Ложь, бомж и правосудие

И вот тот самый седоватый мужчина в мешковатом костюме. Он ушёл раньше всех — сразу после разговора Веры с Красовским. Словно услышал что-то важное и решил не задерживаться.

Когда панихида закончилась, и гости потянулись к выходу, Вера задержалась. Она подошла к гробу — на минуту, просто постоять. Закрытая крышка. Белые лилии. Фотография в рамке — Георгий Воронов, улыбающийся, в дорогом костюме, на фоне какой-то построенной им больницы. Красивое лицо. Волевое. Лицо человека, который привык добиваться своего.

Что ты скрывал, Георгий Воронов? О чём молчал? И кому твоя смерть была выгодна настолько, чтобы подставить бездомного?

Она не знала ответов. Но собиралась узнать.

В морге было холодно.

Не просто холодно — ледяной, пронизывающий до костей холод, который, кажется, просачивался сквозь одежду, сквозь кожу, пробирался прямо в душу. Вера поёжилась и поплотнее запахнула жакет, хотя это мало помогало.

— Горелова? — патологоанатом, пожилой мужчина с усталым лицом и пятнами какого-то реактива на халате, полистал журнал. — Да, был такой. Поступил четвёртого числа. Вскрытие проводили пятого. Тело не востребовано.

— Как — не востребовано? — Вера нахмурилась. — У него есть сестра. Елена Горелова. Она должна была...

— Никто не обращался, — перебил патологоанатом равнодушно. — Может, не знает. Может, денег нет. А может, просто боится. Сейчас многие боятся. Времена такие.

— Где он сейчас?

— В холодильнике. Где же ещё. Третий ярус, секция «В». Если сестра объявится — пусть приходит с документами. Мы храним невостребованные тела месяц. Потом — кремация за счёт государства.

Вера сжала зубы. Кремация за счёт государства. Безымянная урна в общей могиле. Вот что ждало Семёна Горелова по кличке Крот. Человека, которого убили при задержании. Человека, которого обвинили в убийстве. Человека, за которого теперь никто не хочет вступаться.

Кроме сестры с дрожащим голосом.

И кроме неё, Веры Авериной — адвоката по назначению, специалиста по мёртвым подзащитным.

— Я организую, — сказала она. — Я позвоню сестре. Она заберёт тело.

— Ну-ну, — патологоанатом пожал плечами. — Дело ваше.

Вера вышла из морга на свежий воздух, и октябрьский ветер ударил в лицо, как пощёчина. Она жадно вдохнула — холодный, пахнущий прелой листвой воздух показался ей самым вкусным на свете. После морга всегда так. После морга любой воздух кажется живым.

Телефон завибрировал. Сообщение от Елены: «Я на месте. Жду вас».

Вера вызвала такси и поехала в адвокатскую палату.

Елена Горелова оказалась не такой, какой Вера её представляла.

Она думала — увидит забитую, затравленную женщину в дешёвой одежде, с испуганными глазами и вечной готовностью извиняться за собственное существование. Такие часто приходят к адвокатам по назначению — родственники тех, у кого нет денег на нормальную защиту.

Но Елена была другой.

Да, одежда на ней была скромная — тёмное пальто, явно купленное в секонд-хенде, старенькие сапоги, платок на голове. Но держалась она с неожиданным достоинством. Спина прямая. Взгляд — прямой, хоть и заплаканный. Руки не дрожат. Голос тихий, но твёрдый.

— Спасибо, что согласились встретиться, — сказала она, когда они сели в пустом зале ожидания. — Я знаю, у вас таких дел — десятки. Я знаю, что мой брат для всех — просто бомж, просто преступник, просто отработанный материал. Но для меня он был Сёмой. Старшим братом. Единственным родным человеком на свете.

— Расскажите о нём, — попросила Вера.

И Елена рассказала.

