Резонанс: Пробуждение бездны

Он подошёл к стеклу и постучал по нему костяшками пальцев. Одно из существ — мужчина с удлинёнными конечностями и лицом, которое давно перестало быть человеческим, — медленно повернуло голову в его сторону.

— Это — доктор Эллиот, — сказал Ротвелл. — Бывший нейробиолог. Один из первых, кто понял, что эта вода — не просто химия. Он пил её добровольно. Он хотел понять механизм. И он понял. Теперь он... он говорит с ними. Каждый день. Каждый час. Он передаёт нам информацию. Образы. Звуки. Ощущения.

Ротвелл достал из кармана маленький диктофон и нажал кнопку.

Из динамика полился звук. Не слова. Не язык. Что-то другое. Низкое, вибрирующее гудение, которое казалось не звуком, а ощущением. Оно заполняло комнату, проникало под кожу, в кости, в мозг. Марк почувствовал, как его разум начинает... расширяться. Как будто границы его сознания размываются, и он начинает видеть что-то за пределами обычного восприятия.

— Хватит, — сказал Виктор, и его голос прозвучал резко. — Ты пугаешь его.

Ротвелл усмехнулся и выключил диктофон.

— Простите, — сказал он, но в его голосе не было раскаяния. — Я просто хотел показать вам, насколько далеко мы зашли. Мы не просто изучаем эту воду. Мы учимся у них. Мы понимаем их язык. Мы начинаем понимать, чего они хотят.

Он повернулся к Марку.

— И вот здесь входите вы, детектив. Вы — единственный, кто был на третьем уровне и вернулся. Вы — мост. Вы — переводчик. И если вы поможете нам... если вы откроете дверь полностью... мы сможем говорить с ними напрямую. Без посредников. Без этих... — он кивнул на резервуар, — ...застрявших.

Ротвелл повернулся к столу, где стояли колбы, мензурки, шприцы. Его движения были точными, выверенными, как у хирурга, готовящегося к операции.

— Слушайте внимательно, детектив, — сказал он, не поднимая глаз, — потому что я не повторю это дважды.

Он взял колбу с прозрачной жидкостью и начал капать в неё что-то из маленького флакона — капли были чёрными, как смола, и они не растворялись, а всасывались в жидкость, как живые существа.

— Когда вы войдёте туда, — продолжил Ротвелл, — вы не будете просто наблюдать. Вы будете присутствовать. Ваше сознание переместится на третий уровень. Но помните: там нет времени. Нет пространства в привычном смысле. Есть только намерение.

Он поднял шприц и начал набирать в него получившийся раствор. Жидкость внутри была чёрной, но со странным, перламутровым отливом, как нефтяная плёнка на воде.

— Вы должны найти их, — сказал Ротвелл, поворачиваясь к Марку. — Тех, кто живёт в воде. Тех, кто построил города. Тех, кто ждёт. И вы должны донести до них одно: мы готовы. Мы понимаем. Мы хотим учиться. Мы хотим служить.

Марк смотрел на шприц, и его желудок сжался.

— Служить? — повторил он, и в его голосе прозвучала горечь.

Ротвелл усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Не в рабском смысле, детектив. В смысле... партнёрства. Они старше нас. Они мудрее. Они помнят этот мир, когда он был молодым. И если мы сможем показать им, что мы... достойны... что мы можем быть полезны... они не уничтожат нас. Они примут нас.

Он шагнул ближе, и в его глазах горел тот самый огонь фанатика.

— Вы должны сказать им, что мы понимаем их язык. Что мы можем быть мостом. Что мы можем помочь им... вернуться. Не полностью. Не сейчас. Но постепенно. Шаг за шагом. И когда они вернутся... мы будем готовы. Мы будем ждать. Мы будем служить.

Он поднял шприц, и игла блеснула в тусклом свете.

— Но помните, — добавил он, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Они не говорят словами. Они говорят... образами. Ощущениями. Намерениями. Если вы попытаетесь говорить с ними, как с людьми... вы потеряетесь. Вы должны чувствовать их. Вы должны быть на их волне.

Марк смотрел на шприц, и его разум лихорадочно работал.

— А как я вернусь? — спросил он. — Как я найду дорогу обратно?

Ротвелл кивнул, словно ожидал этого вопроса.

