Адлер: девять дней

Я встал спиной к стволу.

— Руки назад, — сказал Макс.

— Может, спереди?

— Так любой сбежит.

— Ну и хорошо.

Макс посмотрел на меня с лёгким удивлением, как будто я не понимал очевидного.

— Тогда игра не получится.

Степан стоял рядом. Переступал с ноги на ногу. Ему уже хотелось на море. Мне тоже.

Я завёл руки назад. Макс стал завязывать. Методично. Без спешки. Узел за узлом. Не больно сначала. Потом туже. Потом ещё.

— Нормально? — спросил Степан.

— Нормально, — сказал я.

Мне хотелось казаться взрослым.

— Ну и хорошо, — сказал Макс.

Он проверил узел, дёрнул верёвку, убедился, что держит.

Потом они переглянулись. Вот этот взгляд я потом вспоминал много раз. Тогда я ещё не понял. Просто два брата переглянулись. Макс посмотрел на Степана. Степан сначала не понял, потом понял — или решил, что лучше понять. Макс взял маску для ныряния, перекинул через плечо полотенце и пошёл к калитке. Степан — следом. Как всегда следом.

— Эй, — сказал я. — А меня?

Макс обернулся. Макс посмотрел так, будто я снова задаю глупый вопрос.

— Пленники на море не ходят.

Калитка хлопнула. Я не сразу понял, что они не вернутся через пять минут. Сначала ждал. Дёргал руки — верёвка не поддавалась. Макс умел вязать узлы, это он умел хорошо. Кора груши царапала спину через футболку, верёвка врезалась в запястья при каждом движении. Я перестал дёргать.

Солнце стояло высоко. В саду было тихо — только цикады и где-то далеко, за склоном, море. Я слышал его, но не видел. Ровный, равнодушный шум. Море шумело внизу как обычно. Ему было всё равно, что мне семь лет и я стою привязанный к дереву, а никто не идёт.

Я подождал ещё. Потом позвал бабушку. Сначала негромко. Потом громче. Но дом был с другой стороны сада, окна закрыты от жары, и она, наверное, была на кухне, где всегда гремела посудой и не слышала ничего снаружи. Никто не пришёл. Я стоял, прислонившись спиной к груше, и смотрел на калитку. Она была приоткрыта — Степан не закрыл до конца, просто толкнул и пошёл. В щель была видна улица: пыльная, пустая, залитая солнцем.

Где-то там было море. Где-то там были они — ныряли с маской, орали друг на друга, брызгались, и им было хорошо. И они про меня не думали.

Запястья ныли, футболка липла к спине. Но хуже всего было другое — им там, у моря, было нормально без меня.

Они про меня не думали. Совсем.

Я был младший.

Я был лишний.

Меня можно оставить. И ничего страшного у них от этого не случится.

Я не заплакал. Почти. Один раз горло сжалось, и я сморгнул, и всё. Плакать было нельзя, это я знал точно, хотя никто мне этого не говорил. Просто знал.

Они вернулись через два часа. Степан шёл первым — мокрый, с полотенцем на шее, довольный. Вода капала с его волос на плечо. Он увидел меня у груши и на секунду замедлил шаг. Сначала посмотрел на лицо. Потом на верёвку на моих запястьях. Степан увидел мои руки и перестал улыбаться. Может, в восемь лет это ещё не называется виной. Он открыл рот.

— Нормально там было? — спросил Макс из-за его спины.

Степан закрыл рот. Посмотрел на Макса. Потом на меня.

— Нормально, — сказал он.

Макс подошёл, развязал верёвку — так же методично, как завязывал. Я не смотрел на него. Смотрел на Степана. Степан отвёл взгляд.

— Игра окончена, — сказал Макс. — Ты проиграл. Не сбежал.

Он сматывал верёвку аккуратно, виток к витку. Я тогда почему-то запомнил именно это.

— Завтра поменяемся.

