Я, кот и валерьянка

— А сколько их у тебя? — спросила я. Голос не дрогнул, за что я очень гордилась собой.

— Триста сорок две, — сказал Сергей. — И это только те, что на полках. Ещё пятьдесят в коробках, ждут своего часа.

— Триста сорок две, — повторила я.

— Ну да. Я считаю, у каждого должно быть что-то, что делает его счастливым. Кто-то в футбол играет, кто-то вышивает, а я собираю фигурки. Это моя отдушина.

Я подумала о своём коте Зосе. О том, как он вчера катался по полу под валерьянкой и надевал колбасу на лапу. «Отдушина», — подумала я. — «У каждого своя отдушина. У кого-то кот-наркоман, у кого-то триста сорок две аниме-девочки».

— А кредитки? — спросила я, потому что, если честно, Лариса говорила про три кредитки.

Сергей впервые за весь вечер покраснел.

— Ну, — сказал он. — Одна для жизни. Вторая для фигурок. Третья — запасная, для редких экземпляров. Я аккуратно ими пользуюсь, плачу вовремя.

— А квартира? — спросила я.

— Снимаю. Но большую, чтобы было место для коллекции.

Я сидела и смотрела на него. Сорокалетний мужчина. Сантехник. Три кредитки. Триста сорок две фигурки. Снимает квартиру. Говорит о возвращении покоя.

И знаешь, что самое страшное? Он был милый и честный. Он не пытался меня сломать, не требовал поддержки и понимания, не говорил, что его решения не обсуждаются. Он просто сидел, пил кофе, ел пирожное и показывал мне своих аниме-девочек.

— А женщина? — спросила я. —Ты разведён. Почему?

Сергей вздохнул.

— Она не поняла мое хобби, — сказал он. —Сказала, что я инфантильный, что деньги лучше тратить на квартиру. Что фигурки — это для подростков. А я так не считаю.

— И что? — спросила я.

— А ничего. Развелись. Она вышла замуж за продавца в магазине бытовой техники. Говорит, он взрослый. А я, говорит, нет.

— Ты считаешь себя взрослым?

— Я чиню унитазы, — сказал Сергей. — Я плачу налоги, вовремя плачу по кредитам. Я не пью, не курю, не колочусь. У меня есть коллекция, которая меня радует. Это недостаточно взрослый набор для тебя?

Я задумалась. Честно задумалась. Потому что вопрос Сергея был не глупым, он был очень правильным.

Взрослый — это кто? Антон, который хочет, чтобы его решения не обсуждались? Программист Ларисы, который не помнит, сколько лет его детям? Петрович, который не умеет пользоваться Экселем? Или Сергей с его фигурками, который каждую субботу ездит на рынок за новым экспонатом?

— Не знаю, — сказала я честно. — Я сама ещё не поняла, что значит быть взрослой.

Сергей улыбнулся.

— А давай не будем спешить? — предложил он. — Давай просто встречаться. Я буду чинить твои трубы, если что. Ты будешь рассказывать про свои финансы. А вечерами я буду пылить фигурки, а ты — гладить своего кота.

— У меня кот-наркоман, — сказала я.

— У меня коллекционерский невроз, — сказал Сергей. — Мы друг друга стоим.

Я громко засмеялась, так, что официантка обернулась. И подумала: а ведь Лариса была права и неправа одновременно. Потому что Сергей — не мужчина мечты. У него три кредитки, снимает квартиру и женится на пластиковых девочках. Но он не ломает и не требует. Он просто есть.

Когда я вернулась домой, Зося сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Взгляд осмысленный, грустный, похмельный.

— Ну что, Зося, — сказала я, скидывая пальто. — Нашла я тебе кандидата. Сергей, сантехник. Три кредитки. Триста сорок две аниме-фигурки. Говорит, что возвращает людям покой и что мы друг друга стоим.

Зося повернул голову, посмотрел на меня и широко и с хрустом зевнул. Как будто хотел сказать: «Кира, ты издеваешься? Ты начальник финансового отдела. У тебя кот с характером серийного убийцы. И ты хочешь связаться с мужиком, у которого триста сорок две пластиковые бабы на полках?»

— А ты что предлагаешь? — спросила я.

Зося спрыгнул с подоконника, подошёл к миске, посмотрел на меня, потом на пустую миску, потом снова на меня.

— Голодный? — спросила я.

Зося кивнул. Я клянусь, он кивнул. Или мне показалось. После вчерашнего я уже ничего не исключаю. Я насыпала ему корма. Он поел. Потом подошёл ко мне, потёрся о ногу и лёг на мои тапки.

— Вот, — сказала я. — Ты, я и Сергей-сантехник. Как тебе такой треугольник?

Зося закрыл глаза, ничего не сказал, но я поняла. Треугольник, где все лишние. Потому что в этом треугольнике только двое — я и кот, а остальные — декорации или фигурки. Триста сорок две штуки. Я взяла телефон и написала Ларисе: «Сантехник странный, но приятный. Посмотрим».

Лариса ответила через минуту: «Не выёбывайся».

