Адлер: девять дней

Мой маленький частный ад под грушей.

Сегодня выяснилось — он всё это время был общий.

Не легче. Но иначе.

[поиск / телефон]

Запрос: «как простить брата православие» .

Запрос: «прощение если не можешь простить» .

Запрос: «обида как страсть православие» .

Запрос: «почему не могу простить если человек признал вину» .

Выдача предсказуемая.

Н адо молиться . Н адо не держать зла . Н адо помнить свои грехи . Н адо просить помощи у Бога.

Слово «надо» сегодня раздражает.

Особенно когда оно правое.

Нашёл имя: авва Дорофей.

Открыл. Закрыл. Слишком честно для вторника вечера.

Нашёл ещё: прощение — не чувство.

Возможно.

Но у меня сейчас как раз чувство. И оно не хочет уходить.

[о правде]

Раньше я думал: правда должна освобождать.

Сегодня поправка: правда сначала снимает наркоз.

И ты чувствуешь всё, что раньше аккуратно лежало под повязкой.

Верёвку. Корку дерева. Смех. Молчание.

Собственную радость от того, что теперь у тебя есть право не любить.

Последнее хуже всего.

Потому что боль ещё можно показать.

А удовольствие от обиды — нет.

[ подпорка ]

Тётя Валя сказала про грушу:

«До весны хватит».

Странно, но это самая честная формулировка дня.

[попытка молитвы]

Господи.

Пишу и стираю.

Пишу и стираю.

Я не умею прощать по команде.

Я хочу быть правым ещё хотя бы немного.

Это мерзко.

Но это правда.

Господи, помоги мне не соврать хотя бы здесь.

Написал «Господи» и долго смотрел на экран.

Не стёр.

Часть 4. Глава 15. Артём. Степан Андреевич

Артём. Адлер. Февраль 2021 года, среда.

В среду утром дом проснулся раньше нас. Сначала щёлкнула старая труба в ванной. Где-то под крышей коротко скрипнуло, будто по чердаку кто-то прошёл и сразу замер. Хотя ходить там было некому. Потом на кухне зазвенела чашка — не разбилась, просто тётя Валя поставила её чуть резче, чем хотела.

Я лежал на диване и смотрел в потолок.

Трещина от люстры к углу всё ещё была похожа на реку. В детстве я думал, что если плыть по ней достаточно долго, можно попасть туда, где тебя никто не достанет. Теперь я уже не был уверен, что места вообще держат. Может, ты сам оставляешь там что-то, а потом ходишь вокруг и делаешь вид, что тебя не отпускают.

Вчера мы ходили к груше. Мы ничего не решили. Это было главное.

Я не простил Степана. Макс сказал то, что сумел. Степан остался собой. Тётя Валя не сказала той самой фразы, после которой все плачут, обнимаются и идут пить чай уже другими людьми. Мы просто перестали делать вид, что это была игра.

И этого оказалось так много, что ночью я почти не спал. Когда я закрывал глаза, видел только его руку — уже взрослую, сильную, сухую, с короткими ногтями, — как она схватила меня за запястье и сразу отпустила. Сразу. Но тело успело. Тело, как выяснилось, успевает раньше головы. Голова ещё перебирает слова — «случайно», «не хотел», «реакция», «стресс». А тело уже запомнило место, где его схватили.

Я повернулся на бок. На стуле у стены лежал бабушкин блокнот. Не весь — только тот, который Макс вчера наконец положил на стол. Рядом лежал мой телефон, экраном вниз. Я не стал его брать — небольшое достижение. Размером с крышку от банки. Но утром оно казалось почти подвигом.

На кухне говорили.

— Он не ел, — сказала тётя Валя.

— Кто? — спросил отец.

— Максим.

— Он всегда так.

— Нет. Не всегда. Всегда он делает вид, что ел. А сегодня даже вид не делает.

Пауза. Отец вздохнул.

— Все мы сегодня вид плохо делаем.

Слова отца были простые, даже кривоватые, но попали точнее любого моего ночного лога. Мы все плохо делали вид. Наверное, это уже было что-то.

Я встал. Не потому что выспался. Просто лежать стало хуже, чем встать.

***

В ванной было холодно. Я умылся, посмотрел на себя в зеркало — не долго, ровно столько, чтобы убедиться, что лицо на месте. Правая рука лежала на краю раковины. Я посмотрел на запястье. Ничего. Кожа как кожа. Никаких следов. Никаких доказательств. Я вытер руки и вышел.

