Планария

Ямамото Фумио

Планария. Рассказы

Original Japanese edition published by Bungeishunju Ltd., in 2000.

Russian edition is published under the license granted by OMURA Koji, Japan arranged with Bungeishunju Ltd., Japan through Peters Fraser and Dunlop Ltd., UK and The Van Lear Agency LLC

Перевод с японского

Екатерины Тарасовой

© Planaria by Yamamoto Fumio

Copyright © 2000 Omura Koji

All rights reserved.

© Е. Тарасова, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Планария

Планария (Planaria) – общее наименование плоских червей длиной 20–30 миллиметров. Относятся к отряду трехветвистокишечных планарий. Обитают в том числе и в горных ручьях. Часто используются в экспериментальных исследованиях по воспроизведению. (Толковый словарь “Дайдзирин”, 2-ое издание)

– В следующей жизни стану планарией, – сказала вдруг я.

Мы болтали за выпивкой, и тут все присутствующие с интересом на меня посмотрели: трое коллег с моей прошлой подработки, а еще сидевший рядом бойфренд.

– Это что еще за планария?

– А, знаю. Такая милашка, похожая на ангелочка, которая плавает под айсбергами и покачивается.

– Это разве не клионе, морской ангел?

Я звякнула бокалом с бурбоном Four Roses, чтобы остановить разговоры.

– Нет-нет. По размеру они одинаковые, но планария живет не в океане, а в чистых горных ручьях.

– А-а, – хором сказали коллеги, две девушки и парнишка помладше. Бойфренд уже тысячи раз слышал от меня эту историю, поэтому он молча подъедал закуски.

– Я недавно видела по телевизору. Они обитают под камнями в горных реках, в водных дорожках рисовых полей, где не применяют пестициды. Такие коричневые, размером где-то сантиметр, похожи на пиявок. Головка у них треугольная, и видок – немного пошловатый.

– В смысле пошловатый? – И все захохотали. Я осушила бокал и попросила повторить. Мы пили уже где-то около трех часов. Девушки и бойфренд уже с алкоголя перешли на улун.

– А почему ты хочешь стать вот этой вот, а, Харука? – спросил двадцатилетний парнишка, единственный, кто продолжал пить. Я хотела ответить, но одна из девушек встряла в разговор:

– Мне кажется, я могу понять. Им достаточно покачиваться в чистой воде, можно вообще ни о чем не думать.

– Да ну. Гадость какая: то ли пиявка, то ли головка сами знаете чего. Я вот в следующей жизни хочу быть супермоделью.

– Ну и сравнила, головка… А еще девушка.

Разговор ушел в сторону. Я рассердилась и сказала нарочно громким голосом:

– Так вот, планария… Сколько ее ни режь, она не умрет.

Все с изумлением посмотрели на меня.

– Можно разрезать ее на три части, и они возьмут, оживут и превратятся в трех новых планарий. Да что там три, хоть на десять частей разрежь. Они, как хвосты ящерицы, быстренько вытянутся и превратятся в десятерых.

От моего объяснения, до странности увлеченного и в то же время детского, все на мгновение потеряли дар речи. Нам принесли напитки, девушки открыли меню, советуясь, что бы им съесть из сладкого.

– Это правда? – Вопросы теперь задавал только парнишка, а я вещала с пьяным энтузиазмом.

– Говорю же, правда. Даже у тех, у кого остался только кусочек хвоста, в конце концов вырастает головка, и они воскресают.

– Перестань, Харука, – тихо сказал бойфренд. В закусочной было шумно, но, похоже, троица, сидевшая напротив нас, ничего не услышала.

– Планария – это членистоногое?

– А? Членистоногое – это что?

– Ну-у, типа гусеницы или червяка?

– Нет, она на пиявку похожа.

– Простейшее, что ли?

– Не знаю таких подробностей. Но, наверное, нет. Вроде если ничего с ней не делать, она вырастает и делится на две части. – Я наклонилась и заговорила еще громче. – Уж не знаю. Разве это не чертовски круто? Режешь ее, режешь, режешь, а она возрождается. Вот у меня, например, рак груди, да? И я думаю, классно же родиться такой планарией: отрежут тебе сиську, а она возьмет и вырастет, и не надо тратить ни времени, ни денег на пластические операции.