Семён Горелов когда-то был программистом. Хорошим программистом — одним из тех, кого называют «гениями в своей области». Он работал на крупную IT-компанию, писал сложные алгоритмы, получал приличные деньги. Жена, квартира в ипотеку, планы на будущее. Всё как у людей.

А потом — что-то случилось. Елена не знала, что именно. Семён никогда не рассказывал подробностей. Он вдруг уволился, продал квартиру, развёлся с женой. И ушёл. Просто ушёл — на улицу. Сказал: «Я не могу больше жить в их мире. Я не хочу быть частью их системы».

— Он говорил загадками, — Елена теребила в руках старенький телефон — тот самый, который она привезла для Веры. — Я не понимала. Думала — кризис среднего возраста, депрессия, пройдёт. А оно не прошло. Он так и остался жить на улице. Пил, конечно. Без этого там нельзя. Но никогда не воровал. Никогда не дрался. Он был... как ребёнок. Большой ребёнок, который обиделся на весь мир и ушёл в свою песочницу.

— У него была мечта? — спросила Вера.

— Что? — Елена подняла глаза.

— Ну, мечта. Что-то, чего он хотел. О чём говорил.

Елена задумалась.

— Он хотел уехать, — сказала она наконец. — Домой. Так он это называл — «домой». Хотя дома у него не было. Он говорил, что однажды накопит на билет и уедет в маленький городок у моря. Купит там домик. Заведёт собаку. Будет жить тихо, никого не трогая. Он часто рисовал этот городок в своем блокноте. Улицы, дома, маяк на берегу. Он говорил: «Там я родился заново. Там я снова стану человеком».

— «Родился заново», — повторила Вера. — Он так говорил?

— Да. А что?

— Ничего. — Вера покачала головой. — Просто запомнила. Расскажите ещё.

Но рассказывать было почти нечего. Последние годы Семён жил на улице — зимовал в коллекторах, летом ночевал в парках. Иногда звонил Елене — с чужих номеров, раз в несколько месяцев. Говорил, что у него всё хорошо. Просил не волноваться. А три недели назад позвонил в последний раз. Сказал: «Лена, если со мной что-то случится — не верь тому, что скажут. Ищи правду. Она на старом месте».

— И всё?

— Всё. Больше я его не слышала. А через неделю — полиция. «Ваш брат убит при задержании. Он подозревался в убийстве бизнесмена Воронова». Я не поверила. Я до сих пор не верю.

Елена протянула Вере телефон — старый, потёртый «Самсунг» с треснутым экраном.

— Здесь его записи. Я посмотрела — там какой-то дневник, видео, заметки. Я не всё поняла. Но там есть такое... такое, что вы должны увидеть.

Вера взяла телефон. Он был лёгкий, почти невесомый. Экран мигнул и загорелся.

— Я посмотрю, — сказала она. — Обещаю.

— И ещё. — Елена полезла в сумку и достала сложенный вчетверо лист бумаги. — Вот. Это он рисовал. Я нашла у него в вещах. Может, пригодится.

Вера развернула лист. На нём был рисунок — неумелый, но старательный: маленький домик на берегу, маяк, деревья. И подпись печатными буквами: «МОЙ ДОМ».

И ниже — ещё одна надпись, помельче: «Здесь я родился заново».

— Спасибо, — сказала Вера. — Это важно.

Она сложила рисунок и убрала в папку. Елена смотрела на неё с надеждой — той самой, робкой, детской, которая так редко оправдывается.

— Вы найдёте правду? — спросила она.

— Я постараюсь.

— Этого достаточно. — Елена встала. — Я пойду. Мне ещё в морг — нужно забрать тело. Спасибо вам. Правда, спасибо.

Она ушла — прямая, с достоинством, не оглядываясь. А Вера осталась сидеть в пустом зале, сжимая в руке телефон мертвеца.

