Лестница без последней ступени

Сергей Патрушев

Лестница без последней ступени

Глава 1. Лестница без адреса

Ошибка, обернувшаяся ловушкой, редко выглядит как ошибка в момент своего рождения. Она прикидывается мелочью, случайностью, тем, что можно поправить одним движением руки, смешком, шагом назад. В тот вечер все было именно так: я опаздывал, но не катастрофически, а так, как опаздывают все, — задержался на совещании, которое затянулось на сорок минут дольше положенного, потому что начальник отдела, Валерий Семенович, любил слушать себя больше, чем требовала производственная необходимость. Он сидел во главе стола, перекатывал во рту слова «оптимизация» и «реструктуризация», а я смотрел на стрелку настенных часов, которая двигалась рывками, словно издеваясь над моим желанием поскорее оказаться дома, снять наконец эти чертовы туфли, натиравшие мизинец, и заварить себе кружку чая с бергамотом.

Когда совещание кончилось, за окнами уже стемнело, и офис опустел. Я собрал бумаги, рассовал их по папкам, накинул куртку и вышел на улицу, где меня встретил мокрый октябрьский ветер и мелкая, почти невидимая глазом водяная пыль, оседающая на лице тонкой пленкой. Машина завелась с третьего раза, печка задышала теплом только к середине пути, а навигатор, как назло, повел меня через центр, где образовалась пробка из-за аварии на перекрестке. Я стоял в этой пробке, слушал, как дождь барабанит по крыше, и чувствовал, как во мне закипает глухое, беспредметное раздражение — то самое, которое возникает, когда день прожит зря, а вечер не сулит ничего, кроме усталости и телевизора.

Дома я оказался только в начале одиннадцатого. Двор встретил меня темнотой и отсутствием свободных парковочных мест. Я сделал круг, второй, третий, матерясь сквозь зубы на соседей, купивших себе по второй машине, и в конце концов втиснулся в щель между мусорными контейнерами и чьим-то пыльным «Фольксвагеном» с тонированными стеклами. Вылезать пришлось боком, втягивая живот и стараясь не поцарапать дверцу о кирпичную стену. Пакет с продуктами, который я прихватил в супермаркете у офиса, зацепился за ручник и порвался, из дыры выкатились два апельсина и упали в лужу. Я поднял их, чертыхаясь, запихнул обратно в пакет, прижал его локтем и быстрым шагом направился к подъезду.

Я не смотрел ни на номер дома, ни на табличку с названием улицы, ни даже на знакомую трещину в асфальте, которая каждую весну наполнялась водой и превращалась в маленький пруд, где купались воробьи. Мое тело за четыре года жизни в этом доме выучило маршрут наизусть, до мышечной памяти, до автоматизма, который не требует участия сознания. Поворот у скамейки, где всегда сидят старухи, мимо детской площадки с покосившимися качелями, еще один поворот — и вот он, мой подъезд, с облупившейся коричневой краской на двери и сломанным доводчиком, из-за которого дверь всегда хлопала с оглушительным грохотом, если ее не придержать. Я толкнул ее плечом, ожидая привычного сопротивления тугой пружины, ожидая тяжелого, железного лязга, но дверь подалась на удивление легко, почти приветливо, и закрылась за моей спиной с мягким, деликатным шипением, как будто смазанные петли работали безупречно.

Это было первое, что меня насторожило. Не испугало, нет, просто слегка царапнуло край сознания, как царапает горло слишком сухой воздух в самолете. Дверь не должна была закрываться так тихо. Она всегда хлопала, всегда, сколько я себя помнил, и я даже привык к этому звуку, как привыкают к тиканью часов или гулу холодильника. А тут — тишина. Я обернулся через плечо, посмотрел на дверь, но в полумраке тамбура не разглядел ничего подозрительного. Дверь как дверь. Я пожал плечами и шагнул дальше, во вторую дверь, ведущую на лестничную клетку, и вот тут-то тишина стала не просто царапиной, а целой пропастью.