— Хороший вопрос, — сказал он. — И вот что важно: вы не можете просто «выйти». Вы должны быть вытянуты. Ваше тело здесь, в этом мире, будет якорем. Мы будем следить за вами. За вашими показателями. За вашим разумом. И когда мы увидим, что вы начинаете... теряться... мы вытащим вас обратно.

Он показал на оборудование вокруг — мониторы, датчики, провода, которые свисали с потолка, как щупальца.

— Но есть одно условие, — продолжил он. — Вы должны оставить что-то здесь. Часть себя. Чтобы было за что тянуть. Чтобы ваше сознание не ушло полностью.

— Что именно? — спросил Марк, чувствуя, как холод прокатывается по его спине.

Ротвелл посмотрел на него, и в его глазах было что-то похожее на жалость.

— Воспоминание, — тихо сказал он. — Одно. Самое важное. Самое яркое. То, что делает вас... вами. Вы должны отдать его воде. И оно останется здесь, как якорь. А вы... вы войдёте туда, зная, что есть что-то, что тянет вас обратно.

Глава 14. Якорь

Марк закрыл глаза.

Воспоминание. Они хотели, чтобы он отдал им воспоминание. Самое важное. Самое яркое.

И оно пришло само собой, яркое, как вспышка молнии в темноте.

Ему было двадцать два. Первый год в полиции. Первое серьёзное дело — самоубийство подростка в Нижнем городе. Он стоял у края крыши, где тот прыгнул, и смотрел вниз, на бетон, который уже отмыли, но следы которого, казалось, навсегда въелись в его мозг. Дождь лил стеной, холодный, пронизывающий, и Марк не чувствовал его. Он просто стоял, промокший насквозь, и думал о том, что выбрал не ту профессию. Что он не создан для этого. Что мир слишком жесток, слишком несправедлив, и он не знает, как с этим жить.

И тут она появилась.

Не героически. Не с пафосом. Просто шла по улице под зонтом — ярко-жёлтым, нелепо ярким для этого серого, дождливого дня. Увидела его стоящего там, как идиота, под ливнем, и остановилась.

— Эй! — крикнула она сквозь шум дождя. — Ты что, хочешь простудиться или просто любишь страдать публично?

Он повернулся и увидел её. Мокрые волосы, прилипшие к щекам. Яркий жёлтый зонт, который делал её похожей на пятно солнца на асфальте. И глаза — зелёные, живые, с искорками, которые не могли погасить ни дождь, ни этот проклятый город.

— Я... — начал он, но не знал, что сказать. Что он думает о самоубийстве? Что он чувствует себя виноватым, что не смог предотвратить? Что он хочет бросить всё и уехать куда-нибудь, где нет бетона и крови?

Она подошла ближе, захлопнула зонт и встала рядом с ним под ливнем, словно это было самым нормальным делом в мире.

— Первое дело? — спросила она тихо.

Он кивнул, не в силах говорить.

— Тяжело, да? — она посмотрела вниз, на место, где всё случилось. — Я знаю. У меня тоже было первое. Парень, который повесился в собственном гараже. Его жена нашла его. И знаешь, что я подумала тогда?

Он покачал головой.

— Я подумала, что не смогу. Что это слишком. Что я не создана для этого мира.

Она повернулась к нему, и в её глазах не было жалости. Была та самая, почти пугающая ясность — как если бы она заглянула ему в голову и увидела там всё то же, что носила в своей.

— Но потом я поняла, — продолжила она. — Мы не для того здесь, чтобы спасти всех. Мы здесь, чтобы быть рядом с теми, кого не смогли спасти. Чтобы помнить их. Чтобы их смерть не была совсем напрасной.

Она протянула ему руку — маленькую, тёплую, живую.

— Я Кира, — сказала она. — Криминалистика. Только что закончила академию. А ты?

Он посмотрел на её руку. На капли дождя, которые стекали по её пальцам. На жёлтый зонт, который она сжимала в другой руке. И на неё саму — на эту девушку, которая стояла с ним под ливнем, промокшая насквозь, и не уходила.

— Марк, — сказал он, беря её руку. — Детектив. Тоже только что закончил.

И когда их пальцы сомкнулись — её, маленькая, тёплая, живая; его, мокрая, холодная, дрожащая от дождя и усталости — что-то щёлкнуло.