Дело, которого нет. Мёртвый подзащитный. Вдова, которая не скорбит. Прокурор, который угрожает. Сестра, которая верит. И телефон — старый, потёртый, с треснутым экраном, в котором, возможно, спрятана правда.

Она включила телефон. На экране высветилась галерея. Десятки фотографий, заметок, и один видеофайл — последний, датированный днём смерти Семёна Горелова.

Вера нажала «воспроизвести».

И услышала голос мёртвого человека.

Глава 3. Исповедь под землёй.

Ночь опустилась на город, как медленное, неотвратимое наводнение. Сначала — сумерки, серые и промозглые. Потом — темнота, густая, почти осязаемая, какая бывает только в октябре, когда небо затянуто тучами, а фонари горят тускло и словно нехотя.

Вера сидела на кухне. Четвёртый час ночи. Сна не было ни в одном глазу.

Телефон Крота лежал перед ней на столе — старый, потёртый «Самсунг» с треснутым экраном, который она покрутила в руках, разглядывая так и сяк. Аккумулятор держал еле-еле — тридцать два процента, и зарядка шла медленно, через старый провод, который Вера нашла в ящике с хламом. Пришлось подпереть штекер книжкой, чтобы контакт не отходил. Телефон, как и его хозяин, не хотел сдаваться просто так.

Вера сделала глоток чая. Чай был уже холодный — она заварила его час назад и забыла. На столе лежали материалы дела — тонкая папка, которую ей выдали в адвокатской палате. Слишком тонкая для дела об убийстве. Обычно такие дела — тома, подшивки, сотни страниц протоколов, экспертиз, допросов. А здесь — тридцать две страницы. Тридцать две страницы на убийство человека.

Она уже прочитала их все. Дважды.

Показания соседей — трое свидетелей, которые якобы видели, как «подозрительный мужчина без определённого места жительства» выбегал из дома Воронова около полуночи. Вера мысленно отметила: «якобы». Соседи — пожилая пара из коттеджа напротив и их взрослый сын, гостивший у родителей. Все трое дали практически идентичные показания. Словно сговорились. Или им помогли.

Опись изъятого: золотые запонки, часы «Патек Филип», наличные — около пяти тысяч долларов. Все это нашли в рюкзаке Горелова при задержании. И ни слова о флешке. Ни слова о чёрном пакете, который Крот, если верить его предсмертной записи, должен был забрать из сейфа.

Протокол задержания: подозреваемый оказал сопротивление, напал на сотрудника полиции, был ранен из табельного оружия, скончался до прибытия скорой помощи. Всё чисто, всё по протоколу. Подписи, печати, номера жетонов.

Вера перечитала этот абзац трижды. Сопротивление. Нападение. Ранение. Смерть. Четыре слова, за которыми — жизнь человека. Вернее, смерть.

Она знала эту формулу. Знал её любой, кто работал в системе. «Оказал сопротивление при задержании» — стандартная формулировка, которая покрывает всё: от случайного выстрела до откровенной казни. Полицейский — он же на службе, он же при исполнении. Он всегда прав. Особенно если убитый — бомж.

Она отложила папку и потёрла глаза. Усталость наваливалась свинцовой тяжестью, но останавливаться было нельзя. Где-то глубоко внутри уже зудело то самое чувство — предчувствие большой и опасной правды, которое она помнила со времён работы следователем. Оно начиналось всегда одинаково: с мелких нестыковок, с деталей, которые не складывались, с вопросов, на которые не было ответов.

Почему опись изъятого такая короткая?

Почему не проверили сейф до конца?

Почему соседи дали идентичные показания слово в слово, включая одинаковые обороты речи?

И главное — почему дело закрыли так быстро? Убийство известного бизнесмена — это вам не кража кежучи из супермаркета. Такие дела расследуют месяцами. А здесь — три дня, и готово. Подозреваемый найден, убит, дело в архиве.

Она взяла телефон Крота. Экран мигнул, запрашивая пароль.