В нашем подъезде никогда не было тихо. Я не преувеличиваю. Это был старый панельный дом, построенный в конце семидесятых, с прекрасной, надо сказать, слышимостью, которая позволяла быть в курсе дел всех соседей без необходимости с ними общаться. Справа от входа жила семья Гавриловых, у которых было трое детей и старый лабрадор, и оттуда всегда доносился топот маленьких ног, крики, плач, смех, лай и звуки работающего телевизора, который, кажется, не выключался никогда. Слева — студент-музыкант, снимавший квартиру у уехавшей в Израиль бабушки, и его бас-гитара гулко пробивала стены, особенно по вечерам, когда он репетировал со своей группой что-то тягучее и депрессивное. На втором этаже жила пожилая пара, которая постоянно ссорилась, и их крики разносились по всему подъезду, как радиопостановка. На третьем — женщина с тремя кошками, и запах кошачьего наполнителя был вечным спутником любого, кто поднимался по лестнице. А на пятом, под самой крышей, обитал загадочный мужчина, которого никто не видел, но который каждую ночь включал дрель, и этот звук сводил с ума весь подъезд уже много лет.

Все эти звуки, запахи, вибрации составляли неотъемлемую часть моего дома, его акустический и обонятельный портрет, по которому я, не глядя, мог определить, где нахожусь. И вот сейчас, когда я стоял на лестничной клетке первого этажа, всего этого не было. Вообще. Абсолютная, глубокая, как вакуум, тишина. Ни телевизора, ни музыки, ни криков, ни лая, ни запаха кошек, ни даже того особенного запаха сырой штукатурки, которым всегда тянуло из подвала после дождя. Вместо него в воздухе витал другой запах — сухой, пыльный, с примесью чего-то сладковатого, напоминающего старые духи, которыми душились мои бабушки перед походом в театр. Запах времени, если время вообще имеет запах. Запах заброшенности, но не той, что бывает в покинутых домах, а какой-то более тонкой, музейной, как будто я попал не в подъезд, а в архив, где хранятся подшивки газет столетней давности.

Я остановился, поставил пакет на пол и прислушался. Тишина была такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать руками. Она давила на уши, как вода на глубине, и в ней мое дыхание звучало чужим и неуместным. Я кашлянул, просто чтобы проверить, не оглох ли я внезапно. Звук получился глухой, ватный, он не разнесся эхом, как обычно, а упал тут же, у моих ног, поглощенный этой странной акустикой. Я огляделся. Лестничная клетка выглядела как обычно: те же бетонные ступени с выщербленными краями, те же деревянные перила, покрашенные коричневой краской, которая облупилась ровно в тех же местах, что и всегда. Стены — ядовито-зеленого цвета, того самого, который на собрании жильцов кто-то назвал «фисташковым», после чего это слово прижилось и использовалось с горькой иронией. Но что-то было не так. Я не сразу понял, что именно, но какая-то деталь, какой-то штрих сместился, и от этого вся картина казалась фальшивкой, копией, сделанной по памяти, но с ошибками.

Я сделал несколько шагов вглубь холла и вдруг заметил, что пол вымыт. Не просто подметен, а именно вымыт, до стерильного блеска, как в операционной. Ни одного окурка, ни одного осеннего листа, занесенного ветром, ни одного грязного следа от ботинок. У нас в подъезде пол мыли от силы раз в месяц, и то после этого оставались грязные разводы и лужи. А здесь — идеальная чистота, от которой почему-то становилось не по себе. И еще одна деталь: на стене, где обычно висело объявление о необходимости установки общедомовых счетчиков, приклеенное скотчем и написанное от руки, не было ничего. Вообще ничего. Голая, идеально выкрашенная стена, на которой не осталось даже следов кнопок или скотча. Как будто здесь никогда ничего не вешали. Как будто здесь никто не жил.

Я шагнул к лестнице и начал подниматься. Лифт я игнорировал, как и всегда, потому что в лифте нашего дома пахло еще хуже, чем в подъезде, и он вечно застревал между этажами. Но сейчас, проходя мимо лифтовой шахты, я заметил, что из-за дверей не доносится ни звука. Обычно там что-то гудело, щелкало, лязгало тросами — лифт жил своей жизнью, как старый зверь в клетке. Теперь он молчал. Я постучал костяшками пальцев по железной двери, и звук получился такой, будто за ней не шахта, а сплошной бетон. Никакого эха, никакого гула. Просто глухая стена.

Я поднимался медленно, внимательно глядя по сторонам. Второй этаж. Дверь квартиры номер пять, где жили те самые скандальные старики. Обычно из-под нее пробивалась полоска света и слышались голоса. Сейчас дверь была темной, и из-под нее тянуло холодом, как из погреба. Я наклонился, присмотрелся: никакого света, никакого сквозняка. Я постучал. Тишина. Только где-то далеко, на грани слышимости, мне почудился звук — не то шорох, не то скрип, как будто мышь скребется за обоями. Звук был тихий, но какой-то навязчивый, он проникал в голову и заставлял волосы на затылке шевелиться.

