачке ницшеанского Вечного возвращения, возникают смутные фигуры: генерал Кейпо де Льяно в начищенных до зеркального блеска сапогах и идеально наглаженных breeches идет во главе делегации академиков и ученых (Диас Плаха? Доктор Дериси? Баттистеса? Д'Орс?). Эти люди намерены просить у короля поддержки и финансовой помощи для проведения Конгресса испанской культуры 1940 года.

Сумрачная средневековая Испания. Она пахнет отслуженной мессой и той последней свечой, которую погасил своим кашлем чахоточный служка.

Но тут Изабелла, маленькие графы и бдительная Бельтранеха вбегают в галерею, ведущую в спальню Энрике IV, где их уже ждет дон Грегорио, королевский камердинер. Он был подкуплен заранее и успел куда-то отослать стражников.

Но старик выглядит смущенным и что-то мямлит о досадной помехе, кивая на разлегшегося во всю ширину порога льва (внука того, что жил при короле Хуане). Полузакрыв глаза, в которых больше скуки, чем дремы, лев внимает ритмичному похрапыванию Энрике. Он не голоден, но и вести пустые разговоры не расположен. Как с ним поступить? Как умаслить? Резко пахнет зверем. Зверем, который согласился на перемирие, но не покорился (всего три года назад он сожрал какого-то епископа).

Бельтранеха смотрит на эту сцену насмешливо. Старик пытается сдвинуть льва с места, робко пихая ногой в зад. Но тот лишь равнодушно зевает.

Тогда Изабелла делает шаг вперед и кричит:

– Пошел вон! А ну убирайся!

Никакой реакции. Тогда она дает льву крепкую затрещину. В ярости хватает за гриву и впивается острыми зубками ему в ухо. Короткое, грозное молчание – и враг отступает (решимость девочки, а вовсе не ее слабые удары, заставляет его подчиниться). Он показывает клыки, трясет огромной головой, а когда все же собирается рыкнуть, получает новый удар – прямо в морду. Нет, все-таки лучше подняться и лечь подальше, хотя бы вон там, у окна.

Дети переступают порог. Дону Грегорио позволено удалиться. Ему в любом случае не хватило бы духу взглянуть на голого монарха. Но первой в опочивальню проскальзывает Бельтранеха.

Тишина. Мерное дыхание крепко спящего человека. Изабелла цепляет прутиком подол его рубашки и по грудь обнажает тело.

Они видят бледные, хилые, волосатые ноги. Выше – что-то темное и непонятное. Однако, даже вглядевшись попристальней, невозможно различить неразличимое. Почему-то на ум им тотчас приходит хрупкий пергамент. Или ломтики сушеного персика, которые путешественник приготовил, чтобы взять в дорогу. Или съежившаяся за века кожаная сандалия римского легионера, сраженного у ворот Самарканда.

И как тут опять не вспомнить строки язвительного Альвареса Гато:

Вот погляди:морской конек усох в песке,лежит на берегу…Ужели преждерезвился он в волнах?

Маленькая Бельтранеха бледнеет. Но Изабелла прут не опускает. Юные графы смотрят и выносят свое суждение.

Не может быть никаких сомнений: в том, что они видят, нет ни малейшего признака жизни. Ни капли мужского сока. Беатрис де Бобадилья говорит, что это почему-то напоминает ей каменистый пейзаж Сории. А Хуан де Виверо говорит, что нет, скорее это похоже на пустые ракушки, которые прибой выбрасывает на берег в Кантабрии. Мстительная Изабелла заставляет бедную Бельтранеху посмотреть туда же. Та дрожит и взрывается жалким криком:

– Все равно королевой буду я! Я! Ненавижу тебя! – И бросается бежать, спотыкаясь и едва не падая в слишком больших для нее материнских туфлях.

Когда Изабелла и ее свита возвращаются обратно, принцесса с довольным видом чеканит:

– Теперь вы сами убедились. Она не может быть его дочерью. Королевой буду я!

Так была объявлена война. Война амбиций против незаконной законности.

Он белокур и силен словно ангел, любила повторять его матушка Сусана Фонтанарроса. Да, этот мальчик не был похож на других. И не хотел осваивать унылое портняжное ремесло. Не хотел становиться ни ткачом, ни сыроваром, ни трактирщиком. Словом, отвергал все, что сулило спокойную жизнь.

Для него были живыми неистовые морские боги. Он без ложной скромности верил, что они и прежде уже не раз говорили с ним. Зимой – суровыми и хриплыми голосами, а тихими летними вечерами что-то шептали, но их шепот мог различить лишь избранный, посвященный.

Сейчас мальчик бежит вдоль кромки прибоя. Вдыхает нежный ветер, какой бывает только лунной ночью. Он почти раздет, но на ногах, как всегда, связанные матушкой толстые чулки, которые скрывают от посторонних глаз некую тайну. Мальчик бежит ровно, словно воспарив над землей, и в этом есть что-то завораживающее – так ритмично умеют двигаться лишь бегуны-ламы на тибетских плоскогорьях. И цель у него только одна – снять напряжение, расслабиться, укротить бурлящую кровь.

