Лестница без последней ступени

Глава 2. Отражение улыбается шире

Возвращение в нормальный мир оказалось обманчивым, как мираж над асфальтом в жаркий полдень. Первые несколько часов после того, как я вышел из подъезда номер три, я пытался убедить себя в том, что ничего не случилось. Что это была галлюцинация, порожденная усталостью, стрессом, голодом, магнитными бурями, чем угодно — список рациональных объяснений, который я мысленно прокручивал в голове, пока поднимался по настоящей лестнице в свою настоящую квартиру, был длинным и убедительным. Я сам себя уговаривал, как уговаривают испуганного ребенка: это просто сон, просто тень, просто показалось. Я открыл дверь своим ключом, который на этот раз подошел идеально, вошел в прихожую, заперся на все замки, бросил пакет с продуктами на пол, даже не заметив, что апельсины, упавшие в лужу, испачкали бумаги в папке, и прошел на кухню, где зажег свет и долго стоял, прижавшись спиной к холодильнику и чувствуя его успокаивающую, ровную вибрацию.

Квартира была на месте. Все вещи — мои, родные, знакомые до последней царапины. Кружка с бергамотом, которую я так и не заварил, стояла на столе и молча укоряла меня за то, что я не успел выпить чай перед уходом. На подоконнике лежала книга, заложенная старым автобусным билетом. В ванной капал кран — тот самый, который я уже месяц собирался починить. Все это было доказательством реальности, якорем, удерживающим меня в здравом рассудке. Я прошел по всем комнатам, зажигая свет, заглянул в шкафы, даже под кровать, словно ожидая найти там что-то чужеродное, но квартира была чиста. Она была моей. Она была нормальной. И это нормальное настолько контрастировало с тем, что я пережил, что я почти готов был поверить в какую-то форму временного помешательства.

Я принял горячий душ, стоя под струями воды до тех пор, пока кожа не покраснела и не начала саднить, а зеркало в ванной не запотело настолько, что превратилось в мутное белое пятно. Я специально не смотрел в него, пока мылился и смывал с себя холодный пот и липкое ощущение чужого присутствия. Только когда вода была выключена, а полотенце обернуто вокруг пояса, я решился протереть зеркало рукой, чтобы увидеть свое лицо. Из отражения на меня смотрел усталый мужчина тридцати двух лет с покрасневшими глазами и щетиной, которую следовало бы сбрить еще позавчера. Это был я. Самый обычный я. Никаких изменений, никаких чужих черт. Я выдохнул, сам того не замечая, что задерживал дыхание, и пошел спать, надеясь, что утро сотрет из памяти этот кошмар, как стирает все ночные страхи.

Утро наступило, но память не стерло. Я проснулся от собственного крика, хотя не помнил, что именно мне снилось — только ощущение бесконечной лестницы, уходящей в темноту, и чьего-то дыхания за дверью. Солнце светило в окно, на часах было восемь пятнадцать, и мир за окном выглядел до отвращения обыденным: сосед выгуливал собаку, дворник мел тротуар, где-то гудела машина. Я заставил себя встать, сварить кофе, одеться. Жизнь продолжалась, и у меня не было выбора, кроме как продолжать ее вместе с ней. Работа не ждала, счета не ждали, начальник не ждал. Я поехал в офис, провел там стандартный, скучный день, заполняя таблицы и отвечая на письма, и к вечеру почти убедил себя, что вчерашний эпизод был нервным срывом, спровоцированным переутомлением. Я даже рассказал коллеге, Павлу, с которым мы иногда ходили на обед, что мне приснился дурацкий сон про бесконечный подъезд. Мы посмеялись. Павел сказал, что мне нужно в отпуск. Я согласился.

Но когда я вернулся домой — на этот раз внимательно глядя на номер дома, на дверь, на каждую ступеньку лестницы, — случилось то, что разрушило мою хрупкую, построенную за день конструкцию самоуспокоения. Я вошел в ванную, чтобы помыть руки перед ужином, и краем глаза заметил движение в зеркале. Это была секунда, доля секунды, почти неуловимый сбой в реальности. Я повернул голову к зеркалу, но увидел лишь себя — обычного, уставшего, с каплей воды на подбородке. Я улыбнулся своему отражению, чтобы проверить, не показалось ли мне. Отражение улыбнулось в ответ. Но уголки его губ задержались в этом движении на какую-то микроскопическую долю секунды дольше, чем следовало. Мои собственные мышцы лица уже расслабились, мои губы уже вернулись в нейтральное положение, а отражение еще продолжало улыбаться. Улыбка была моей — та же форма губ, та же небольшая асимметрия, появившаяся после того, как в детстве я упал с велосипеда и рассек верхнюю губу. Но она длилась дольше. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я это заметил.