Думала, они посмеются, но парнишка только неловко улыбнулся; девушки, выбиравшие между молоком с тапиокой или клубничным шербетом, опустили глаза от отвращения.

– А не пора ли нам? – сказал бойфренд и встал, не дожидаясь ответа. У всех на лицах явно было написано чувство облегчения.

– Веди себя прилично, – возмущенно сказал Хёскэ, заводя двигатель. – Всем было неприятно. Что за дурацкая привычка у тебя, Рун-тян?

– А я тайны из этого не делаю. Все же знают.

– Я не об этом. Почему, когда все пьют и всем хорошо, ты начинаешь молоть какую-то ерунду. Как будто хочешь всем испортить настроение.

Вот оно что. То есть мой рак груди – это ерунда, получается. Ну-ну, подумала я, но ругаться с Хёскэ не стала.

– Давай ты не будешь больше говорить о своей болезни. Ты, Рун-тян, так всех друзей растеряешь. Я теперь беспокоюсь о нашей следующей вечеринке. Ведь на ней будут мои друзья. Не веди себя с ними так, как сегодня.

Рун-тян – это, ясное дело, я. Харука – Хару – Харурун – Рун – Рун-тян. Так и осталось. При чужих людях мы, в общем-то, называем друг друга по именам, а когда остаемся вдвоем, превращаемся в Рун-тян и Хиётти. Я, конечно, понимаю, что влюбленные наедине ведут себя как дети, но всякий раз, когда слышу “Рун-тян”, немного содрогаюсь.

– Что-то меня опять, кажется, подташнивает, – пробормотала я, как только он затормозил на светофоре.

– Ты слишком много выпила. Говоришь, что тебе плохо, а сама выпиваешь по несколько раз в неделю. Может, прекратишь пить и начнешь ходить в спортивный клуб? Тогда, наверное, и похудеешь хоть немного.

В закусочной он практически ничего не говорил, а стоило нам остаться наедине, как залился соловьем. В присутствии других Хёскэ становился немногословен, потому что стеснялся, ну и потому еще, что учился всего лишь на третьем курсе университета. Несмотря на молодость, он обладал практической смекалкой и был куда благоразумнее, чем я, а на людях уважал меня – ведь я была старше его на четыре года.

– Рун-тян, зайдешь ко мне? – неожиданно сладко заговорил Хёскэ.

Сказала же тебе, что плохо себя чувствую. Домой меня вези, прямо домой.

Подумала я, но не смогла произнести вслух. Хиётти меня любит. Я, хотя и с трудом, не теряю самообладания именно поэтому. И если я лишусь опоры, то рухну, стану причинять еще больше неудобства чужим людям и своей семье и в конце концов взорвусь. Так и будет.

В позапрошлом году у меня отрезали правую грудь: рак. За месяц до моего двадцатичетырехлетия. Тогда это было как гром среди ясного неба. Сейчас же, оглядываясь назад, я считаю, что это не так. Двадцать три предыдущих года, в общем-то, ясными и не были. Я невезучая и, сдается мне, вечно сталкиваюсь с тем, чего мне больше всего не хотелось. Если уж не везет, так не везет во всем.

Но тогда, конечно, таких глубоких мыслей у меня не возникало. Я только и делала, что рыдала, находясь под самым сильным впечатлением в моей жизни. Врач сказал, что у меня четвертая стадия и операцию надо делать немедленно.

Во время первой операции мне удалили опухоль прямо под соском и жировые клетки вокруг нее, а в следующем году сделали пластическую операцию, используя кожу со спины. Звучит просто, но мне было невероятно тяжело и физически, и психологически. И пластическая операция вряд ли поможет моей груди стать точно такой, как раньше. Даже сейчас, полгода спустя, вокруг груди оставались здоровенные шрамы. На спине – свежий след размером в пятнадцать сантиметров, как будто от удара катаной. К тому же пластику сосков делают после того, как все придет в норму, так что сейчас у моей фальшивой груди нет соска. Раньше мне хотелось сделать его как можно скорее, но стоит подумать о том, что придется опять ложиться под нож в больницу, подвергать себя наркозу, как хочется плюнуть на все и оставить как есть.