***

На кухне Макс действительно сидел над чашкой, как над документом, который нельзя подписать. Степан стоял у окна. В руках у него была мята — уже пожухлая, с потемневшими краями. Он зачем-то таскал её третий день, как ребёнок таскает камень, найденный на море — ничего особенного, но выбросить нельзя.

Тётя Валя резала хлеб. Нож стучал о доску ровно, привычно, без спешки.

Отец смотрел в сторону сада. Не на грушу прямо. Вчера после нашего разговора он перестал смотреть туда открыто. Теперь смотрел как бы рядом. На мокрую землю, на подпорку под веткой. — куда угодно, только не туда.

Я вошёл и сказал:

— Доброе утро.

Получилось почти насмешливо. Никто не ответил «доброе». И правильно.

Тётя Валя сказала:

— Садись.

Я сел за стол. На столе стояли три чашки. Одна уже была занята — Степан сидел напротив, обеими руками держал чашку и смотрел в неё так, будто там было что-то важное. Ничего там не было. Просто чай, но кажется даже слишком крепкий для меня.

— Доброе, — сказал он.

— Угу.

Тётя Валя поставила передо мной хлеб, масло, варенье — инжирное, в той самой банке с кривой наклейкой. Я посмотрел на неё.

— Зоя Павловна принесла, — сказал я.

— Знаю, — сказала тётя Валя. — Ешь.

Я намазал хлеб. Варенье было густое, тёмное, с запахом, который я не умел назвать точнее, чем «бабушкина кухня в августе». Я съел один кусок. Потом второй. Не потому что хотел есть. Просто тётя Валя стояла рядом и молчала так, что не есть было бы хуже.

Степан поставил чашку, повернулся ко мне.

— Спал?

— Делал вид.

Он кивнул, будто это был нормальный ответ. Макс поднял глаза. Будто вчера разговора у груши не было. И будто кроме него теперь ничего не осталось. Я видел, как он хочет сказать что-нибудь деловое — про билеты, документы, девятый день, дом, нотариуса. И как не говорит. Странно.

Макс встал и пересел за стол. Тётя Валя поставила перед ним чашку. Он сел. Посмотрел на телефон. Положил его экраном вниз. Степан тоже заметил — я видел по тому, как он чуть поднял глаза и сразу опустил. Не стал комментировать. Правильно.

Мы сидели втроём. Тётя Валя нарезала ещё хлеб. За окном Адлер делал то, что делал всю неделю. Серое небо, мокрые ветки, море где-то за домами — не видно, но слышно, если не думать о другом.

Я думал о другом. Хлеб с вареньем помогал меньше, чем должен был. Тётя Валя убрала доску. Поставила чайник.

— Картошку почистить? — спросил Степан.

— Умеешь? — спросила она.

— Плохо.

— Тогда чисти. Учиться надо на настоящем.

Степан встал, взял картошку, сел обратно. Нашёл нож. Посмотрел на него с видом человека, которому дали инструмент из другой профессии. Первая очистка вышла толщиной с саму картошку. Степан посмотрел на неё и тихо сказал — «Ну, минус ужин».

— Тоньше снимай, — сказал я.

— Знаю.

— Ты только что сказал, что не умеешь.

— Теоретически знаю.

Макс не улыбнулся. Но что-то в его лице чуть сдвинулось — не много, ровно на один миллиметр. Я заметил. Промолчал. Тётя Валя налила мне ещё чаю. Я держал чашку обеими руками. Степан чистил картошку медленно, с видом человека, который делает важную работу. Макс смотрел в окно. За окном ничего не происходило.

Это было странное утро. Всё вроде изменилось. Только легче от этого не стало. Может, так и должно быть. Потом перестал думать и допил чай.

***

Я встал. Взял бабушкин блокнот, положил его на стол. Сел и начал его внимательно изучать. Меня зацепило чужое имя.

Степан.

Я увидел его в блокноте и сначала не понял. Имя стояло на странице почти в середине. Не крупно, не подчёркнуто, не обведено в рамку, как мне, конечно, хотелось бы. Бабушка, конечно, не думала о тех, кто потом будет разбирать её систему — писала не как для архива, а как жила. В одну строку — лекарства Марфы, рядом — телефон Раисы с рынка, ниже — Лида и Костя, «чай не как анкета», потом вдруг: «Степан Андреевич. Ноги хуже. Глаза. Не спорить. Сначала сесть».

Я перечитал. Потом ещё раз.

— Степан, — сказал я.