Я не ответил. Я растирал запястья и смотрел на брата. На то, как он сматывает верёвку. Аккуратно, без спешки. Как человек, который сделал всё правильно и доволен результатом. Он не выглядел злым. Вот что было хуже всего.

Как будто два часа под солнцем у дерева были частью нормального порядка вещей, которую он спланировал и выполнил.

***

Бабушка ничего не узнала. За ужином она поставила на стол кукурузу и спросила, как море. Степан сказал:

— Хорошо. Тёплое.

Макс сказал:

— Нормально.

*Я пробормотал:

— Я не ходил. Голова болела.

Бабушка посмотрела на меня внимательно. Долго. Чуть дольше обычного.

— Болит сейчас? — спросила она.

— Нет, — сказал я. — Прошла.

Она помолчала. Положила мне кукурузу первому — молча, без объяснений. Просто положила и отвернулась к плите. Я не знаю, догадалась ли она. Она никогда не спрашивала.

Я никогда не рассказывал.

***

Самолёт тряхнуло. Турбулентность, несильная. Я открыл глаза. За иллюминатором было синее небо и белые облака внизу. Макс спал с ноутбуком на коленях — презентация так и осталась открытой. Спящий Макс был почти обычным — голова набок, складка у рта.

Я смотрел на него и пытался совместить.

Вот он спит рядом, а вот он сматывает верёвку у груши.

Глава 3. Артём. Адлер. Дом на склоне

Артём. Адлер. Февраль 2021 года, суббота.

Снижение началось незаметно.

Просто что-то изменилось в гуле двигателей, облака за иллюминатором стали ближе, плотнее, потом самолёт вошёл в них, и всё исчезло. Серая вата со всех сторон.

Макс открыл глаза сразу, без обычной человеческой возни, и посмотрел в экран, будто продолжил мысль с того же места, где оставил. Потом закрыл презентацию, убрал ноутбук в сумку и проверил телефон.

— Скоро, — сказал он.

— Вижу.

— Степан уже прилетел. Пишет, ждёт.

— Он написал тебе?

— Мне люди обычно отвечают.

Я посмотрел на него. Макс не улыбнулся.

Потом облака кончились — и внизу оказалось февральское море. Тёмное, без единого блика. В детстве оно было зелёным и тёплым. Сейчас лежало внизу тёмной полосой. Глядя на него, трудно было поверить, что здесь вообще бывает июль. Берег приближался. Полоса гальки, серые дома, мокрые крыши, длинные дороги, взлётная полоса.

Толчок. Рёв двигателей на реверсе. И всё. Адлер.

***

Трап подали быстро. Я вышел первым.

Дождь был мелкий, почти невидимый — не капли, а взвесь, которая оседает на лице раньше, чем успеваешь её заметить. Десять градусов тепла — по московским меркам почти весна. Но здесь это не ощущалось как тепло. Влажный воздух забирался под куртку, прилипал к коже. Зябко было не от холода — от сырости и низкого неба.

В Москве я оставил минус пятнадцать и сухой хрустящий мороз. Там хотя бы честно. Холодно — значит холодно. Здесь было теплее на двадцать пять градусов, а чувствовалось хуже. Макс вышел следом, поднял воротник пальто, поморщился.

— Дождь.

— Вижу.

— Ненавижу сырость.

Я хотел сказать, что сырость, скорее всего, переживёт его мнение, но не сказал.

Мы пошли к автобусу. Пальмы вдоль лётного поля стояли мокрые, понурые. Листья потемнели от воды и свисали вниз. В детстве эти пальмы казались мне невероятными — настоящие, как в кино. Я просил маму сфотографировать меня рядом. Сейчас они выглядели просто усталыми. Может, февраль. Может, я просто давно перестал смотреть на пальмы снизу вверх.

Автобус довёз до терминала. Мы вошли внутрь. В зале прилёта было пустовато. Редкие встречающие. Таксист держал табличку двумя пальцами, женщина с цветами всё время смотрела на двери.