Я замер, глядя в зеркало широко раскрытыми глазами. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстро и гулко, как после бега. Я поднес руку к лицу, пощупал свои губы, словно хотел убедиться, что они действительно не улыбаются. Отражение повторило мой жест с идеальной точностью. Я оскалился, как зверь, проверяя реакцию. Отражение оскалилось в ответ. Я расслабил лицо. Отражение расслабилось. Все было нормально. Все было синхронно. Я стоял так, наверное, минуты три, строя гримасы и наблюдая за отражением, пока не почувствовал себя полным идиотом и не заставил себя отойти от зеркала. Я сказал себе, что это была игра света, что старая лампа над зеркалом мигает и создает оптическую иллюзию, что усталость накладывается на стресс и дает такой эффект. Я почти поверил в это. Почти.

На следующий день я купил новую лампу и вкрутил ее в ванной. Свет стал ярче, белее, безжалостнее. Теперь мое лицо в зеркале было видно во всех подробностях: каждая пора, каждая морщинка, каждый изъян. Я смотрел на себя долго, пристально, изучая, как незнакомца. И снова заметил это — уже не краем глаза, а прямым взглядом, когда я просто стоял и чистил зубы. Я наклонился к раковине, чтобы сплюнуть пасту, а когда выпрямился, мое отражение уже стояло прямо, хотя я еще только начинал разгибать спину. Оно опередило меня. Буквально на долю секунды, но опередило. Я застыл с зубной щеткой во рту, глядя в зеркало, и мое отражение смотрело на меня в ответ с тем же выражением ужаса в глазах. Но в его ужасе, в его расширенных зрачках, мне почудилось что-то еще. Какой-то интерес. Какое-то любопытство, которого не было в моих собственных глазах. Или мне это просто казалось? Где заканчивалась моя паранойя и начиналась реальность, я уже не мог определить.

Я начал избегать зеркал. Это оказалось сложнее, чем я думал. Зеркала повсюду: в ванной, в прихожей, в лифте на работе, в витринах магазинов, в тонированных стеклах автомобилей. Я ловил свое отражение повсюду, и каждый раз, когда я его ловил, мне казалось, что оно ведет себя чуть-чуть иначе, чем должно. Иногда оно моргало не в такт со мной. Иногда, как мне казалось, оно чуть-чуть поворачивало голову, когда я не смотрел прямо, но я не мог этого доказать, потому что каждый раз, когда я резко оборачивался, оно успевало вернуться в нормальное положение. Это превратилось в параноидальную игру: я пытался застать свое отражение врасплох, а оно, казалось, знало правила этой игры и всегда оказывалось на шаг впереди.

Однажды утром, собираясь на работу, я стоял перед зеркалом в прихожей и завязывал галстук. Я не смотрел прямо в зеркало, сосредоточившись на узле, но в какой-то момент поднял глаза и увидел, что мое отражение не завязывает галстук. Оно просто стояло, опустив руки, и смотрело на меня. Смотрело с легкой, едва заметной улыбкой, той самой, с задержкой, которую я заметил в первый день. Я замер, и мои пальцы, сжимавшие галстук, побелели от напряжения. Отражение не двигалось. Оно просто стояло и улыбалось. Я медленно поднял руку. Отражение не повторило движение. Оно продолжало стоять, опустив руки, и улыбка на его лице становилась все шире. Не быстрее, но шире — уголки губ ползли к ушам медленно, плавно, как будто кто-то растягивал резиновую маску. Это была моя улыбка, но доведенная до гротеска, до карикатуры, до того предела, за которым она переставала быть улыбкой и становилась чем-то совершенно иным — оскалом, гримасой, пародией на человеческую мимику.