Не громко. Не заметно для посторонних. Но он почувствовал. Как если бы где-то очень глубоко, в той части его существа, которая ещё не знала, что такое любовь, но уже знала, что такое одиночество, зажёгся маленький, тёплый огонёк.

Он тогда не обратил внимания. Свалил на дождь, на усталость, на шок от первого дела. Но огонёк остался. И горел все эти годы — тихо, незаметно, согревая его в самые тёмные ночи, когда он возвращался домой с мест преступлений и не мог уснуть.

Это был его якорь. Не воспоминание о дожде. Не воспоминание о её словах. А воспоминание об этом щелчке. О том моменте, когда два одиночества впервые соприкоснулись и поняли, что они больше не одиноки.

И сейчас, лежа на металлическом столе в подвале откачивающей станции, с иглой в вене и чёрной жидкостью, которая уже начинала растекаться по венам, Марк понял: именно это воспоминание он должен отдать воде. Именно оно было тем, что делало его — им.

Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то, что заставило его сердце пропустить удар.

— Ну что ж, детектив Марк, — сказала она. — Добро пожаловать в ад. По крайней мере, теперь ты не один.

И они стояли там, под ливнем, два молодых, напуганных, потерянных человека, которые только что начали свою войну с этим миром. И впервые за весь день Марк почувствовал, что может дышать.

Это было его воспоминание. Его якорь.

И они хотели, чтобы он отдал его.

— Я понимаю, — тихо сказал он, открывая глаза.

Ротвелл кивнул и подошёл ближе.

— Тогда давайте начнём,

Ротвелл начал прикреплять датчики — к вискам, к запястьям, к груди. Провода тянулись к мониторам, которые начинали пищать, показывая пульс, давление, активность мозга.

— Раствор начнёт действовать через тридцать секунд, — сказал Ротвелл, — Сначала вы почувствуете холод. Потом — тяжесть. Потом... потом вы начнёте видеть. Но не паникуйте. Это нормально. Это значит, что вы входите.

Марк почувствовал, как холодная жидкость растекается по руке, к плечу, к сердцу.

— И помните, — добавил Ротвелл, отступая на шаг. — Не сопротивляйтесь. Не пытайтесь контролировать. Просто... плывите. Позвольте воде нести вас. И когда вы увидите их... когда вы почувствуете их присутствие... говорите. Скажите им, что мы готовы. Что мы ждём. Что мы служим.

Марк смотрел на потолок, и мир вокруг него начинал плыть.

Я скажу им, — подумал он. Я скажу им всё. Но не то, что вы хотите, чтобы я сказал.

Я скажу им, что вы безумны. Что вы думаете, что можете контролировать прилив. Что вы думаете, что можете договориться с цунами.

И я попрошу их... не приходить. Не сейчас. Не через меня.

Потому что, если они придут... они не остановятся. Они поглотят всё. И Верхний город. И Нижний город. Всех.

Включая вас.

Его веки стали тяжёлыми. Мониторы начали пищать чаще. И в последний момент, перед тем как сознание погасло, он услышал голос Ротвелла:

— Плывите, детектив. Плывите к ним. И скажите... скажите, что мы готовы.

И темнота сомкнулась над ним.

Глава 15. Город, который растёт

Сознание возвращалось не сразу. Оно собиралось по кусочкам, как разбитая ваза, которую кто-то пытался склеить в темноте. Сначала — запах. Медь. Гниль. Озон. Тот самый, знакомый до тошноты. Потом — ощущение. Холодная, мокрая древесина под спиной. Качка. Скрип мачты.

Марк открыл глаза.

Он лежал на палубе шхуны. Той самой. Маленькой, жалкой, с рваными парусами и покосившимися мачтами. Чёрное море вокруг было неподвижным, как зеркало, без единой ряби. Небо — чёрное, с фиолетовыми прожилками, как вены на теле мертвеца.

Я здесь, — подумал он, и эта мысль была странной, отстранённой. Я снова здесь. В том самом месте, откуда исчез в прошлый раз.

Он сел, чувствуя, как тело ноет, словно его долго били. Одежда была той же — мокрый костюм, который он надел для «Элизиума», теперь висел на нём тряпкой. В кармане нащупал что-то твёрдое — фотографию. Ту самую. С циклопическими руинами и улыбающимся Адрианом.