Степан нашёлся сразу. Он стоял у колонны с большой сумкой через плечо и жевал чипсы из пакета — неторопливо, медленно рассматривая идущих людей. В отличие от высокого и всегда аккуратного Макса, он был невысокий и плотно сбитый. Рядом с Максом он вообще казался человеком из другой семьи. Щетина у него была уже не вчерашняя, сумка сползала с плеча, пакет чипсов шуршал в руке. Над левой бровью белела короткая полоска шрама. Он сейчас чесал её — делал вид, что ему всё равно. Если бы я не знал, что они близнецы, никогда бы не догадался. Он увидел нас и поднял руку с пакетом чипсов.

— О, явились.

Степан обнял Макса — коротко, по-мужски. Потом меня — чуть крепче, хлопнул по спине так, что я на секунду вспомнил, что лёгкие у человека внутри ничем не закреплены.

— Тёмыч. Давно не виделись.

— Давно, — согласился я.

— Как долетели? У вас там дождик был?

— Там снег — здесь морось. Мы только с трапа.

— А, ну да. — Он посмотрел в сторону выхода, где за стеклянными дверями серело небо. — Я час уже здесь торчу. Рейс задержали. Сидел, смотрел в потолок. Там, кстати, интересные панели, такие…

— Степан, — сказал Макс.

Одно слово. Без повышения голоса. Без раздражения.

Степан сжал пакет чипсов, хрустнуло громче, чем надо, и замолчал.

— Что?

— Поехали.

— Ну поехали.

Он пожал плечами, скомкал пакет с чипсами, бросил в урну. Попал — и закинул сумку на плечо.

Я смотрел на эту сцену и думал, что ничего не изменилось.

Такси оказалось старой Тойотой с освежителем в виде ёлочки и радио на местной станции. Водитель — пожилой мужчина с усами — не разговаривал, что было хорошо.

Макс сел вперёд. Мы со Степаном — сзади. За окном потянулся не тот Адлер. Закрытые кафе, пальмы под дождём, лужи на тротуарах, дома с облезлыми вывесками и новыми стеклянными фасадами.

Макс впереди смотрел в телефон. Большой палец двигался быстро. Степан положил сумку на колени, перестал жевать и вдруг стал тихим.

— Как она? — спросил он.

Я понял, что он имеет в виду.

— Не знаю. Макс сказал — плохо.

Степан кивнул. Помолчал.

— Я последний раз два года назад был, — сказал он. — Всё собирался.

— Я три.

— Ну мы красавцы.

— Да.

Мы помолчали вместе.

За окном проплыло закрытое кафе с вывеской «Хачапури и море». Буква «е» в слове «море» отвалилась, осталось «мор». Степан посмотрел на вывеску. Ничего не сказал.

Дорога пошла вверх, в сторону посёлка. Дождь усилился — не сильно, но равномерно, без намерения останавливаться. Дворники на лобовом стекле ходили туда-обратно с тихим скрипом.

Чем выше мы поднимались, тем меньше становилось стекла и новых вывесок. Появлялись заборы, мокрые деревья, узкие проезды, старые дома, пристройки, виноградные лозы, которые зимой выглядели как сухие чёрные жилы.

Я смотрел в окно и думал о том, что бабушкин дом помню очень хорошо. Я помнил веранду, запах магнолии у калитки и просевшую ступеньку крыльца.

А вот её лицо последних лет — хуже. Оно размывалось, уступало место тому, более раннему, из детства. От этого стало стыдно.

— Приехали, — сказал водитель.

Я посмотрел вперёд.

Бабушкин дом стоял на склоне — такой же, как в памяти, только меньше. Виноград на веранде был голый и мокрый от дождя. Магнолия у калитки стояла без цветов. В окне горел свет.

Мы вышли из машины. Дождь шёл тихо, равномерно. Никто ничего не сказал.

Калитка открылась с тем же скрипом. Я не ожидал, что запомнил этот звук. Средняя ступенька всё ещё проседала.