— Чёрт, — прошептала Вера.

Пароль. Вот чего она не учла. Телефон заблокирован, а сестра не знала пароля. Или забыла сказать. Она перевернула телефон, осмотрела заднюю крышку — нет ли где наклейки с паролем? Глупо, конечно. Но люди часто записывают пароли на бумажках и прячут под чехол.

Ничего.

Она попробовала стандартные комбинации. 0000. 1234. 1111. Неправильно. Она ввела год рождения Крота, который нашла в материалах дела — 1978. Неправильно. Имя сестры в цифровом коде? Она не знала, как зовут Елену полностью. Попробовала «Лена» — 4626. Мимо.

Телефон показал предупреждение: осталось три попытки.

Вера отложила его в сторону, чтобы не заблокировать окончательно. Встала, прошлась по кухне. Чайник капнул на пол — она не заметила. Мысли крутились вокруг пароля. Что мог выбрать Крот? Бездомный, бывший программист, человек, который ушёл из системы, но сохранил привычку к цифровым замкам. Что для него было важно?

«Родился заново».

Эта фраза из дневника. Из рисунка, который дала Елена. Из метафоры, которую он повторял снова и снова.

Она взяла рисунок, который ей отдала Елена — домик у моря, маяк, деревья. И подпись печатными буквами: «МОЙ ДОМ».

Вера перевернула лист. На обороте — ничего. Поднесла к лампе — может, водяные знаки? Ничего.

И тут её осенило.

Она снова взяла телефон. Ввела: 0000. Слишком просто. 1111. Тоже. Она задумалась и набрала дату — первое января. 0101. Неправильно.

Осталось две попытки.

Что такое «родился заново»? Когда человек умирает для старой жизни и начинает новую? Должна быть дата. День, когда он ушёл из дома, уволился с работы, бросил всё. Но этой даты Вера не знала.

Она открыла материалы дела. Так, что тут у нас? Биография Горелова Семёна Ильича. Родился в 1978 году в городе Энске. Образование высшее — Московский институт электронной техники. Работал в компании «Киберком» с 2005 по 2015 год. Уволен по собственному желанию.

2015 год. Он ушёл из компании в 2015-м. Это могло быть началом его «новой жизни». Но точной даты в деле не было.

Вера полезла в интернет. «Киберком», 2015 год, увольнения. Поисковик выдал несколько ссылок — в основном новости о реорганизации компании. А потом — короткую заметку в деловом издании: «"Киберком" объявляет о смене руководства. 15 марта 2015 года пост генерального директора покидает...»

15 марта.

Она схватила телефон. 1503. Неправильно. 0315. Неправильно.

Осталась одна попытка. Дальше — блокировка. И все данные, весь дневник, всё видео — станут недоступны.

Вера закрыла глаза. Дыши, сказала она себе. Дыши и думай. Ты — он. Ты — бывший программист, который ушёл из компании, из дома, из жизни. Ты хочешь переродиться. Какой пароль ты выберешь?

Не дату. Даты — это прошлое. А он хотел будущего. Он хотел домой. Он рисовал дом. Он писал про дом.

Дом.

Она открыла рисунок. «МОЙ ДОМ». И вторая надпись, помельче — «Здесь я родился заново».

Дом. Home.

Вера посмотрела на клавиатуру телефона. Цифры. Не буквы — цифры. Как зашифровать слово «дом» в цифрах? Старая система T9, где каждой букве соответствует цифра. Д — 3. О — 6. М — 5. 365.

Но пароль — четыре цифры. Она задумалась. Может, он добавил что-то ещё? ДОМ — три буквы. ДОМА — четыре. Д — 3, О — 6, М — 5, А — 2.

3652.

Или, может, по-английски? HOME — 4-6-6-3. 4663.

Осталась одна попытка. Только одна.

Вера вдохнула и ввела: 4663.

Телефон дрогнул в руке. Экран мигнул.