С Хёскэ мы познакомились незадолго до того, как у меня обнаружили рак. Я встречалась тогда с другим бойфрендом, постарше. Популярностью у мужчин я никогда не пользовалась, и опыт отношений с двумя одновременно был мне в диковинку. Я даже иногда думаю, что все и случилось из-за того, что я, совсем не красотка, встречалась сразу с двумя.

Хёскэ пришел в мою компанию на короткую подработку. Мы несколько раз ходили вместе выпивать с коллегами, понравились друг другу и подружились. А потом как-то раз напились и переспали.

Как подумаю: вот если бы у меня обнаружили рак груди до того, как я стала спать с Хёскэ, – и меня наполняет чувство благодарности за то, что у меня осталось хоть немного везения. Ведь он сразу поддался моему соблазну, да и не просто воспользовался им, чтобы только переспать со мной разок. Наверное, благодаря воспитанию.

Мой настоящий любовник сбежал, поджав хвост, как только услышал мой диагноз. Когда я в слезах рассказала ему об этом, он повторял: “Не волнуйся, я с тобой”, а на следующий день перестал подходить и к домашнему телефону, и к мобильнику. Я позвонила ему на работу, где незнакомый человек отчитал меня: “Он внезапно взял отпуск на неделю, и никому не сказал, что случилось”. Как будто я вообще имела к этому какое-либо отношение – или все-таки имела? А вот Хёскэ не сбежал. Он плакал вместе со мной и моими родственниками как член семьи; встречался со мной каждый день, несмотря на то что я бушевала и справиться со мной было невозможно, и терпеливо утешал меня. Когда я очнулась после операции, он наряду с моими родителями участливо заглядывал мне в лицо.

С тех пор Хёскэ постоянно находился рядом. Когда я, не самая стабильная эмоционально, ломалась и начинала шуметь, он, молодой парень, начинал орать в ответ: “Да, у тебя рак! И чо теперь?! Прекрати быстро!” Но все равно был со мной.

Мы остановились на стоиеновой парковке и, взявшись за руки, направились в квартиру Хёскэ. Его семья владела большой транспортной компанией, и дела у них, судя по всему, шли хорошо: от них Хёскэ, студент, получал достаточно денег, чтобы жить в одиночку и ни в чем себе не отказывая в просторной трехкомнатной квартире, в элитном доме, и без подработок.

Так повелось, что, возвращаясь домой, Хёскэ сразу наполнял ванну горячей водой. Он был до болезненного помешан на чистоте и, приходя домой с улицы, сразу же залезал в душ. Вскоре он почти насильно стал предлагать мне принять ванну, но мне – а я знатная неряха – было лень залезать туда в одиночку, поэтому мы стали купаться вместе.

Совместное времяпрепровождение в ванной уже превратилось в привычку и не несло никакого сексуального подтекста. Он тер свое и мое тело и волосы так, как отмывают грязную посуду. Поначалу я никак не могла успокоиться: с одной стороны, я немного стеснялась, с другой – меня переполняла благодарность за такое проявление любви, даже несмотря на то, во что превратилось мое тело. Теперь я принимала его действия, ни о чем не задумываясь – меня моют и всё. Раньше я считала: меня любят, но в последнее время перестала что-либо понимать. Для чего этот парень так тщательно намывает чужое тело?

Он не только мыл меня, но и, когда мы вылезали из ванны, тщательно вытирал мягким полотенцем все уголки моего тела. И даже сушил мне волосы феном. Он заметил, что я расчесываюсь, а потом жду, пока они высохнут сами по себе, и стал делать мне укладку. У него были длинные волосы, и он умел их укладывать, как заправский парикмахер. А еще он решил подстригать мне брови профессиональными ножницами. У меня-то и щеточки для них нет. Я как-то сказала ему, что он мог бы стать успешным стилистом, но он, кажется, об этом и не думал и сказал, как ни в чем не бывало, что унаследует компанию отца.

Не успела я и рта раскрыть после ванны, как мы занялись сексом. После операции я постоянно кололась гормонами, и месячные пропали. Так что отговорки типа “сегодня не получится” не проходили. Я иногда отказывалась: мол, устала или голова кружится, но тогда он делал обиженное лицо, и потом на то, чтобы привести его в хорошее расположение духа, требовалось столько усилий, что проще было дать.