Макс поднялся первым, постучал — негромко, скорее обозначая, что мы здесь. Потом открыл дверь сам, не дожидаясь.

В сенях горел свет и пахло так, как пахло всегда — старым деревом, травяным чаем и чем-то ещё, для чего у меня не было нормального слова, но что было связано только с этим домом.

Я остановился на секунду прямо в дверях. Степан толкнул меня сзади — несильно, машинально.

— Проходи.

Я прошёл.

У комода стояла мама. Она выглядела по другому, чем при звонках по видео. По моему уже года два, как мы не встречались в реальности. Мама постарела. Появились новый морщинки на лице. Но как всегда, причёска аккуратная, волосы уложены. Она всегда старалась следить за собой и отцом. В ушах, как обычно её любимые серьги, которые достались ей по наследству от её мамы.

Они с отцом приехали вчера — отец хотел успеть увидеть бабушку, и успел. Это было видно по нему сразу. Он стоял в глубине коридора, у бабушкиной двери, и был уже не отец, а сын, который сутки просидел рядом с матерью.

Я посмотрел на него внимательно и отметил что он тоже постарел. Отец оставался таким же высоким, крепким, с широкими расправленными плечами. Стоял прямо, не сутулясь. Смотрел на нас, будто контролируя всё вокруг. Его коренастая большая фигура всё ещё дышала силой, несмотря на возраст, ему же в этом году должно было стукнуть пятьдесят шесть лет.

По маме было видно, что она нас ждала. Внимательно оглядывала нас. Стояла у самой двери, будто держала её.

— Приехали, — сказала она. И сразу, без паузы:

— Тёма, ты что, в одной куртке? Там же сыро.

— Долетели, мам.

Она оглядела меня снизу вверх — как осматривают ребёнка перед школой, всё ли застёгнуто. Сняла с рукава пушинку, которой не было. Я посмотрел на её руку, и отметил, что рука её была как всегда ухожена. На пальцах как всегда кольца. Одно обручальное и ещё одно с сапфиром, которое ей когда-то дарила бабушка Нина — её свекровь. От мамы пахло каким-то тонким ароматом духов. Я не помнил такого запаха. Запах духов смешивался с запахом борща, которым пахло из кухни.

На Макса она посмотрела коротко и кивнула. Его застёгивать не надо было. Степана притянула за шею, на секунду ткнулась лбом ему в плечо и тут же отпустила.

— Поели в самолёте? — спросила она и, не дожидаясь ответа, обернулась в коридор.

— Вань. Мальчики.

Отец отлепился от стены. Подошёл. Пожал руку Максу, потом мне. Моя рука утонула в его огромной руке. Рукопожатие было крепким. Глаза смотрели обычным, карим, усталым взглядом. Причёска как всегда была короткой, но седины стало больше. Он практически весь поседел, лишь кое-где ещё проглядывали русые пряди. На лице были ясно видны морщины.

Степану он положил ладонь на затылок — коротко. У нас в семье это было почти объятие.

— Ждала вас, — сказал он.

И больше ничего. «Ждала». В прошедшем времени, хотя бабушка была ещё жива.

Из бабушкиной комнаты вышла тётя Валя — тёмный халат, усталые глаза, руки пахли лекарствами и кухней. Бабушкина родня — седьмая вода на киселе, троюродная или ещё дальше, я так и не выучил, как именно. Но родня. Жила через несколько домов и последние годы, пока бабушка сдавала, была при ней. Я знал это смутно, в основном от Макса. Мы давно приезжали сюда только гостями.

— Приехали, — сказала она негромко. — Хорошо. Она ждала.

— Как она? — спросил Макс.

— Слабая. Но в сознании. Сегодня с утра лучше немного. Может, чувствовала, что вы едете.

Тётя Валя посмотрела на нас троих по очереди.

— Не все сразу заходите. По одному лучше.

Макс кивнул.

— Я первый.

Никто не возразил. Он снял пальто, повесил на крючок у двери — аккуратно, на плечики — и прошёл в комнату. Дверь тихо закрылась за ним.