Наш Степан стоял у окна с кружкой и смотрел во двор. С утра он был тихий.

— Что? — спросил он.

— Тут Степан.

— Я тут, — сказал он.

— Не ты. Степан Андреевич.

Макс поднял голову от телефона.

— Какой ещё Степан Андреевич?

Я повернул к нему тетрадь. Он не взял её сразу.

— Ноги хуже, — прочитал Макс. — Глаза. Не спорить. Сначала сесть.

— Адрес есть? — спросил Степан.

Я посмотрел ниже.

Адрес был. Улица в старом Адлере, дом с дробью, квартира двенадцать. Рядом — маленькая пометка — «ключ у Анны Петровны. Но лучше звонить».

— Кто это? — спросил Макс.

Тётя Валя, которая до этого мыла чашки, не обернулась, но ответила сразу:

— Степан Андреевич? Знаю.

Мы все посмотрели на неё.

— Один живёт? — спросил Макс.

— Один.

— Родственники?

— Были.

— Это не ответ.

Тётя Валя поставила чашку в сушилку.

— Для него — ответ.

Макс поджал губы.

— Что значит «глаза»? — спросил я.

Тётя Валя вытерла руки полотенцем.

— Слепнет. Давно. Сначала один глаз, потом второй. Ходить почти не ходит. Нина к нему ходила.

— Почему мы о нём не знали? — сказал Степан.

Тётя Валя посмотрела на него.

— Потому что не спрашивали.

Фраза была неприятная. Тем хуже, что точная. Макс взял телефон.

— Едем сейчас.

— Подожди, — сказал я.

Он поднял глаза.

— Что подождать?

— Может, сначала позвонить.

— Если человек не ходит и слепнет, надо не звонить, а ехать.

— Бабушка написала — лучше звонить.

Макс посмотрел на запись. Потом на меня. Потом опять на запись.

— Хорошо. Звони.

Я хотел, чтобы позвонил он. Но тетрадь лежала передо мной. Я набрал номер. Гудок. Второй. Потом длинный шорох, будто трубку подняли не рукой, а всей квартирой.

— Да, — сказал старый мужской голос.

— Здравствуйте. Это... меня зовут Артём. Я внук Нины Васильевны Громовой.

Пауза. Такая глубокая, что я успел решить — он не понял, не услышал, положил трубку, умер, всё вместе.

— Нины? — спросил он.

— Да.

— Она умерла?

Я закрыл глаза. Именно этот вопрос оказался труднее всех.

— Да, — сказал я. — В субботу.

Он дышал в трубку. Тихо. Неровно. Не плакал. Я почему-то ждал плача. Но он молчал, и от этого стало хуже. Плач хотя бы движется. Это молчание просто стояло в трубке.

— Понятно, — сказал он.

И всё. Я ждал, что он спросит про похороны, про девятый день, про тётю Валю. Он не спросил.

— Мы можем к вам зайти? — сказал я. — Бабушка оставила ваш адрес. В тетради.

— Не надо.

Сказал сразу.

— Мы ненадолго.

— Не надо, — повторил он.

Я посмотрел на запись — «Не спорить. Сначала сесть». Бабушка, конечно, была невозможным человеком. Она даже спорить запретила заранее.

— Хорошо, — сказал я.

Макс резко поднял голову.

— Тогда не придём, — продолжил я. — Просто... если вам что-то нужно, скажите. Или если потом захотите, мы рядом. До воскресенья точно.

Опять пауза.

— Лампа перегорела, — сказал Степан Андреевич.

Я открыл глаза.

— Лампа?

— В коридоре. Не вижу почти. Но когда горит, легче. Перегорела вчера. Или позавчера. Не знаю.

— Мы можем приехать заменить.

— Не надо.

— Мы не к вам. К лампе.

Степан, наш, тихо фыркнул у окна. В трубке тоже что-то дрогнуло. Может, кашель. Может, почти смех.

— К лампе можно, — сказал старик.

***

Мы поехали через час. Не сразу, потому что Макс сказал, что нельзя ехать к человеку, который не ходит, с пустыми руками и без плана. Он составил список. Лампочки, батарейки, вода, хлеб, творог, влажные салфетки, лекарства — «нет, лекарства без назначения нельзя», сказал я, и он нехотя вычеркнул. Потом добавил— «узнать про врача», «узнать про соцработника», «проверить контакты соседей».

Степан сказал:

— Может, ещё просто спросить, как он?

Макс посмотрел на него так, будто в списке появился пункт, который нельзя ни выполнить, ни снять.