И разблокировался.

— Господи, — выдохнула она. — Получилось. Получилось!

На несколько секунд она замерла, просто глядя на открывшийся рабочий стол. Обычный андроид, старая версия. Минимум приложений: галерея, заметки, диктофон, камера. Заставка — стандартная, сине-фиолетовая абстракция, которую, кажется, ставили на все бюджетные телефоны в 2016 году.

Крот не менял заставку. Не скачивал приложения. Не наводил порядок. Телефон для него был не украшением — инструментом. Дневником. Исповедальней.

Вера открыла галерею. Десятки фотографий: городские пейзажи, теплотрассы, заброшенные здания, стены с граффити. И много, очень много фотографий одного и того же места — заброшенного завода с высокой трубой. Она пролистала их быстро, отмечая детали. Завод. Пустые цеха. Ржавые станки. Стена с надписью: «Здесь я родился заново».

Вот оно что. Не метафора. Реальное место.

Она открыла заметки. Обрывки мыслей, стихи, списки продуктов, координаты. В основном — короткие, рваные фразы, записанные явно на холоде, дрожащими пальцами. «Купить хлеб. Позвонить Лене. Заплатить за ночлег». И среди всего этого — выделенная жирным шрифтом запись: «ОНИ СЛЕДЯТ. НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ».

Кому — «они»? Полиции? Заказчикам? Тем, кто нанял его для кражи?

Она пролистнула дальше. Список имён — несколько фамилий, в основном незнакомых. И одно — подчёркнутое дважды: «КОВАЛЁВ». Денис Ковалёв — связной из мэрии, о котором Крот говорил в своей предсмертной записи. Тот самый, который на следующий день после разговора с Верой «упал с лестницы».

Внутри у неё всё похолодело. Ковалёв был уже не просто именем. Он был покойником номер два. Вторым человеком, который умер после того, как прикоснулся к этому делу.

Она вернулась в галерею и нашла то, что искала — видеофайл. Последний. Датированный днём смерти Крота. Четвёртое октября, 23:47 — примерно за час до предполагаемого убийства Воронова.

Палец завис над кнопкой воспроизведения.

Вера понимала: то, что она сейчас увидит, может всё изменить. Может сделать это дело из формальности — в реальное расследование. Из галочки — в бомбу.

Она нажала «play».

Экран показал темноту. Почти полную — только где-то в углу дрожал слабый источник света, может быть, фонарик или экран другого телефона. Слышался гул — низкий, монотонный, явно подземный. Гул теплотрассы или коллектора.

Человек на видео сидел, привалившись спиной к бетонной стене. Лицо появлялось и исчезало в дрожащем свете — то проявлялось резко, как на допросе, то уходило в тень, превращаясь в смазанный силуэт. Крот. Семён Горелов. Человек без определённого места жительства. Обвиняемый в убийстве. Покойник.

Он был не брит — седая щетина покрывала впалые щёки. Глаза — воспалённые, красные. Губы обветрены, в трещинах. Но говорил он чётко, без запинок — с той особой ясностью, которая приходит к людям, когда они знают, что это их последние слова.

— Меня зовут Семён Ильич Горелов. Я записываю это видео, потому что... потому что, кажется, я не доживу до утра.

Он замолчал, облизал губы. Посмотрел куда-то в сторону — словно ожидал, что кто-то войдёт.

— Если вы это смотрите — значит, меня уже нет. Значит, они меня нашли. Значит, всё кончено. Но я хочу, чтобы вы знали правду. Я не убивал.

Пауза. Он закашлялся — сухо, надсадно.

— Меня наняли. Человек из мэрии — его зовут Денис Ковалёв. Он вышел на меня через общих знакомых, сказал, что есть работа. Чистая работа. Никакого криминала — просто забрать одну вещь из дома бизнесмена Воронова. Маленький чёрный пакет. Он сказал, что это документы, которые Воронов хранит незаконно. Что это, мол, для журналистского расследования. Что я буду помогать правде.