Мы со Степаном остались в сенях. Степан поставил сумку на пол, огляделся. Провёл рукой по старому комоду у стены — машинально, как трогают вещи, которые помнят с детства. На комоде стояла фотография в рамке — чёрно-белая, я видел её раньше. Дед с бабушкой, молодые, где-то на набережной. Дед смотрел в объектив, бабушка — на деда.

— Помнишь этот комод? — спросил Степан тихо.

— Помню.

— Мы с Максом однажды залезли в нижний ящик за конфетами. Она нас поймала.

— Знаю.

— Откуда?

— Я вас сдал.

Степан посмотрел на меня. Потом усмехнулся — коротко, без обиды.

— Точно. Я забыл.

Из комнаты не доносилось ни звука. Дождь шёл за окном, стучал по подоконнику. Тётя Валя ушла на кухню — загремела там чем-то тихонько, поставила чайник. В доме всё было как раньше и не как раньше одновременно. Те же стены. Тот же комод. Даже чайник на кухне шумел осторожно. Только никто не говорил про обед и море. Все слушали неразборчивый негромкий шум голосов за дверью комнаты.

Я смотрел на фотографию деда с бабушкой и думал о том, что бабушка прожила в этом доме больше сорока лет одна. Дед умер, дети разъехались, внуки выросли и стали приезжать всё реже. А она оставалась здесь.

Сорок лет — это очень много.

Дверь открылась.

Макс вышел. Лицо закрытое, как всегда, но что-то в нём было другое. Макс не показывал горя. Просто какая-то остановка мыслей, как будто он на секунду перестал просчитывать следующий шаг и не знал, что делать с этой паузой.

Он встал у окна. Посмотрел на дождь. Потом сказал:

— Степан.

Глава 4. Степан. Разговор с бабушкой

Степан. Адлер. Февраль 2021 года, суббота.

Макс вышел из комнаты и сказал:

— Степан.

Просто сказал. Даже «иди» не добавил. Мол, сам понимаешь. Как будто я сам не понимал, что теперь моя очередь. Я кивнул. Артём стоял рядом, смотрел куда-то в сторону комода, будто очень внимательно изучал старую фотографию деда с бабушкой. Макс встал у окна. Лицо у него было такое, что вопросы сами отвалились. Я уже почти открыл рот для шутки. Сказать что-нибудь вроде — «Ну, принимайте второго красавца», или «Пошёл на ковёр», или ещё какую-нибудь ерунду, чтобы воздух стал легче.

В сенях воздух будто не проветривали годами — и не из-за окон. Пахло старым деревом, травами, мокрой одеждой и тем самым домом, который узнаёшь носом раньше, чем головой. И вот от этого запаха меня почему-то повело сильнее, чем от Максова лица. Стоишь взрослый мужик, с сумкой, щетиной, кредитами, работой, какими-то своими делами, а нос вдруг вспоминает, как ты в восемь лет лез в нижний ящик комода за конфетами. И всё, взрослый мужик закончился.

Я взялся за ручку двери. Рука почему-то вспотела. Глупость какая. Я не маленький. Мне тридцать два. Я видел всякое. Похмелье видел, начальство видел, приставов видел, женщин после фразы «нам надо поговорить» видел. А тут дверь в бабушкину комнату — и рука мокрая.

Я открыл дверь. В комнате было тепло. Слишком тепло. Такое стариковское тепло, когда окна закрыты, батарея жарит, а всё равно кажется, что человеку под одеялом холодно. На подоконнике горела лампадка. Маленький огонёк дёргался, будто тоже устал, но держался. Рядом икона. Я не знал, какая именно. Богородица, наверное. У бабушки всегда была Богородица.

Она лежала у окна. Маленькая. Вот этого я принять не смог. Бабушка Нина не могла быть маленькой. Она была бабушка. Она могла одним взглядом остановить нас троих, когда мы в детстве носились по веранде. Могла поставить перед тобой тарелку супа так, что ты ел, даже если только что клялся, что не хочешь.