Как и в мытье, так и в сексе инициатива принадлежала ему. Наверное, из-за инъекций я не испытывала никакого сексуального желания, хотя раньше оно было такое сильное, что хватило бы на десятерых. В общем, секс был мне в тягость. Но, думая о том, что меня любят, я постанывала, распаляя себя, и мое тело понемногу реагировало. А человек – странное существо. В знак благодарности за его любовь я, в общем-то, соглашалась на то, чего ему хотелось. Меня спасало одно: благодаря молодости держался он недолго.

После секса наконец-то появлялся чай. Не улун из пластиковой бутылки – он аккуратно наливал свежезаваренный кофе, черный или зеленый чай. Сначала я сильно удивлялась: вот, забота даже о такой, как я. Но в последнее время стала понимать: он просто сам хотел чаю. Его взгляд, который раньше не отрывался от меня, теперь устремлялся на включенный телевизор. Так мы проводили три-четыре дня в неделю. Быть любимой тоже довольно-таки тяжело.

– Хиётти, ты завтра в институт?

– Угу. Ко второй паре. Рун-тян, ты протрезвела? – спросил он, лежа на кровати и рассеянно глядя в телевизор. Наверное, он сам не отдавал себе отчета, но его “протрезвела?” звучало как “тебе пора”. Несмотря на всю его любовь, он особенно бы не обрадовался, останься я у него на ночь. Не похоже, чтобы у него была еще одна женщина – скорее ему просто неудобно спать вдвоем на односпальной кровати.

– Завтра у меня укол, так что поеду домой пораньше. Когда закончу, позвоню тебе. Поужинаем вместе? – сказала я, одеваясь. Он, не ответив на мой вопрос, надавил пальцем в районе виска.

– Что-то не так?

– Нет, голова какая-то тяжелая. Может, простудился.

– Все хорошо? Может, лучше сходишь к врачу?

– Не, все норм.

– Говорю же тебе, сходи. Надо слушаться старших, да еще с онкологией.

И тут он вдруг изо всех сил ударил кулаком по подушке. Угол наволочки разорвался, из нее разлетелись перья. Опять среагировал, подумала я, а он пробормотал низким голосом:

– Хватит!

Он тяжело дышал, как будто реально устал.

– Все же закончилось. Ты вылечилась, Рун-тян, и больше не больна. Хватит все время за это хвататься. Ты, наверное, себе вздумала, что все всегда будет как сейчас? Ты так и не устроишься на работу, а выйдешь за меня замуж? Перестань уже.

Когда он заявил, что “все закончилось”, я уже открыла было рот, чтобы ему возразить, но вместо этого кокетливо извинилась: “Прости. Больше не буду об этом говорить”.

– Я поехала, – сказала я и встала. Он тоже встал и проводил меня до прихожей, легко поцеловав меня, – видимо, понял, что перегнул палку. Но дальше, похоже, провожать меня не собирался. Я улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Я медленно дошла до парковки, оплатила ее и выехала. Машина принадлежала моим родителям, я ездила на ней куда хотела по будням, когда они ей не пользовались. У Хёскэ был автомобиль, который ему купили родители еще до нашего знакомства. Но он попал в аварию и в один миг разнес машину в хлам. После аварии он не хотел водить: ему было страшно, и он никогда не садился за руль, за исключением тех случаев, когда я сильно напивалась, как сейчас. Я смеялась: “Тоже мне сынок владельца транспортной компании”, но, кажется, он и тогда рассердился: “Тебе, Рун-тян, этого не понять”.

Я выехала с парковки, чувствуя себя вяло. Завтра после укола, который делают раз в месяц, я буду чувствовать себя не то что вяло – даже ходить станет тяжело. Мне было тоскливо. Я ехала одна по ночной автостраде, моля звезды: “Пусть я в следующей жизни стану планарией!”, хотя и понимала, что это невозможно.

Работы у меня нет, и если я куда и хожу с какой-никакой регулярностью, то это раз в четыре недели в больницу, самую большую в префектуре. Вероятно, с выбором этой огромной суперсовременной больницы я ошиблась, хотя говорить об этом уже поздно. Прихожу ровно к девяти утра, а до приема лечащего врача нужно ждать еще четыре часа. В этой больнице слишком много пациентов. Везде очереди, как в рамэнную, где вкусно готовят. Все поставлено на поток, анализы крови берут, как на конвейере. А у меня сосуды плохие, и часто приходится по несколько раз колоть иголкой прежде, чем попадут куда нужно. Ругаю себя: не расстраивайся из-за такой ерунды, но все равно настроение-то у меня уже упало ниже некуда.