Крот усмехнулся — криво, горько.

— Правда. Как будто я не знаю, что правда никому не нужна. Но деньги были хорошие. Очень хорошие. Пятьдесят тысяч рублей. Я подумал — может, это шанс. Может, наконец-то куплю билет. Уеду отсюда. Домой.

Он снова замолчал. Провёл рукой по лицу.

— Я пришёл в дом Воронова в полночь. Заказчик сказал, что сигнализация будет отключена, дверь чёрного хода открыта. И это было правдой — сигнализация не работала, дверь была не заперта. Я вошёл. Прошёл через кухню. И тут... — Он запнулся. — Тут я увидел его. Воронова. Он лежал на полу в гостиной. В луже крови. Мёртвый.

Вера почувствовала, как волосы зашевелились на затылке. Она подалась вперёд, вглядываясь в дрожащий экран.

— Понимаете? — голос Крота сорвался. — Он уже был мёртв. Уже. Кто-то убил его до меня. Я не знаю, кто. Я не знаю, почему. Я просто стоял и смотрел на него. На этого человека, которого я никогда не знал. Который был живым — и вдруг стал мёртвым.

Он замолчал. Слышно было только дыхание — частое, сбивчивое.

— Я должен был бежать. Должен был. Но я вспомнил про сейф. Про пакет. Ковалёв сказал, что это очень важно — важнее всего. Что если я не принесу пакет, денег не будет. А мне нужны были деньги. Господи, как мне нужны были деньги... Я пошёл в кабинет. Сейф был открыт. Я взял пакет. И тут услышал шум — кто-то входил в дом. Я выбежал через чёрный ход. Меня, наверное, видели. Но я не убивал. Клянусь. Я не убивал.

Он поднёс телефон ближе к лицу. Теперь Вера видела каждую морщину, каждую пору.

— Самое страшное — не это. Самое страшное — то, что было в пакете. Я открыл его потом, в подвале. Там была флешка. И когда я посмотрел, что на ней... — Он покачал головой. — Я понял, что меня подставили. Это не документы. Это компромат. На очень серьёзных людей. На прокурора Красовского. На нескольких чиновников. На самого Воронова. Там схемы откатов, взятки, незаконные сделки. Воронов, оказывается, собирался всё это слить. Хотел сдать подельников. И за это его убрали. А меня сделали козлом отпущения.

Он замолчал. Где-то вдалеке послышался звук — глухой металлический стук. Эхо шагов? Крот обернулся, вглядываясь в темноту.

— Я спрятал флешку, — зашептал он. — В тайнике. Там, где родился заново. Вы знаете это место. Вы найдёте. Там, под стеной с надписью, в щели между плитами. Я заклеил её скотчем, чтобы не было видно. Если вы это смотрите — найдите флешку. Там правда. Там всё.

Снова шум — уже ближе. Крот вздрогнул. Лицо его исказилось страхом.

— Мне надо идти. Они, кажется, нашли меня. Если я не выйду на связь завтра — значит, всё. Прощайте. И простите меня. Я просто хотел домой.

Он потянулся к экрану, и изображение погасло. Последний кадр — его глаза, полные ужаса. Не злости. Не агрессии. Просто животного, невыносимого ужаса.

Конец записи.

Вера сидела неподвижно. В комнате было тихо — только холодильник гудел на кухне, да ветер шуршал сухими листьями за окном. Четвёртый час утра. Город спал. Где-то далеко, наверное, пела пьяная компания, возвращаясь из бара. Где-то, возможно, так же не спала Елена Горелова, думая о брате. А Вера сидела и смотрела в погасший экран, переваривая услышанное.

Итак.

Крот не убивал. Он вошёл в дом, когда Воронов был уже мёртв. Его наняли — специально, целенаправленно. Чтобы сделать крайним. Чтобы у полиции был готовый подозреваемый. Чтобы закрыть дело в три дня и забыть.