Я отшатнулся назад, ударившись спиной о стену прихожей, и зеркало качнулось на стене. В этот момент отражение снова стало синхронным: оно тоже отшатнулось, его спина уперлась в стену зеркального коридора. Но улыбка осталась. Она не исчезла. Она застыла на его лице, и я, глядя на него, чувствовал, как мои собственные губы невольно растягиваются в ответ, хотя я не хотел улыбаться. Я не хотел. Я пытался сохранить нейтральное выражение, но мышцы лица не слушались, они подрагивали, как будто кто-то дергал за невидимые нити. Я закрыл лицо руками, чтобы не видеть этого, и стоял так долго, дыша рвано и часто, как загнанный зверь. Когда я наконец убрал руки и посмотрел в зеркало, отражение было нормальным. Улыбка исчезла. Оно смотрело на меня с тем же испугом, который я чувствовал внутри. Но я уже не верил ему. Я не верил себе.

В тот день я опоздал на работу. Я сидел в офисе, тупо глядя в монитор, и не мог сосредоточиться ни на одной задаче. Мысли крутились вокруг зеркала, вокруг улыбки, вокруг того, что я видел — или мне казалось, что видел. Я понимал, что нахожусь на грани. Что еще немного, и я либо пойду к психиатру, либо начну крушить все зеркала в доме. Но хуже всего было то, что я не знал, что пугает меня больше: возможность того, что я схожу с ума, или возможность того, что я абсолютно здоров, и то, что происходит в зеркалах, — реально. Если я сумасшедший, то это всего лишь болезнь, химический дисбаланс, который можно вылечить таблетками. Но если я в своем уме, тогда то, что смотрит на меня из зеркала, — это не я. И оно улыбается. И его улыбка становится шире с каждым днем.

Я решил провести эксперимент. В обеденный перерыв я спустился в туалет на первом этаже бизнес-центра, где было большое, во всю стену, зеркало над раковинами. Я дождался, пока все выйдут, и встал прямо перед ним. Я смотрел в глаза своему отражению и пытался понять, что в них изменилось. Это были мои глаза — серо-голубые, с легкой желтизной вокруг зрачков, унаследованной от отца. Но взгляд был другой. Не мой. Я не мог объяснить, в чем разница, но я ее чувствовал. Так чувствуешь чужое присутствие в пустой комнате, даже не видя никого. Мое отражение смотрело на меня так, как смотрят на интересного собеседника — с вниманием, с терпением, с легкой насмешкой в глубине зрачков. Я поднес руку к стеклу. Отражение поднесло руку. Я коснулся холодной поверхности ладонью. Отражение коснулось ладонью с той стороны. Я посмотрел на его ладонь и увидел то, что заставило мою кровь застыть в жилах. На тыльной стороне ладони моего отражения, чуть ниже костяшек указательного и среднего пальцев, была татуировка. Маленький, черный ключ. Тот самый ключ, который лежал сейчас в кармане моих брюк — ключ из черненого металла, который я нашел у себя после выхода с той проклятой лестницы. Я перевернул свою ладонь. На моей коже не было ничего. Никакой татуировки. Чистая кожа. Я снова посмотрел в зеркало. Отражение улыбалось. И теперь его улыбка была не просто широкой — она была торжествующей.

Я отпрянул от зеркала, как будто оно обожгло меня. Сердце колотилось так, что его удары отдавались в ушах. Я хотел бежать, но ноги не слушались. Я стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край раковины, и смотрел на свое отражение, которое больше не притворялось мной. Оно улыбалось своей собственной улыбкой, не имевшей ко мне никакого отношения. И в этой улыбке было знание. Знание того, о чем я только догадывался. Лестница не отпустила меня. Она оставила во мне что-то — или забрала что-то, а взамен поселила это. То, что смотрело на меня из зеркала, пришло оттуда, из бесконечного лабиринта дверей и пролетов, и теперь оно обживалось в моем отражении, как паразит в теле хозяина, постепенно подчиняя его своей воле.

Я вышел из туалета на ватных ногах и больше не возвращался в офис. Я бродил по городу до вечера, избегая витрин, избегая любых отражающих поверхностей, как вампир избегает солнечного света. Я думал о ключе, который лежал у меня в кармане, и о татуировке на руке отражения. Это была связь. Это была метка. То, что происходило со мной сейчас, было продолжением того, что началось в тот вечер, когда я вошел не в ту дверь. Я зашел не в тот подъезд — и теперь что-то другое зашло в меня. Или готовилось занять мое место.