Он пробегает мимо Торре-дель-Мар и знает, что тамошний стражник, его дядя Джанни, тотчас сообщит об этом своим сыновьям, завистливой своре сыроваров и портных, уже учуявших в нем врага, разгадавших его мятежную природу – душу мутанта и поэта.

Он пробежал еще две лиги по изогнутому дугой берегу. Движения его стали почти автоматическими, как у натренированного спринтера. Потом поднялся по отмели, покрытой колониями мидий, а оттуда нырнул в воду – уверенно и решительно, как и положено посвященному. Смело поплыл в темноту. Замер, лежа на спине и вновь убеждаясь в своей сверхъестественной плавучести, потом позволил течению отнести себя к берегу и выбросить на песок. Долго не поднимался, зачарованно глядя в небо широко открытыми, неподвижными глазами – точно такими же, как у мерлана, которого утром видел на городском рынке.

Он опять слышал хриплый шелест неустанных волн, который поглощали песок и мелкие ракушки. Стоит накатить очередной волне, как она, падая, разбивается брызгами пены – и ее тотчас всасывает земля.

Голос моря словно шепчет стихи, призывая его:

– Ко-лумб! Ко-лумб!

Море не говорит: “Ко-лом-бо”. Нет. Оно отчетливо произносит по-испански: “Ко-лумб”. Последнее “-лумб” звучит сухо и резко, даже повелительно. Или как будто говорящий торопится закончить слово, прежде чем чихнет.

Мальчик видел, как заря – та, что с пурпурными перстами, – осторожно приоткрывает завесу ночи (наверное, именно так Ариадна входила в убежище Минотавра).

Вода стала холоднее. Вдалеке на фоне уходящего мрака он заметил светящиеся белизной рубашки кузенов, которые двигались в его сторону по песчаной отмели с южной стороны.

Надо было бежать, спасаться от их неумолимой и тупой жестокости. И он помчался, забыв о боли в усталых ногах. Мощенная брусчаткой улочка привела его к крепостной стене, за которой уже зарождался утренний гомон молочниц и рыбаков.

И тут он понял, что попал в ловушку. Вся орава во главе с Сантьяго Баварелло, женатым на его сестре Бланките, стояла, перегородив узкий проход Вико-де-Л'Оливелла.

Мальчик в отчаянии начал колотить в запертые ворота. Но ответом было лишь ржание белого жеребенка из конюшни.

Он глянул на ряды деревянных балконов, украшенных горшками с геранью, и наткнулся на неподвижный взгляд Сусаны Фонтанарросы, которая с первыми лучами солнца села за пряжу.

Она понимала: ему нужно пройти этот ритуал. Ненависть и зависть людей заурядных готовят ее сыну испытание. Но оно лишь закалит и укрепит его доблесть. Ведь он – из породы титанов.

Послышались глухие удары. Сдавленные стоны. Его прижали спиной к воротам, из разбитого носа уже сочилась кровь. Колотили в ребра, в живот, от тычка в солнечное сплетенье перехватило дыхание. Он еще раньше успел убедиться, что кулаки наливаются силой как от страха, так и от накопившейся обиды. Его били молча. С холодной профессиональной расчетливостью отыскивали самые уязвимые места.

Из конюшни вышел ослепленный злобой Сантьяго Баварелло, на одной ноге у него был сапог с железными шипами. Такие сапоги в их семье обували, когда отправлялись в горы искать заблудившихся коз.

Кто-то крепко держал раздвинутые ноги Христофора. Баварелло примерился и дважды ударил. Пронзительный крик. И блаженный обморок – спасенье для истязуемого.

Он остался лежать на улице, а они поспешили к завтраку, который уже ждал их на очаге.

То была месть. Самая обычная месть. Их терпение лопнуло, когда он заявил, что не будет чесальщиком шерсти.

– Я стану мореходом, – сказал он тихо и скромно. И словно высыпал мешок пауков на уютную, сверкающую белизной воскресную скатерть.

Женщины жалели его и плакали, сидя на своих балконах. Сестра, кузины и юная тетка. Все женщины в душе встают на сторону Того, Кто Дерзает. Он будто овладевает ими (в метафизическом, конечно, смысле) и всеми вместе, и каждой по отдельности; а кроме того, в своем воображении расчленяет их, чтобы затем вновь восстановить, но уже отбрасывая пороки и шлифуя достоинства, и делает это очень тщательно, будучи уверенным в своей непогрешимости.

Всхлипывая, поглядывали они на Сусану Фонтанарросу. Но она была тверда как скала и даже не подняла глаз от пряжи. Лишь процедила сквозь зубы:

– Что с ним ни делай, все впустую. Он из племени исполинов. Никто и ничто его не удержит.