Он достал её и посмотрел. Бумага была тёплой, а изображение на ней медленно плыло, словно проявляясь в химическом растворе. Лицо перестало быть Адрианом. Перестало быть им самим. Вместо них проступало нечто иное: вытянутые, почти неестественные черты, тёмные провалы вместо глаз, и та самая, растянутая улыбка, от которой становилось не по себе.

Марк хотел убрать фото, но не мог. Потому что в этих искажённых линиях угадывался его собственный профиль. Угол скулы. Излом брови. Та самая кривоватая складка у губ, которую Кира когда-то называла «его фирменной ухмылкой». Только теперь она была длиннее. Тяжелее. Как если бы кто-то взял его лицо и медленно, по миллиметру, вытянул его в новую форму.

Бездна не пугала его монстрами. Она показывала ему зеркало. Если ты не остановишься, шептало отражение, вода заберёт тебя. Она переделает тебя. Ты станешь ними.

Он сглотнул. Страх был холодным, но под ним уже шевелилось что-то иное. Привычка цепляться за факты. Он вспомнил Адриана. Вспомнил рабочих десятилетней давности. Вспомнил тех, кто лежал в резервуаре на станции №7. Все они видели одно и то же. Все шли по одной дороге. Значит, это не личный приговор. Не предупреждение только для него. Это… паттерн.

И тогда мысль, тяжёлая и необратимая, сложилась сама собой, как последний кусок пазла, который вдруг встал на место. А что если вода не ломает? А что если она… адаптирует? Старый мир умирает. Они отравили океан, выжгли небо, превратили землю в бетонную рану. И бездна не хочет их уничтожить. Она предлагает выход. Переплавить.

Это не конец, пронеслось в голове, и эта мысль была одновременно чудовищной и пугающе логичной. Это гибель старого мира. И эра нового. Такого, как они. Мы не встретим их. Мы станем ими.

Он медленно убрал фотографию в карман. Руки больше не дрожали. Внутри разливалась свинцовая ясность. Это не древние сущности. Не наказание. Не пришельцы. Это эволюция, которую человечество запустило само, выпустив чёрную воду в океан. Дверь уже приоткрыта. Осталось только понять: войдут они в неё осознанно, или их затащат внутрь.

Он сунул фотографию обратно в карман и поднялся на ноги. Палуба качнулась под ним, и он ухватился за леерное ограждение.

И тогда он увидел её.

Гора.

Она появилась из ниоткуда. Ещё минуту назад, когда он лежал на палубе, её не было. Горизонт был плоским, пустым, бесконечным. А теперь... теперь перед ним возвышалась она.

Это была не гора в привычном смысле. Это было нечто, что притворялось горой. Она поднималась из чёрной воды, как хребет гигантского, спящего существа. Её основание терялось в тумане, а вершина... вершина уходила так высоко, что казалась частью неба. Она была чёрной, как вода вокруг, но не гладкой — её поверхность была покрыта какими-то выступами, углублениями, узорами, которые складывались в... в архитектуру.

Это город, — понял Марк с ужасающей, абсолютной ясностью. Это не гора. Это город. Циклопический. Тот самый, что я видел на фотографиях Ротвелла.

Но он был новым.

В прошлый раз, когда Марк был здесь, руины были разрушенными. Развалины. Следы былого величия. А теперь... теперь город был живым. Окна светились тусклым, фиолетовым светом. По стенам двигались тени — не людей, но и не животных. Что-то среднее. Что-то, что было почти человеком.

И город рос.

Марк видел это с ужасающей ясностью. Стены медленно, почти незаметно, поднимались. Башни вытягивались, как стебли растений. Мосты перекидывались между ними, как паутина. Город не был построен — он вырастал. Как живое существо.

Он смотрел на город, и его разум отказывался принимать увиденное. Это было невозможно. Это нарушало все законы физики, логики, здравого смысла. Но он видел это. Он был здесь. И город смотрел на него.

Потому что в окнах, в проёмах, на вершинах башен — везде, где был мрак, стояли они. Фигуры. Высокие, тонкие, с лицами, которые были почти человеческими. Они не двигались. Они просто ждали.

И Марк понял: они знали, что он здесь. Они ждали его. Не Ротвелла. Не Виктора. Не Селену. Его.