Вечером я вернулся домой, когда уже стемнело. Я не стал включать свет в прихожей, чтобы не видеть зеркало на стене. Я прокрался на кухню, зажег там лампу и долго сидел за столом, глядя в одну точку. Тишина в квартире была оглушительной. Раньше я никогда не замечал, сколько звуков издает мой дом: холодильник гудит, трубы постукивают, соседи сверху ходят, лифт ездит в шахте. Теперь все эти звуки казались мне подозрительными, как будто каждый из них мог быть шагами того, кто шел за мной с лестницы. Я боялся идти в ванную, где висело самое большое зеркало. Я боялся проходить мимо прихожей. Я даже боялся смотреть в темный экран телефона, потому что в нем тоже было отражение. Я сидел, обхватив голову руками, и пытался понять, что мне делать.

И тут раздался стук. Тихий, осторожный, но отчетливый. Стук в дверь моей квартиры. Я вздрогнул всем телом и уставился в темный коридор, ведущий к прихожей. Стук повторился — три удара, размеренных, спокойных, без той нервной торопливости, с какой обычно стучат соседи или курьеры. Я не двигался. Я ждал. Тишина. А потом я услышал голос. Он доносился из-за двери, приглушенный деревом, но вполне различимый. Голос был мой. Мой собственный голос, с моими интонациями, с моей манерой слегка растягивать гласные. Он произнес:

— Артем. Открой. Ты же знаешь, что это я.

Я вцепился в край стола так, что ногти царапнули дерево. Я не мог пошевелиться. Я не мог дышать. За дверью стояло что-то, что говорило моим голосом, и я знал, что если открою — увижу себя. С той самой улыбкой. С той самой татуировкой на руке. Я знал, что мое отражение вышло из зеркала и пришло за мной. И оно хотело войти. Хотело занять мое место окончательно.

— Ты же слышишь меня, — продолжал голос из-за двери, и в нем звучала улыбка, та самая, широкая, нечеловеческая. — Ты ведь знаешь, зачем я здесь. Это всего лишь обмен. Ты был там, где не должен был быть. Ты открыл не ту дверь. Теперь другая дверь открылась для тебя. Будь справедлив. Впусти меня. Или, если хочешь, можем поменяться. Ты займешь мое место в зеркале, а я — твое здесь. Что скажешь?

Я молчал, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать. Голос за дверью вздохнул — точь-в-точь как я вздыхал, когда уставал или расстраивался. А потом раздался звук, от которого у меня похолодело все внутри. Это был звук ключа, вставляемого в замок. Моего ключа. И замок начал поворачиваться. Медленно, со скрежетом, как будто кто-то с той стороны открывал дверь. Я вскочил, опрокинув стул, и бросился в коридор. Я успел набросить цепочку и прижаться к двери плечом, чувствуя, как с той стороны на нее давит сила — не физическая, а какая-то иная, более глубокая, давящая не на дверь, а на саму реальность, пытаясь ее продавить, пробить брешь между миром зеркал и моим миром.

— Зря ты так, — произнес голос с той стороны, и теперь в нем не было притворной ласковости. Только холод. Только голод. — Мы все равно встретимся. Рано или поздно. Ты никуда не денешься от меня. Я — это ты. Только лучше. Только свободнее. Ты еще поймешь.

Давление на дверь ослабло. Шаги — мои шаги, я узнал их ритм — стали удаляться вниз по лестнице. Я стоял, прижавшись к двери, и слушал, как они затихают где-то на нижних этажах. Когда все стихло, я медленно сполз по двери на пол и сидел так, обхватив колени руками, как ребенок. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне, да где-то далеко, за стеной, соседский телевизор бубнил что-то неразборчивое. Мир продолжал существовать, но мой личный мир трещал по швам.