Третий этаж. Дверь квартиры номер восемь, где жила кошатница. Я ожидал почувствовать запах, но его не было. Вместо него — все тот же библиотечный дух, сухой и сладковатый. Я подошел к двери и зачем-то приложил ухо к холодному дерматину. Ни мяуканья, ни шагов, ни звука насыпаемого корма. Только тишина, но в этой тишине мне вдруг показалось, что с той стороны кто-то стоит. Стоит и слушает. Так же, как я, прижавшись ухом к двери. Я отшатнулся, чувствуя, как сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Не нужно было этого делать. Не нужно было слушать.

Я поднялся на четвертый этаж, где находилась моя квартира, двадцать вторая. И тут меня ждал первый настоящий удар. Дверь моей квартиры была обита черным дерматином. Не коричневым, как всегда, а черным, блестящим, с золотыми шляпками гвоздиков, и номер «22» был выведен золотой краской от руки, кривовато, но старательно, с завитушками на хвостиках двоек. У меня такой двери не было. У меня была обычная деревянная дверь, обитая коричневым кожзаменителем, который местами протерся, и номер был не нарисован, а выложен латунными цифрами, которые я лично прибивал два года назад. Я стоял и смотрел на эту чужую, незнакомую дверь, и холод медленно полз по моему позвоночнику, как ртуть в термометре.

Я достал ключи. Связка была та же: два ключа от квартиры, один от почтового ящика, брелок в виде Эйфелевой башни, привезенный другом из Парижа. Я вставил ключ в скважину, заранее зная, что он не подойдет. Так и вышло. Ключ не поворачивался, как будто скважина была заполнена чем-то твердым. Я вытащил его, попробовал второй ключ. То же самое. Дверь не была моей. Квартира за ней — тоже. Я отступил на шаг, чувствуя, как к горлу подступает паника, липкая, удушливая, как комок ваты, застрявший в гортани. Я задышал глубоко, пытаясь успокоиться. «Так, спокойно, Артем, — сказал я себе, и голос в этой тишине прозвучал чуждо, как будто говорил кто-то другой. — Ты просто ошибся подъездом. Зашел не в тот дом. Бывает».

Я развернулся и пошел вниз, намереваясь выйти на улицу, посмотреть на номер дома, сориентироваться и найти свой настоящий подъезд. Я спускался уверенно, быстро, перепрыгивая через ступеньку. Третий этаж. Второй. Первый. Я толкнул дверь тамбура, ожидая снова увидеть улицу, но за дверью оказалась очередная лестничная клетка. Точно такая же, как та, из которой я только что вышел. Те же зеленые стены, те же деревянные перила, та же идеально вымытая плитка. Я замер. Этого не могло быть. Я спустился на три этажа, а оказался снова на лестничной клетке. Я оглянулся: за спиной была дверь с номером «22», та самая, с черным дерматином и золотыми цифрами. Я спустился на этаж ниже — и снова та же дверь. И еще на этаж ниже — та же дверь. Словно лестница зациклилась, превратилась в бесконечную петлю, где каждый новый уровень был точной копией предыдущего.

Вот тогда страх накрыл меня по-настоящему. Не тот легкий, щекочущий страх, который испытываешь при просмотре фильма ужасов, а животный, первобытный ужас, от которого пересыхает во рту и слабеют ноги. Я бежал вниз, перепрыгивая через три ступеньки, цепляясь за перила, обдирая ладони о шершавое дерево. Грохот моих шагов разносился по подъезду, но звук был какой-то неживой, поглощаемый стенами, не дающий эха. Я бежал, а лестница все не кончалась. Она уходила вниз бесконечно, как в кошмарном сне, и на каждой площадке меня встречала все та же дверь с черным дерматином и золотыми цифрами. Иногда мне казалось, что я вижу, как цифры меняются, но я не мог заставить себя остановиться и проверить. Я просто бежал, пока легкие не начали гореть, а в боку не закололо острой болью.