Потому что он был первым, кто понял. Первым, кто увидел правду. Первым, кто осознал: они не хотят вернуться. Они хотят стать. Они хотят, чтобы этот мир — их прошлое — стал ими. Чтобы человечество не вымерло, а эволюционировало. Превратилось в них.

И Ротвелл думает, что может договориться, — подумал Марк, и в его голове закипела горькая, отчаянная усмешка. Он думает, что может заключить сделку с собственным будущим. С тем, во что его потомки превратятся через тысячу лет.

Но нельзя договориться с приливом. Нельзя договориться с эволюцией. Нельзя остановить то, что уже началось.

Город рос. Фигуры в окнах не двигались. Чёрное море вокруг было неподвижным.

И Марк стоял на палубе своей жалкой шхуны, маленький, ничтожный, одинокий, и смотрел на будущее человечества.

Марк стоял на палубе, глядя на фигуры в окнах растущего города, и пытался вспомнить слова Ротвелла.

«Они не говорят словами. Они говорят образами. Ощущениями. Намерениями. Вы должны чувствовать их. Вы должны быть на их волне».

Но как? Как чувствовать то, что не имеет формы? Как говорить с теми, кто не использует слова?

Он закрыл глаза и попытался. Представил, как посылает им... что? Приветствие? Вопрос? Он не знал. Он просто попытался создать образ — образ себя, стоящего на этой шхуне, смотрящего на их город, желающего... чего? Понимания? Ответа?

Он открыл глаза.

Ничего не изменилось. Фигуры в окнах стояли неподвижно, как статуи. Город продолжал расти, медленно, неумолимо. Чёрное море было неподвижным.

Может, я делаю что-то не так?

Он попробовал снова. На этот раз он попытался послать не образ, а ощущение. Он вспомнил тот момент в трюме шхуны, когда нашёл фотографию. То чувство узнавания. То ощущение, что он был дома. Он попытался воспроизвести это чувство, усилить его, направить к городу.

Я здесь. Я понимаю. Я один из вас.

Ничего.

Фигуры не шевелились. Не реагировали. Они просто стояли и смотрели на него — если это вообще можно было назвать «смотрением». У них не было глаз в привычном смысле. Только тёмные провалы на лицах, которые, казалось, поглощали свет.

Они игнорируют меня, — понял Марк с растущим отчаянием. Они видят меня, но им... всё равно. Я для них как... как животное в вольере. Как муравей, который пытается общаться с людьми.

Он попробовал ещё раз. И ещё. И ещё.

Он посылал им образы — шхуну, чёрное море, себя. Он посылал им ощущения — страх, любопытство, отчаяние. Он посылал им намерения — желание понять, желание помочь, желание...

Ничего.

Город рос. Фигуры стояли. Море было неподвижным.

И вдруг Марк не выдержал.

— Да пошло всё к чёрту! — закричал он, и его голос разорвал тишину, эхом отскочив от стен растущего города. — Что вам нужно?! Почему вы игнорируете меня?! Я здесь! Я понял! Я знаю, кто вы! Я знаю, что вы — это мы! Так скажите же что-нибудь!

Его голос затих, оставив после себя звенящую тишину.

И тогда фигуры шевельнулись.

Не все. Только несколько. Но этого было достаточно, чтобы Марк почувствовал — почувствовал всем телом, каждой клеткой — как их внимание сосредоточилось на нём. Как их настороженность, их... интерес хлынул на него, как волна.

Он почувствовал это не как звук или образ. Он почувствовал это как давление. Как если бы сам воздух вокруг него стал тяжелее, плотнее. Как если бы пространство сжалось, и он оказался в центре чего-то огромного, невидимого, но абсолютно реального.

И в этот момент он услышал скрип.

Палуба под его ногами качнулась. Не от ветра — ветра не было. Не от волн — море было неподвижным. Палуба качнулась, потому что на неё что-то встало.

Марк повернулся.

Фигура стояла перед ним.

Она появилась бесшумно. Ни шагов. Ни звука. Просто — была. Ещё секунду назад палуба была пуста. А теперь перед ним стояла она.