Но кто убил? Заказчик Ковалёва? Сам Ковалёв? Или кто-то выше — тот, на кого работал Ковалёв?

Флешка. Там компромат на Красовского. Неудивительно, что прокурор так старательно намекал ей на бессмысленность расследования. Неудивительно, что дело закрыли с такой скоростью. Неудивительно, что Ковалёв мёртв.

И флешка всё ещё там. В тайнике. На заброшенном заводе. Под стеной с надписью «Здесь я родился заново».

Вера встала. Подошла к окну. За окном — ночь, октябрь, пустой двор. Где-то далеко, на горизонте, мигала красная лампочка на вышке сотовой связи. Ритмично, как сердце. Как доказательство того, что мир ещё жив.

Что ей делать?

Вариант первый — забыть всё, что она увидела. Подписать бумаги о посмертной реабилитации, получить свой копеечный гонорар и вернуться к делам о краже шоколадок. Формальность соблюдена, система довольна, Вера в безопасности.

Вариант второй — найти флешку. Поднять компромат. Взорвать это дело изнутри.

Вариант первый был разумным.

Вариант второй был смертельно опасным.

Вера Аверина не была героиней. Она была уставшей женщиной тридцати пяти лет, с потухшими глазами и привычкой пить вино по вечерам. У неё не было союзников. Не было ресурсов. Не было ничего, кроме старой папки с материалами дела и телефона мёртвого человека.

Но где-то там, на заброшенном заводе, под бетонной плитой, лежала флешка. Флешка, которая могла изменить всё. Флешка, за которую уже убили двоих.

И ещё — где-то там, в этом же городе, лежала в больнице мать Паши Сотникова. Женщина, которая никогда не пробовала чёрной икры. Женщина, которую сын хотел порадовать — глупо, нелепо, отчаянно. И Вера вдруг подумала: а ведь Крот тоже хотел просто домой. Просто купить билет. Просто начать новую жизнь. И ему не дали.

Скольким ещё не дадут?

Она закрыла глаза. А когда открыла — решение было принято. Давно. Ещё до того, как она нажала кнопку воспроизведения. Ещё до того, как она услышала голос мёртвого человека. Может быть, даже до того, как она купила эту дурацкую банку икры в «Пятёрочке».

Она не могла остановиться. Не сейчас.

Вера взяла телефон, набрала номер.

— Алло? — сонный голос в трубке. — Вы знаете, который час?

— Князев, — сказала она. — Ты как-то говорил, что у тебя есть знакомый в службе безопасности «Киберкома». Мне нужна информация.

— Вера, четыре утра.

— Я знаю. Информация нужна срочно.

Пауза. Князев вздохнул.

— Что именно?

— Мне нужно знать, почему Семён Горелов уволился из компании в марте 2015 года. Вся подноготная. Все слухи. Всё, что известно. И ещё — что связывало «Киберком» с Георгием Вороновым.

— Это не телефонный разговор.

— Завтра. Кофе. В семь утра. У «Сударя».

— Ты с ума сошла.

— Возможно, — сказала Вера. — Но ты ведь всегда говорил, что я сумасшедшая. Пора соответствовать репутации.

Она сбросила звонок и снова посмотрела на телефон Крота. Экран погас, экономя заряд. Она коснулась его пальцем — и он загорелся снова. На заставке — стандартная абстракция. На рабочем столе — иконка галереи, где лежит видео с последними словами мёртвого человека. Иконка заметок, где написано «ОНИ СЛЕДЯТ». Иконка карт, где отмечено место с надписью «Здесь я родился заново».

Вера открыла карты. Увеличила масштаб. Заброшенный завод на окраине города. Двадцать минут на такси. Можно успеть до рассвета.

Она надела куртку, сунула телефон Крота в карман и вышла в ночь.