Сколько это продолжалось, я не знаю. Время в этом месте, казалось, подчинялось другим законам. Мои часы на руке остановились, стрелки застыли на десяти пятнадцати, и я не мог понять, прошло ли пятнадцать минут, или час, или целая ночь. В конце концов я выдохся и остановился, привалившись спиной к стене и хватая ртом спертый воздух. Пот заливал глаза, руки дрожали, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь подъезд. Я закрыл глаза и попытался думать. Рационально, логично, как учили на тренингах по стрессоустойчивости, на которые нас гоняли в прошлом году. У любой проблемы есть решение. У любого лабиринта есть выход. Нужно только успокоиться и найти закономерность.

Я открыл глаза и начал изучать пространство вокруг себя. Я находился на очередной площадке, точной копии всех предыдущих. Но теперь, когда паника немного отступила, я заметил то, чего не видел раньше. Двери квартир были разные. Не все обита черным дерматином. На некоторых этажах я видел двери, выкрашенные белой краской, другие — с глазками, третьи — с навесными замками. Номера тоже различались: где-то «22», где-то «16», где-то «3», а один раз я прошел мимо двери с номером «404», написанным мелом, как будто это был не номер квартиры, а код ошибки. Я понял: это не один подъезд. Это сотни, тысячи подъездов, сшитых вместе в одну бесконечную лестницу. Куски разных домов, разных городов, может быть, разных времен, соединенные в чудовищный конгломерат, где пространство потеряло свою линейность.

Я пошел вверх. Не знаю почему, но мне показалось, что выход там. Или, может быть, я просто не мог больше видеть эти бесконечно повторяющиеся этажи и нуждался в перемене декораций. Я поднимался медленно, считая ступеньки и заглядывая в каждую дверь, мимо которой проходил. Большинство были заперты, но некоторые — приоткрыты, и из щелей сочился свет. Разный свет: где-то теплый, живой, как от свечи, где-то мертвенно-белый, как в больнице, а где-то — кроваво-красный, пульсирующий, от которого к горлу подкатывала тошнота. Из одной двери доносился детский смех, но такой искусственный, такой механический, что я ускорил шаг, чтобы не слышать его. Из другой — пахло жареным мясом, и это было бы почти нормально, если бы не металлический привкус в этом запахе, от которого рот наполнялся слюной, а желудок сжимался в спазме.

На одной из площадок я увидел дверь, которая была приоткрыта чуть шире других. Из нее лился мягкий, золотистый свет, и слышалась музыка — старая, заезженная пластинка с какой-то довоенной мелодией, которую крутили на граммофоне. Я замедлил шаг, заглянул в щель и увидел комнату, обставленную старинной мебелью: бархатные кресла, торшер с кистями, пианино, на котором стояли фотографии в резных рамках. В комнате никого не было, но музыка играла, и на пианино стояла чашка чая, от которой поднимался пар, как будто кто-то только что вышел. Я почувствовал запах бергамота — того самого чая, который я мечтал выпить дома. И меня вдруг захлестнула такая острая, такая пронзительная тоска по моей настоящей, нормальной квартире, что на глаза навернулись слезы. Я хотел войти туда, сесть в это кресло и сделать вид, что ничего не случилось, что это все сон, что сейчас я закрою глаза, а открою уже в своей постели. Но я не вошел. Что-то меня удержало. Какое-то внутреннее чутье, или инстинкт самосохранения, или просто страх, что эта дверь захлопнется за моей спиной и я останусь в этой чужой, музейной комнате навсегда.

Я пошел дальше. Теперь я искал не выход, а просто любую дверь, которая выглядела бы нормальной. Обычной. Моей. Я проходил мимо дверей, обитых вагонкой, мимо дверей с коваными решетками, мимо дверей, на которых были выжжены какие-то символы, напоминающие то ли руны, то ли детские каракули. И чем выше я поднимался, тем более странными становились эти двери. На уровне, который я мысленно окрестил «двадцатым этажом», мне попалась дверь без номера, просто гладкая черная поверхность, похожая на застывшую нефть. Она пульсировала. Я не метафорически это говорю: ее поверхность шла рябью, как вода, в которую бросили камень, и из глубины этой ряби доносился голос. Мамин голос. Она звала меня ужинать, тем самым интонацией, которую я помнил с детства, — с легкой укоризной и теплотой. Я замер, парализованный, глядя на эту дверь и чувствуя, как изнутри поднимается волна воспоминаний, сладких и болезненных одновременно. Я знал, что если шагну туда, то исчезну. Растворюсь в этом голосе, в этом воспоминании, которое никогда не было моим, потому что моя мама умерла, когда мне было двенадцать, и она никогда не звала меня таким голосом. Это была чужая память, чужая дверь, чужая ловушка.