Вот было бы здорово не заболеть раком, думаю, но никакого смысла в этом нет. Как будто я хотела заболеть. Но почему я должна все это терпеть? Не могу согласиться, что мне просто не повезло. Почему вот я заболела раком, а не, например, эта молоденькая сестричка-неумеха, которая уже несколько раз по новой всаживает в меня иголку. Ну, вообще-то не только я одна. Наверное, все мужчины и женщины, старики и молодежь, которые ожидают в этой очереди несколькоминутной консультации врача, больны раком. Охренеть, какая онкопопуляция. Неудивительно, что здесь все поставлено на поток.

И все равно приходится ждать. От этого дико досадно. Почему нет четкой системы приема в определенное время? Ладно я не работаю, а остальные, у кого выходные: суббота-воскресенье? К тому же ждешь эту тучу времени, а прием-то длится всего пять минут. Понимаю, что и до меня, и после – очередь, но, может, хоть немного проявили бы заботу и участие? А мне только и скажут: “Месячных у вас не будет”. А начнешь колоть гормоны, так и голова кружится, и спать невозможно, каждые два часа просыпаешься в липком поту, лицо покрывается странными красными пятнами, и чувствуешь усталость и слабость, от которой тошнота подкатывает (а то и реально тошнит).

И когда я говорю об этом лечащему врачу, он только отвечает: “Такое тоже в общем-то бывает”. И все. Это-то ладно, но когда он сказал: “Этот препарат помогает справиться с раком груди, но повышает вероятность рака матки”, я просто выпала в осадок. Надумала себе всего и пошла по собственной инициативе на прием к гинекологу, а она и говорит: “Обычно этот препарат назначают на полгода, а вам уже полтора года колют, странно”. В принципе она проконсультировалась с моим лечащим врачом, а тот ответил: “Без уколов есть риск образования метастазов, а потом и жалеть поздно будет”.

Если колоть препарат, который назначают всего на полгода, в три раза дольше, то не будет ли побочек? Смогу ли я родить ребенка? Эти вопросы беспокоили меня, но никаких вариантов найти на них ответы не существовало. Я пробовала читать в библиотеке книги на подобные темы, но об этом нигде не писали. И мой лечащий врач, и женщина-гинеколог, похоже, были убийственно заняты – беспокоить их лишний раз мне было неудобно. Вряд ли они издеваются надо мной – наверное, и правда не знают.

К тому же, с точки зрения врачей, мне, вероятно, повезло: опухоль разрослась аж до пяти сантиметров, но патологоанатомическое исследование показало всего первую стадию рака, и удалось обойтись без радиологии и химиотерапии. Так-то оно и так, но быть благодарной за спасение жизни никак не получалось. Я такую сумму денег отвалила, кошмар.

Сегодня я прождала четыре часа и пятнадцать минут, пока медсестра не вызвала меня и сказала:

– Сейчас ваш доктор на операции. Вы не против, если вас посмотрит другой специалист? Или придете в следующий раз?

Я даже рассердиться толком не смогла: у меня и так анемия, а тут еще и кровь забрали, поэтому только кивнула. У меня и с лечащим врачом-то нет доверительных отношений, а что говорить тому, кто вместо него, вообще не понимаю.

Но я вошла в кабинет, и когда меня спросили, каково мое состояние, пожаловалась на тошноту, головокружение и беспокойство по поводу гормонотерапии. Врач, который выглядел на тридцать с небольшим, коротко ответил: “Я замещаю вашего врача, поэтому не могу ответить на ваши вопросы. По поводу головокружения обратитесь к терапевту”. В голове моей злобно вертелась фраза одного комика: “Крови моей хотите?!”, но я поклонилась и вышла из кабинета.

Вот и сегодня мне сделали ужасно болезненный дорогущий укол, который почему-то не покрывался страховкой.

Не вешай нос – так я обычно убеждала себя, но еле волочила ноги до парковки, и в глазах у меня стояли слезы. Я понимала, что так нельзя, но руки сами взяли телефон, и я позвонила Хёскэ.

– А, Рун-тян? Ты закончила с больницей? – послышался его беззаботный голос. У меня были странные чувства: то ли мне приятно, то ли раздражает.