Могла сказать: «Стёпка!» — и становилось понятно, что спорить бесполезно. А теперь она лежала, укрытая тёмным одеялом, и руки у неё были сверху. Тонкие, в венах. Не руки даже — птичьи лапки, господи прости.

Нечестно. Я закрыл дверь и пожалел, что закрыл. Как только дверь закрылась, тишина в комнате стала моей проблемой.

— Стёпка, — сказала она.

Голос тихий. Но её. Я сглотнул.

— Привет, бабуль.

Господи, что за «привет». Как будто я зашёл к ней на чай, а не…

Я не стал додумывать. Подошёл к кровати. Стул стоял рядом, но я сначала не сел. Стоял, как дурак, не зная, куда девать руки. Потом всё-таки сел. Стул скрипнул так громко, что я поморщился.

Бабушка смотрела на меня. Долго. Я терпеть не мог, когда на меня так смотрели. Макс смотрел — как будто считал. Артём — как будто понимал что-то, чего я сам про себя не понял. А бабушка смотрела иначе. Как будто уже всё знает. И всё равно — любит.

Я уже прикинул, как бы встать, не выглядя последней сволочью.

— Ну чего, — сказал я. — Дождь у вас тут. Юг называется.

Она чуть улыбнулась.

— Юг тоже плачет, когда надо.

Я хмыкнул.

— Красиво сказала.

— А ты всё шутишь.

Я пожал плечами.

— А что ещё делать?

Она не ответила сразу. За окном дождь стучал по подоконнику. Тихо, мелко, будто кто-то пальцами перебирал по железу.

— Сядь ближе, — сказала она.

— Да я вроде близко.

— Ближе.

Я подвинул стул. Колено почти коснулось кровати.

— Руку дай.

Я дал. Она взяла мою правую руку обеими своими. Слабо. Очень слабо. Но пальцы были тёплые. Я почему-то ожидал, что будут холодные. Она посмотрела на мою ладонь.

— Рабочая рука.

— Ага. Не как у этих ваших офисных.

Сказал — и сам услышал, как тупо прозвучало. Наверное, чтобы уколоть Артёма с Максом, хотя их тут не было. Привычка. Если не знаешь, что сказать, скажи ерунду.

Бабушка большим пальцем погладила мои костяшки.

— Ты добрый, Стёпка.

Я почти засмеялся. Не потому что смешно. Потому что больно.

— Да какой я добрый, бабуль.

— Добрый.

— Упрямый, может. Ленивый. Нормальный. Добрый — это не про меня.

— Про тебя.

Я отвёл взгляд на икону.

— Ты себя только дёшево продаёшь, — сказала она.

Вот тут я посмотрел на неё.

— Чего?

— Дёшево, говорю, продаёшь.

Я хотел опять пошутить. Уже даже фраза почти была готова: «Ну, смотря кому, бабуль, своим скидка». Застряла где-то в горле.

— Я не продаюсь, — сказал я.

Даже я себе не поверил. Если бы бабушка спорила — можно было бы отмахнуться. А она просто держала мою руку и смотрела на меня.

— Деньги нужны всем, — сказал я. — Сейчас без денег никуда.

— Нужны.

— Ну вот.

— Только не всё за них купишь.

Я усмехнулся.

— Это ты Максу скажи.

— Макс слышит, когда это уже совпадает с тем, что он решил.

Я замолчал. Так она про Макса никогда не говорила. По крайней мере при мне. Бабушка вообще редко кого обсуждала. Могла сказать «не суди», «молись», «сам не лучше». А тут — вдруг.

— Он заходил? — спросил я.

— Заходил.

— Что сказал?

— Что всё сделает.

Я фыркнул.

— Ну это Макс.

— Да.

Она закрыла глаза на секунду. Я испугался, что всё. Но она снова открыла.

— Он думает, что сильный, — сказала она.

Я попытался улыбнуться.