Я отвернулся и побежал вверх, не разбирая дороги, спотыкаясь о ступеньки, которые местами были разной высоты — одни слишком высокие, другие слишком низкие, как будто лестницу строили в разные эпохи разные архитекторы. Я бежал, а за спиной все еще звенел мамин голос, постепенно искажаясь, превращаясь в какой-то скрежет, в скрип, в тот самый звук, который я слышал на втором этаже, — звук мыши, скребущейся за обоями. И тут я наткнулся на человека.

Это случилось так внезапно, что я чуть не сбил его с ног. Он стоял на площадке между этажами, прислонившись к стене, и курил. Обычный мужчина лет пятидесяти, в старом поношенном пальто с поднятым воротником, в кепке, надвинутой на лоб, с тяжелой хозяйственной сумкой у ног. Он держал папиросу в желтых от табака пальцах и смотрел на меня спокойно, без удивления, как будто ждал меня или кого-то вроде меня уже давно. Лицо у него было самое заурядное: глубокие складки у рта, небритые щеки, мешки под глазами. Таких людей тысячами встречаешь в метро и тут же забываешь. Но его глаза — тусклые, водянистые, но при этом цепкие — смотрели на меня так, словно он знал обо мне все. Словно он видел меня насквозь, со всеми моими страхами, со всей моей паникой, со всем моим жалким, беспомощным желанием выбраться отсюда.

— Заблудился, браток? — спросил он, и голос у него был низкий, с хрипотцой, как у заядлого курильщика, но звучал он почти доброжелательно.

— Где я? — выдохнул я, все еще пытаясь отдышаться. — Что это за место? Как отсюда выйти?

Мужчина затянулся, выпустил струйку дыма, которая в желтом свете лампы казалась осязаемой, почти твердой, и неторопливо ответил:

— Место как место. Лестница. А ты как сюда попал-то?

— Я не знаю. Я шел домой, в свой подъезд, и… ошибся дверью.

— Не та дверь, значит, — он хмыкнул и покачал головой. — Это бывает. Бывает, что и не та дверь открывается. Особенно когда думаешь о чем-то, а ноги сами несут. Ты в своих мыслях заблудился, браток, а двери это чувствуют. Они как голодные собаки: чуют неуверенность и открываются.

Я смотрел на него и не знал, что сказать. Его слова были бессмысленны, но в то же время в них звучала какая-то жуткая, извращенная логика. Я действительно был рассеян, действительно думал о работе, о начальнике, о сокращении, и ноги несли меня сами. Я не смотрел на дверь, когда входил. Я просто толкнул ее и вошел. И она впустила меня.

— Как мне вернуться? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Вернуться? — он снова затянулся, и в тишине я услышал, как тлеет табак. — А ты уверен, что хочешь вернуться? Может, тебе там, — он мотнул головой вверх, в темноту лестничного пролета, — лучше будет?

— Я хочу домой. В свою квартиру. К своим вещам. К своей жизни.

— Своя жизнь… — он вздохнул и бросил окурок на пол, растоптал его носком ботинка. — У каждого здесь своя жизнь. Вот, видишь дверь? — он указал на дверь с номером «42», ту самую, с латунной табличкой. — Это моя. И я в нее сейчас зайду, потому что у меня там свои дела. А ты ищи свою. Если найдешь — значит, повезло. Если нет — значит, не судьба.

— Подождите! — я схватил его за рукав, чувствуя, как по моей ладони пробегает холод от его пальто. — Вы знаете, как отсюда выйти? Вы же здесь ходите, вы живете здесь. Вы должны знать.

Мужчина повернулся ко мне, и его взгляд стал жестким, почти враждебным.

— Я ничего тебе не должен, — отрезал он. — И запомни: здесь никто никому ничего не должен. Здесь каждый сам за себя. И единственный совет, который я могу тебе дать — уходи, пока петляешь. Пока лестница не запомнила твой шаг, пока двери не выучили твое дыхание. А то затянет. Станешь таким же, как я. Или как другие.

Он достал из кармана длинный черный ключ, вставил в скважину двери номер «42» и повернул. Замок щелкнул так гулко, что звук разнесся по всему подъезду. Дверь открылась, и оттуда пахнуло холодом, сырой землей и почему-то яблоками — свежими, осенними, как из бабушкиного сада. Мужчина шагнул в проем и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Если увидишь дверь с глазом — не смотри в него. И никогда не стучись туда, откуда не отвечают. Запомнил?