Высокая — выше Марка на голову. Тонкая, почти хрупкая на вид. Кожа... кожа была не кожей. Она была полупрозрачной, как медуза, и под ней виднелись те самые узоры — ветвящиеся, кораллоподобные, как нейронные сети. Лицо — почти человеческое, но не совсем. Слишком длинные черты. Слишком большие глаза — нет, не глаза. Тёмные провалы, в которых не было ничего, кроме... глубины. Бесконечной, чёрной глубины.

Марк отшатнулся, его сердце колотилось так сильно, что он слышал его стук в ушах.

Фигура смотрела на него. И вдруг он услышал голос. Не ушами — разумом. Голос был странным, как если бы несколько голосов говорили одновременно, накладываясь друг на друга, создавая странный, почти музыкальный эффект.

«Тебе здесь не место».

Марк открыл рот, но не смог говорить. Его горло сжалось. Его разум пытался обработать то, что произошло — фигура говорила. Не словами. Не образами. А... напрямую. В его голове.

«Зачем ты здесь вновь?» — спросила фигура, и в её «голосе» не было враждебности. Только... любопытство. И что-то ещё. Что-то похожее на усталость.

Марк сглотнул, пытаясь собрать мысли.

— Я... я не знаю, — жалостливо выдавил он. — Я... я пил вашу воду. Чёрную воду. И я попал сюда. В свои сны или где я? И теперь... теперь я здесь.

Фигура наклонила голову — жест, который был почти человеческим.

«Ты не должен был уйти», — произнесла она, и в её «голосе» прозвучало что-то похожее на сожаление. «Ты прикоснулся к бездне. Ты должен был остаться здесь. Навсегда».

— Но я вернулся, — сказал Марк, чувствуя, как его разум лихорадочно работает. — Я... я понял. Вы не древние. Вы... вы будущие. Вы — это мы. Через тысячу лет. Через десять тысяч. Мы стали... вами.

Фигура молчала. Тёмные провалы её «глаз» смотрели на него, и Марк чувствовал, как она... оценивает его. Решает, сколько сказать. Сколько раскрыть.

— Кто вы? — спросил он, не в силах остановиться. — Что вы? Где это место?

Фигура медленно подняла руку — длинную, тонкую, с пальцами, которые были слишком длинными, слишком тонкими. Она указала на город. На растущие башни. На окна, в которых стояли другие фигуры.

— Мы — это вы, — произнесла она. — Но не сейчас. Не здесь. Мы — то, чем вы станете. Если позволите воде изменить вас. Если пройдёте трансформацию до конца.

— Вы... из будущего? — прошептал он.

— Мы — из вашего будущего, — произнесла фигура. — Через тысячу лет. Через десять тысяч. Мы — то, во что превратится человечество, если примет воду. Если позволит ей изменить себя. Мы — следующий шаг эволюции.

Она посмотрела на него, и в её тёмных "глазах" мелькнуло что-то похожее на грусть.

— Ваш мир умирает, — продолжила она. — Вы отравили океан. Загрязнили воздух. Разрушили всё, что могли. И вода... вода предлагает вам выбор: умереть как вы есть... или стать тем, чем стали мы. Пройти трансформацию. Выжить.

Марк смотрел на неё, и его разум пытался обработать услышанное.

— Так это... это не вторжение? — прошептал он. — Вы не хотите захватить наш мир?

Фигура молчала несколько мгновений. Затем:

— Мы не хотим захватывать. Мы хотим напомнить. Мы — это вы. Ваше будущее. И мы говорим вам: ваш путь ведёт к уничтожению. Но есть другой путь. Путь воды. Путь изменения. Путь... нас.

Марк чувствовал, как его мир рушится. Как всё, во что он верил, всё, что он знал, переворачивается с ног на голову.

— А если мы откажемся? — спросил он. — Если мы не захотим становиться... вами?

Фигура посмотрела на него, и в её тёмных «глазах» мелькнуло что-то похожее на грусть.

«Тогда вы умрёте», — произнесла она. «Как и ваш мир. И это будет ваш выбор».

Глава 16. Те, кто будет

Фигура смотрела на него, и в её тёмных «глазах» не было ни осуждения, ни интереса. Только... принятие. Как если бы она смотрела на ребёнка, который пытается объяснить взрослому, что луна принадлежит ему.

— Ты вправе решать и определять свою судьбу сам, — произнесла она, и в её «голосе» не было ни настойчивости, ни мольбы. Только констатация факта. — Как ты сейчас решишь — так и будет.