— А ты думаешь, нет?

— Не каждый, кто впереди идёт, сильный.

Я молчал. Я всю жизнь думал наоборот. Макс шёл первым. Я обычно даже не спрашивал, куда. Так было проще. Если Макс сказал, значит, можно не думать. Всё получилось — молодец Макс. Не получилось — ну, Макс ошибся, бывает. Удобно. Бабушка сжала мою руку чуть сильнее. Откуда только силы взялись.

— Не ходи всегда следом, Стёпка.

Внутри дёрнуло так, будто меня поймали за руку.

— Да я не хожу.

— Ходишь.

— Бабуль…

— Ты всё за Максимом смотришь. А сам-то где, Стёпка?

— Да нормально всё, баб Нин.

— Нормально — это когда спишь спокойно. Ты спишь?

Она смотрела уже мне в лицо.

— Ты в детстве тоже за ним ходил.

— Мы близнецы, — сказал я. — Так бывает.

— То, что вы в один день родились, не значит, что тебе за ним жить.

Я отвёл взгляд. На стене висела старая фотография. Я раньше её не замечал. Мы трое мелкие, на море. Макс стоит прямо, серьёзный, будто уже тогда знал, что руководит процессом. Артём щурится на солнце. Я показываю язык в камеру. Бабушка, наверное, фотографировала. Или дед? Нет, деда тогда уже не было. Значит, бабушка.

— Помнишь грушу? — спросила она.

Я замер. Кровать вдруг придвинулась ближе.

— Какую грушу?

Глупо. Очень глупо. Я сказал это слишком быстро. Бабушка не отпустила мою руку.

— В саду. Старая груша.

Я почувствовал, как лицо становится горячим.

— Мы дети были.

— Были.

— Это игра была.

— Была.

Она опять не спорила. И от этого было тяжелее. Старую грушу я помнил. Конечно, помнил.

Солнце. Жара. Верёвка от качелей. Макс завязывает. Артём делает вид, что ему нормально. Я спрашиваю: «Нормально?» Он говорит: «Нормально». Макс говорит: «Ну и хорошо». Потом море. Запах моря. Я тогда правда думал, что мы вернёмся быстро. Ну минут через десять. Максимум через пятнадцать. Потом Макс полез купаться. Потом нашёл каких-то пацанов. Потом мы ныряли с маской.

Потом я вспомнил. Нет. Не потом. Я вспоминал всё время. Просто делал вид, что нет. Когда мы возвращались, я шёл первым. Увидел Артёма у груши. Красный, злой, с глазами такими… Я открыл рот. Хотел сказать: «Макс, давай быстрее развяжем». Или «Прости». Или ещё что-то. А Макс за спиной спросил: «Нормально там было?» И я сказал: «Нормально». Слово было дурацкое, проходное. А прилипло на двадцать лет.

— Ты знала? — спросил я.

Голос вышел сиплый. Бабушка посмотрела на меня.

— Видела запястья.

Я закрыл глаза. Вот оно как.

— Почему не сказала?

— А ты бы сказал правду?

Я не ответил. Не сказал бы. Макс бы сказал, что игра. Я бы подтвердил. Артём бы промолчал. Всё. Дело закрыто.

— Я потом хотел… — начал я.

И замолчал.

— Я испугался Макса, — сказал я и сам от этого сел ровнее.

Бабушка молчала.

— Не его самого. Не то чтобы он меня бил или что. Просто… — Я выдохнул. — Он когда решал, всё сразу становилось как будто правильно. Даже если неправильно. Понимаешь?

Она кивнула.

— Понимаю.

— И я привык. Если Макс сказал — значит так. Если я против — значит, я дурак. Или слабак. Или мешаю. Проще соглашаться.

— Проще.

— Ну вот.

— Проще — не значит легче потом. Ты это сам знаешь. Душа от простого не всегда целее.

Я посмотрел на неё. У неё «душа» звучала не церковно. Просто есть вещь такая — и можно угробить.