– Да. А ты еще в институте? Забрать тебя?

– Давай, был бы рад. Тогда буду ждать тебя в Маке.

Все равно мне стало полегче на душе. Я положила трубку и увидела идущую через парковку миниатюрную женщину, которая поклонилась мне. Хотя мы находились на некотором расстоянии друг от друга, я сразу поняла: она, и поклонилась ей в ответ. Мы неоднократно встречались в больничной курилке, но после выписки я увидела ее впервые.

Несмотря на то что это гигантский стационар, состоящий из трех многоэтажных корпусов, курилка здесь всего одна – что, наверное, для больницы в самый раз. К тому же это комната без окон площадью в шесть татами[1] с искусственной вентиляцией, так что ничего особенно хорошего я сказать про нее не могу. Но как только я смогла передвигаться, то стала ходить туда, взяв сигареты, которые мне принесла подруга. Там иногда я встречала эту женщину в больничной пижаме. Она всегда рассеянно курила в одиночестве. Красивая, она привлекала к себе внимание, но относилась к такому типу людей, с кем так просто не заговоришь, выглядела, как настоящая актриса. Однако бесцеремонные дядьки и тетеньки изо всех сил старались обменяться с нею хотя бы парой слов. Она безупречно уворачивалась от этих попыток, а потом, видимо, они ей совсем надоели, и она перестала появляться в курилке. Кто-то сказал, что видел ее с сигаретой на крыше, а я рассердилась и сказала, что все это из-за вашей приставучести. Хотя мне не удавалось поговорить с ней, когда я разглядывала ее белоснежный точеный профиль, изящные маленькие руки или ноги, то чувствовала себя немного счастливой. Обычно красивые женщины вызывали у меня комплекс неполноценности, но здесь почему-то я испытывала неподдельный восторг: “Вот, наверное, здорово было бы родиться такой”. Вскоре она выписалась из больницы, и мы больше не виделись.

И вот спустя долгое время мы встретились. Она была одета в простую футболку и джинсы, но все равно выглядела элегантно. Потом она села в отполированную до блеска красивую машину и уверенно выехала с парковки. Я долго смотрела ей вслед. Номер ее автомобиля врезался в память, и я немного посмеялась над собой – веду себя как маньячка.

Мы поужинали с Хёскэ в дешевом ресторанчике, но после укола я позеленела от дурноты, и, может быть, поэтому он пожалел меня и отпустил пораньше. В глазах помутилось, я ощутила приступ тошноты и сдерживалась из всех сил, чтобы меня не вырвало только что съеденными запеченными креветками. В полном упадке сил я доехала до дома, где меня ждала мать, что случалось совсем нечасто.

– Ты сегодня рано, – саркастично заметила она. Я ответила ей так же: – И ты, мама, – и упала на диван.

– Ты сегодня ездила в больницу?

– Угу.

– И как?

– Да так, – бросила я. Мать в офисном костюме кусала губы: вид у нее был то ли расстроенный, то ли сердитый.

– Ты сегодня опять встречалась с Хёскэ?

Меня подташнивало. Лицо пошло красными пятнами, лоб и подмышки вспотели. У меня не осталось энергии отвечать на ее вопросы.

– Раз ты так плохо себя чувствуешь, нечего ходить развлекаться каждый день. Дома бы полежала.

– Сегодня мне укол сделали. Обычно я не такая.

Думала, сейчас она мне скажет: “тогда иди работай”. Но мать отвернулась от меня и вышла из комнаты. Она с молодости трудилась в муниципалитете, и доходы у нее были гораздо выше, чем у отца, который служил в компании по оптовым продажам обуви. Каждый день она задерживалась на работе, а отец, постоянно чувствуя себя неуютно из-за этого, каждый вечер выпивал гигантские объемы спиртного и возвращался домой за полночь.

И все-таки думаю, может, потому что я была единственной дочерью, меня воспитывали в любви. Меня даже чересчур обожали, баловали, давали есть все, что я хотела, и сколько себя помню, я всегда была жирной.

Над толстыми издеваются. Я это поняла, когда пошла в садик. Мальчишки почему-то кидались камнями только в меня, а девчонки не брали с собой играть. Но ребенку, который привык с рождения питаться в соответствии со своими желаниями, на одной только силе воли не похудеть.