Через час я заставил себя встать и пойти в ванную. Я должен был это сделать. Я должен был увидеть. В ванной горела новая, слишком яркая лампа, которую я купил, чтобы разоблачить иллюзию. Я встал перед зеркалом и посмотрел. Из отражения на меня смотрел я — уставший, испуганный, с темными кругами под глазами и дрожащими губами. Все было нормально. Все было синхронно. Но когда я уже хотел отвернуться, я заметил это. Едва заметное движение. Мое отражение подняло левую руку на уровень груди, хотя моя рука висела вдоль тела. Оно повернуло ладонь так, чтобы я видел татуировку. И улыбнулось. Уголки губ поползли вверх, в стороны, дальше, чем это физически возможно, за пределы человеческой анатомии, и улыбка стала разрезать лицо пополам, обнажая зубы, десны, что-то темное и влажное за зубами. Я закричал и ударил кулаком по зеркалу. Стекло треснуло, и трещина прошла ровно через лицо отражения, разделив его на две неравные половины. Из пореза на моей руке закапала кровь, падая в раковину и смешиваясь с водой. Я посмотрел на свое отражение в осколках — оно распалось на множество фрагментов, и в каждом фрагменте жило что-то свое. Где-то губы еще улыбались, где-то глаза смотрели с ненавистью, где-то лицо было мертвенно-бледным, как у покойника. А из самого большого осколка на меня смотрел я — но не тот я, которым я был сейчас, а тот, с лестницы. С татуировкой. С улыбкой. С ключом в руке. И он подмигнул мне.

Я выбежал из ванной и больше не возвращался туда всю ночь. Я сидел на кухне, заклеивая пластырем порезанную руку, и думал о ключе, который до сих пор лежал в кармане. Я достал его и положил на стол перед собой. Маленький, черный, холодный. Ключ от двери, которую я не выбирал, но которая, кажется, выбрала меня. Что он открывает? Квартиру номер сорок два? Дверь с черным дерматином? А может быть, дверь в зеркало, за которой сейчас живет мое отражение, ожидая, когда я ослаблю бдительность и позволю ему войти? Я не знал. Но я знал, что этот ключ — единственная зацепка, единственная ниточка, ведущая в тот лабиринт, из которого я едва выбрался и который теперь пришел за мной сюда.

Где-то в глубине квартиры, в ванной, раздался тихий звук. Как будто осколок зеркала упал в раковину. Я вздрогнул, но не пошел проверять. Потому что я знал: если я пойду туда, то увижу что-то, чего видеть не должен. И, может быть, на этот раз я не смогу отвернуться. Может быть, на этот раз отражение не отпустит меня. Я смотрел на ключ, вертел его в пальцах, и вдруг заметил на его бородке крошечную гравировку. Я поднес ключ к глазам, щурясь в свете кухонной лампы. Там было выцарапано одно слово: «Возвращайся». И я понял, что у меня нет выбора. Лестница звала меня обратно. И на этот раз мне придется спуститься в нее добровольно.

Глава 3. Голос за стеной

Ключ лежал на кухонном столе и, казалось, впитывал в себя свет. Не отражал, как обычный металл, а именно впитывал, поглощал, оставляя вокруг себя едва заметный ореол темноты, который пульсировал в такт моему сердцебиению. Я смотрел на него уже битый час, обхватив ладонями остывшую кружку с недопитым кофе, и пытался понять, что мне делать с этим знанием. Знанием того, что лестница не закончилась. Что она лишь отпустила меня на время, как рыбак отпускает леску, чтобы рыба устала и перестала сопротивляться, прежде чем он потянет ее к берегу. И теперь леска натягивалась снова, медленно, неумолимо, и я чувствовал это натяжение каждой клеткой своего тела.

После того, что случилось в ванной, я не спал уже вторую ночь. Я пробовал — ложился на диван в гостиной, подальше от зеркал, закрывал глаза, заставлял себя дышать ровно и глубоко, но сон не приходил. Вместо него приходили образы: бесконечные лестничные пролеты, двери с чужими номерами, черный дерматин с золотыми цифрами, которые складывались в даты моей жизни, и улыбка моего отражения, разрезающая лицо пополам. Я ворочался, сбивая простыни в жгут, и каждый скрип половиц, каждый шорох за окном заставлял меня вздрагивать и прислушиваться к темноте. Квартира, которая раньше была моей крепостью, моим убежищем от мира, превратилась в чужую территорию, где за каждым углом могло прятаться то, что пришло за мной.

Я заклеил зеркало в ванной старыми газетами, найденными в кладовке. Сначала я хотел просто снять его и выбросить, но что-то меня остановило — какой-то животный страх прикоснуться к раме, к стеклу, к поверхности, которая больше не была пассивным отражателем, а стала дверью. Дверью, через которую на меня смотрели. Я заклеил его газетами в несколько слоев, тщательно, как заклеивают окна перед бомбежкой, и каждый раз, проходя мимо ванной, я видел краем глаза эти газетные страницы с заголовками о прошлогодних выборах и курсах валют, и от этого обыденность происходящего становилась еще более гротескной. Я также занавесил зеркало в прихожей старой простыней, которую нашел в шкафу. Простыня свисала до пола, и когда дул сквозняк из-под входной двери, она слегка колыхалась, как саван, и мне все время казалось, что за ней кто-то стоит. Стоит и ждет, когда я подойду достаточно близко.