— Спросим, — сказал он.

Ехали молча. Адлер к среде перестал быть городом смерти и снова стал городом людей, которым надо было куда-то идти. У остановок стояли женщины с пакетами, школьники переходили дорогу, у аптеки мужчина в серой куртке ругался в телефон, две собаки делили что-то невидимое возле мусорки. Мир уже успел вернуться к своим делам, и это почему-то злило.

Я сидел сзади и смотрел на пакет с лампочками. Лампочки были обычные. Четыре штуки. Тёплый свет. Макс выбрал не самые дешёвые.

— Почему тёплый? — спросил я.

— Для коридора лучше.

— С чего ты взял?

— Холодный раздражает глаза.

Он сказал это быстро, сухо, не глядя на меня. Степан сидел рядом с ним. Он держал на коленях пакет с продуктами и всё время придерживал яблоки, будто они могли сбежать.

Дом Степана Андреевича стоял за магазином автозапчастей. Старый, четырёхэтажный, с облупленными балконами и подъездом, который пах кошками, сыростью, старой краской и тем подъездным воздухом, который всегда кажется чужой усталостью. Лифта не было.

— Второй этаж, — прочитал Макс в телефоне.

— Повезло, — сказал Степан.

Я не понял, кому. На втором этаже дверь двенадцатой квартиры была закрыта на цепочку. Мы позвонили. Долго ничего не происходило. Потом за дверью что-то ударилось. Не громко, но тяжело. Как будто там не человек шагнул, а что-то тяжёлое сдвинулось вместе с ним. Макс сразу наклонился к замку.

— Степан Андреевич? Вы в порядке?

— Иду, — сказал голос изнутри.

Это было неправдой. Он не шёл. Он двигался. Сначала мы слышали палку. Потом дыхание. Потом шорох тапка по полу. Потом ещё один удар — не падение, нет, а встреча дерева с плинтусом.

Я вдруг почувствовал шум. Не такой, как на набережной. Там была чужая тоска, старая, ровная, привычная. Здесь было что-то другое. Мне вдруг пришло понимание — этот коридор он проходит каждый день как бой. И каждый раз злится не на коридор даже, а на то, что кто-то это может услышать.

Дверь открылась на цепочку. В щели показалось лицо. Старик был высокий, но согнутый. Седая щетина, впалые щёки, крупный нос, глаза странные — один мутный, второй будто смотрел не на нас, а рядом. Он не был похож на святого старца. Слава Богу. Святых старцев я бы сейчас не выдержал.

— Лампочка где? — спросил Макс.

Старик помолчал. Потом снял цепочку.

— В коридоре, — сказал он. — Раз уж вы к лампе.

Квартира была маленькая и тёмная. Не грязная — это почему-то сразу стало важно. Не запущенная в том смысле, к которому Макс, кажется, уже приготовился. Просто всё было поставлено так, чтобы человек, который почти не видит и плохо ходит, мог не погибнуть между кроватью и кухней. Стул у стены, табурет в коридоре, верёвка вдоль дверного косяка, кружка на одном и том же месте, лекарства на подоконнике, телефон рядом с кроватью.

На стене висела икона Николая Чудотворца. Ниже — календарь за прошлый год. Макс сразу нашёл выключатель, проверил, щёлкнул, снял плафон.

— Перегорела, — сказал он.

— Я говорил, — ответил старик.

— Сейчас заменю.

— Только стул не двигайте.

Макс замер.

— Какой?

— У стены. Если сдвинете, я ночью ногой не найду.

Макс очень медленно посмотрел вниз. Стул стоял у стены, нелепо близко к двери. В нормальной квартире его давно бы убрали. Здесь он был не мебелью, а ориентиром. Как маяк, только для ноги.

— Понял, — сказал Макс.

И не сдвинул. Это тоже надо было записать. Степан поставил продукты на кухне и растерянно остановился.

— Куда? — спросил он.

— Что куда?

— Ну... хлеб, творог.

Старик повернул к нему лицо.

— Ты тоже Степан?

Наш Степан вздрогнул.

— Да.

— Голос молодой.

— Пока да.

— Не хвастайся.

Степан улыбнулся. Не для защиты. Просто не удержался.

— Не буду.

— Хлеб на стол. Творог в холодильник. Яблоки не надо, зубов нет.

Степан посмотрел на яблоки, которые так бережно вёз всю дорогу.

— А если запечь? — спросил он.

Старик молчал.