Дверь захлопнулась, и я снова остался один. Я стоял на площадке, глядя на латунную табличку с номером «42», и чувствовал, как дрожат колени и как холодный пот стекает по спине. Его слова крутились в голове: «Уходи, пока петляешь. Пока лестница не запомнила твой шаг». Петляешь — значит, еще не застрял. Еще есть шанс. Я должен был продолжать искать.

Я шел еще долго. Часы на руке не шли, но мое тело чувствовало усталость, и я понимал, что нахожусь здесь уже несколько часов. Я видел двери, которые вели в пустоту — я открывал их и видел только черноту, без пола, без стен, без ничего. Я видел двери, за которыми шли бесконечные коридоры, уводящие в темноту. Я видел дверь, на которой было написано «Выход», но когда я открыл ее, за ней оказалась кирпичная стена. Я слышал шаги за спиной, но сколько ни оборачивался, никого не видел — только тени, скользящие за границей зрения. Я слышал, как где-то плачет ребенок, как кто-то смеется, как тикают часы, как капает вода. И чем дальше я заходил, тем более сюрреалистичным становилось это место. В одном пролете я увидел ступени, ведущие вверх, но прибитые к потолку, вверх ногами. В другом — дверь, висящую в воздухе, без стены, без косяка, просто дверь, парящую над лестницей. Я потрогал ее — она была настоящей, деревянной, холодной, и ручка поворачивалась, но я не рискнул открыть. Кто знает, куда она вела и можно ли было вернуться.

Я начал замечать закономерности, по крайней мере, пытался. Я заметил, что двери с золотыми цифрами всегда заперты, а двери с номерами, написанными мелом, иногда открываются. Я заметил, что на площадках, где горел яркий свет, пахло лучше, а где свет был тусклым, красноватым — там пахло тлением и чем-то кислым. Я заметил, что лестница иногда делает повороты, которых не должно быть в прямых пролетах, и что иногда она сужается до ширины плеч, а иногда расширяется, превращаясь в холл с колоннами. Один раз я вышел в огромное пространство, похожее на вестибюль гостиницы: мраморный пол, стойка портье, ключи на доске, но никого за стойкой, и лифт с открытыми дверями, из которого лился мертвенный, зеленоватый свет. Я не рискнул войти в лифт. Я знал, что лифты в таких местах ведут только вниз, и никогда — наверх.

В какой-то момент, когда я уже почти потерял надежду и готов был сесть на ступени и ждать, пока голод или жажда не сделают свое дело, я увидел свет. Не желтый, не красный, не белый, а обычный, голубоватый свет уличного фонаря, пробивающийся через мутное стекло двери, которая была точь-в-точь как дверь моего подъезда. Я узнал ее по царапине на косяке, по облупившейся краске, по куску картона, приклеенного скотчем: «Уважаемые жильцы, сдаем показания счетчиков до 25-го». Я подошел, ожидая, что она будет заперта, как и в прошлый раз, но, к моему удивлению, ручка поддалась. Легко, плавно, как будто дверь ждала меня. Я толкнул ее и вышел на улицу, в холодный октябрьский воздух, пропитанный влагой и запахом прелых листьев. Дверь за мной захлопнулась с мягким, почти ласковым шипением.

Я стоял во дворе своего дома. Мой автомобиль был на месте, притертый к мусорным бакам. Фонари горели. В окнах светились желтые квадраты. Все было как прежде. Кроме того, что я вышел из подъезда номер три, а жил в подъезде номер один. И кроме того, что в кармане моей куртки, который был пуст, когда я входил, теперь лежал маленький, холодный ключ из черненого металла, с замысловатой бородкой, точно такой же, каким тот мужчина открывал дверь под номером сорок два. Я смотрел на него, вертел в пальцах, и где-то глубоко, в подвале подсознания, мне слышался далекий, довольный смех, доносившийся из вентиляционной решетки у моих ног. А на ладони, которой я держался за перила, остался след — тонкая, едва заметная царапина, как будто кто-то коснулся меня острым когтем, пока я бежал. Я вошел в свой настоящий подъезд, уже зная, что ничего не кончилось, что лестница запомнила мой шаг, что двери выучили мое дыхание. И где-то наверху, этажом выше, мне почудился тихий звук открываемого замка.