На работу я больше не ходил. Я позвонил Валерию Семеновичу и сказал, что заболел — что-то с желудком, кажется, отравление. Мой голос звучал так глухо и измученно, что он поверил без лишних вопросов, только буркнул что-то про необходимость оформить больничный и повесил трубку. Я остался один в квартире, отрезанный от внешнего мира, но не одинокий. Потому что теперь я постоянно чувствовал чье-то присутствие. Не физическое, не то, что можно увидеть или потрогать, а какое-то давящее, подспудное ощущение, что я нахожусь под наблюдением. Как будто стены моей квартиры стали прозрачными для чьего-то взгляда, и этот взгляд следит за каждым моим движением, изучает мои привычки, мои маршруты по комнатам, мои попытки занять себя хоть чем-то, чтобы не сойти с ума от ожидания.

Первые два дня я пытался вести нормальную жизнь. Я готовил еду, хотя аппетита не было совершенно. Я включал телевизор, но не мог сосредоточиться на том, что показывали — голоса ведущих сливались в монотонный гул, лица расплывались в цветные пятна. Я пытался читать книгу, но перечитывал одно и то же предложение по десять раз, потому что мысли уносились далеко, в лабиринт лестницы, и слова не имели смысла. Я бродил по квартире, как зверь в клетке, от окна к двери, от двери к кухне, от кухни к спальне, и с каждым кругом стены становились все теснее, а потолок — ниже. Мир сжимался до размеров моей двушки, и в этом сжатом мире начинало происходить что-то, чему я не мог найти объяснения.

Это началось на третью ночь. Я лежал на диване в гостиной, укутавшись в плед, и смотрел в потолок, считая трещины на побелке. Где-то вдалеке, за окном, проехала машина, шелестя шинами по мокрому асфальту. За стеной, у соседей справа, Гавриловых, было тихо — необычно тихо, учитывая, что у них трое детей и вечно включенный телевизор. Но я уже привык к этой тишине, к тому, что звуки из соседних квартир стали какими-то приглушенными, далекими, как будто между нами проложили слой ваты. Я почти задремал, проваливаясь в то сумеречное состояние между сном и бодрствованием, где мысли теряют четкость и превращаются в образы, когда услышал это.

Голос. Тихий, приглушенный, но отчетливый. Он доносился из стены, к которой был придвинут диван, — из той самой стены, что отделяла мою гостиную от квартиры Гавриловых. Сначала я подумал, что это телевизор — наверное, они включили его очень тихо, и звук просачивается сквозь бетон. Но уже через несколько секунд я понял, что ошибаюсь. Это был не телевизор. Телевизор не делает пауз, не меняет интонаций в зависимости от смысла, не звучит так, словно кто-то ведет беседу. А это была именно беседа. Два голоса, может быть, три, они переплетались, перебивали друг друга, замолкали, словно обдумывая услышанное, и снова начинали говорить. Я не мог разобрать слов — звук был слишком тихим, слишком далеким, но я мог различить ритм, рисунок разговора. Это были не помехи, не шум труб, не скрип половиц. Это были голоса.

Я сел на диване, сбросил плед и прислушался, затаив дыхание. Сердце снова заколотилось где-то в горле, как тогда, на лестнице. Я приложил ухо к холодной стене и замер. Бетон был шершавым на ощупь, от него тянуло холодом, и этот холод, казалось, проникал прямо в мозг, в мысли. Голоса стали чуть громче, чуть ближе, но слов я по-прежнему разобрать не мог — только интонации, только музыка речи. Один голос был низким, с хрипотцой, и говорил он медленно, весомо, как говорят люди, привыкшие, чтобы их слушали. Второй был выше, тоньше, он то взлетал до визгливых нот, то опускался до шепота. А иногда мне казалось, что есть еще и третий — совсем тихий, почти неразличимый, который звучал как эхо первых двух, как тень голоса. Они говорили о чем-то, обсуждали что-то, и в их речи чувствовалась некая регулярность, ритмичность, словно они повторяли один и тот же ритуал каждую ночь.