— С сахаром не будем, — быстро сказал Степан. — Просто так. Мягкие будут.

— Нина пекла, — сказал старик.

И опять стало тихо.

Макс вкрутил новую лампочку и щёлкнул выключателем. Ничего. Он посмотрел на лампочку. Потом на выключатель. Потом снова на лампочку — как на человека, который не выполнил очевидное задание. Патрон был старый. Резьба не взяла. Макс вывернул лампочку, подержал в руке секунду и начал вкручивать заново. Аккуратно. Методично. Проверяя захват после каждого оборота. Это заняло втрое дольше времени, чем должно было.

Я смотрел и молчал.

Щелчок. Свет. Макс поправил манжету. Коридор залился тёплым жёлтым светом. Ничего чудесного не произошло. Просто стало видно облупившуюся краску, коврик, палку у стены, старые тапки, маленькую полку с ключами и пустую рамку для фотографии.

— Лучше? — спросил я.

Старик стоял в дверях комнаты и щурился.

— Свет есть, — сказал он.

Макс кивнул, будто принял работу.

— Врач у вас был?

— Был.

— Когда?

— Не помню.

— Соцработник?

— Была девочка. Ушла рожать.

— Нового назначили?

— Не знаю.

Макс достал телефон.

— Давайте документы.

Старик усмехнулся.

— Нина тоже так начинала.

Макс поднял глаза.

— Как?

— С документов.

Макс не ответил. Потому что ответ был известен всем. Нет. Нина так не начинала. Она сначала садилась. Или чайник ставила. Или молчала так, что человек сам доставал документы. Я вспомнил запись — «Не спорить. Сначала сесть».

— Макс, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Раздражённо. Но не зло.

— Что?

Я сел на табурет у стены. Старик повернул голову на звук. Степан сел на край кухонного стула. Через секунду Макс тоже сел. Не сразу. Сначала убрал телефон в карман. Потом сел. На стул, который старик разрешил сдвигать.

— Нина Васильевна умерла в субботу, — сказал я.

— Я понял.

— В воскресенье будет девятый день.

— Знаю.

— Вы хотите, чтобы мы вас привезли?

Старик молчал долго. Потом сказал:

— Я не дойду.

— Мы можем помочь.

— Я не дойду не ногами.

Я хотел спросить, как это. Не спросил.

Степан Андреевич сам сказал:

— Я у батюшки давно не был. Нина звала. Я говорил — потом. Потом — удобное слово. В нём можно и до смерти просидеть.

Степан, наш, опустил глаза. Макс сидел очень прямо.

— Отец Сергий? — спросил я.

— Он.

— Позвонить ему?

— Не надо.

Макс уже потянулся к телефону. Я посмотрел на тетрадь, которой не было при мне, но которая как будто лежала на столе между нами. Не спорить.

— Хорошо, — сказал я.

Старик повернул ко мне мутный глаз.

— Ты всё хорошо говоришь. Как будто уходишь.

Вот тут меня будто ударили. Не сильно. Точно. Я действительно говорил «хорошо» так, чтобы не входить дальше. Отказываешься от звонка отцу Сергию — хорошо. Отказываешься от помощи — хорошо. Не лезем — уважаем границы. Очень современно. Очень удобно, когда хочется уйти.

— Я не знаю, как правильно, — сказал я.

Старик усмехнулся.

— Нина тоже не знала.

— Она знала.

— Нет. Она молилась. Это другое.

Макс тихо выдохнул. Степан вдруг сказал:

— Давайте я отцу Сергию позвоню.

Мы все посмотрели на него. Он покраснел.

— Ну... вы можете потом на меня ругаться. Не на них. Я тёзка. Мне можно.

Старик долго молчал. Потом сказал:

— Звони, тёзка.

Отец Сергий взял трубку не сразу. Степан говорил с ним плохо. Сбивался, мял слова, дважды сказал «извините», один раз «не знаю, как это делается». И от этого отец Сергий, кажется, понял всё быстрее.

— Да, батюшка. Степан Андреевич. Ноги. Глаза. Он... он хочет. То есть не говорит, что хочет. Но сказал звонить. Да. Мы у него. Да, Нины Васильевны внуки. Все трое. Нет, не срочно — он не умирает. Просто... не знаю. Может, срочно по-другому.

Он слушал. Потом протянул телефон мне.

— Тебя.

Я взял.

— Артём?

— Да, отец Сергий.

— Врача вызывали?

Вот это было первое, что он спросил. Я обрадовался.