Я не стала спорить, просто погладила Зосю по голове и подумала: «Ничего. Ничего, Зося. Прорвёмся. С тобой или без них. С фигурками или без. Но прорвёмся». Зося чихнул. Согласился.

Глава 3. «Доза №3. Мамин визит: война с валерьянкой и союзами».

Мама приехала в субботу утром.

Я узнала об этом за пятнадцать минут до её прибытия, потому что мама не предупреждает. Мама считает, что предупреждение — это слабость. Настоящая женщина должна нагрянуть внезапно, чтобы застать врасплох все те ужасы, которые ты скрываешь: грязную посуду, немытого кота. И, конечно, отсутствие внуков.

Звонок в дверь раздался ровно в десять. Я была в халате, с немытой головой и Зосей на коленях. Кот после вчерашней дозы валерьянки пребывал в состоянии философа-стоика: он смотрел в одну точку и перебирал лапами, будто считал невидимые деньги.

— Открывай, — сказала мама в домофон голосом, не терпящим возражений.

Я открыла. Мама влетела в квартиру как ураган, который при этом считает себя благодатным дождём. В одной руке — сумка с продуктами (котлеты, соленья, варенье «на случай ядерной войны»). В другой — пакет с чистыми полотенцами («у тебя свои, наверное, уже воняют»).

— Кира, — сказала мама, скидывая обувь прямо в прихожей, — ты похудела? Или это просто свет такой неудачный?

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, дочка. — Она чмокнула меня в щёку и сразу переключилась на Зосю. Кот сидел на диване с таким видом, будто его назначили председателем суда, а подсудимая только что вошла.

— А этот что сидит? — спросила мама. — Животное, которое не здоровается, - не воспитанное.

— Он кот, мама.

— И что? Собаки вон здороваются. Лапу дают. А этот — нахал.

Зося прищурился. Мама прищурилась в ответ. Между ними пробежала та молния, которая возникает, когда два хищника оценивают друг друга перед схваткой. Мама была крупнее. Зося — наглее. Счёт пока равный.

— Пойду котлеты пожарю, — объявила мама и двинулась на кухню.

Я пошла за ней, потому что оставлять маму одну на кухне — это как оставлять ребёнка в магазине игрушек, только последствия хуже. Она могла переложить мои кастрюли, помыть полы, выбросить то, что «жалко смотреть», и переставить банки так, что потом я три месяца не могла найти соль.

Первым делом мама открыла холодильник.

— А где котлеты? — спросила она.

— Я не готовлю котлеты, мама. Я работаю.

— Работа — это не жизнь. Жизнь — это еда и семья. — Она вытащила из своей сумки свёрток с фаршем. — Смотри, какой фарш! Сама крутила!.. Мясник сказал — лучший, а ты, я смотрю, вообще не ешь: одна колбаса в холодильнике и полбанки сметаны. Это что, питание начальника финансового отдела?

— Это питание человека, который забыл купить продукты.

— Забыла она. — Мама вздохнула. — В твоём возрасте, Кира, надо не забывать, а думать. О будущем, детях, муже. А ты о чём думаешь? О своих отчётах.

Я промолчала. Потому что спорить с мамой — это как доказывать коту, что валерьянка вредна: бесполезно и унизительно.

Пока мама жарила котлеты, она успела сделать три замечания: первое — что у меня на окнах пыль («ты что, её коллекционируешь?»), второе — что Зося сидит на том месте, где должны сидеть дети («только коту и радость, а должна бы внуки были радовать»), и третье — что я слишком много работаю («деньги не главное, Кира, ты что, не понимаешь?»).

— Мама, — сказала я, — деньги — это главное, когда их нет. У меня они слава Богу есть. Всё остальное — потом.

— Всё остальное! — Мама перевернула котлету с таким драматизмом, будто это был не фарш, а судьба человечества. — А тебе не кажется, что потом может не наступить?

— Кажется, но мне и сейчас неплохо.

Мама замолчала. Это было опасное молчание. Я уже знала — сейчас она сменит тактику, вместо лобовой атаки перейдёт к партизанским действиям. Так и случилось.

— Кира, — сказала мама, выключая плиту, — у тебя есть валерьянка?

Я замерла.

— Зачем?

— У меня нервы от твоей жизни.

— Мама, ты всегда говоришь, что у тебя нервы от моей жизни.

— Потому что ты даёшь поводы. — Она открыла ящик стола, потом другой. — Где у тебя аптечка?

— В ванной, под раковиной.

Мама ушла в ванную. Я осталась на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем. Зося спрыгнул с дивана и тихонько прошмыгнул следом. Я не успела его остановить — и сейчас поняла: это конец.

Из ванной раздался звук, похожий на боевой кошачий клич. Мама вышла с пузырьком валерьянки в одной руке и смятой коробкой цитрамона в другой.

— Кира Валерьевна, — сказала она ледяным голосом, в котором не было ничего маминого. Только приговор. — Что это?

— Валерьянка, — сказала я.

— Для кого?

— Для кота.

Мама посмотрела на меня. Потом на пузырёк. Потом на Зосю, который сидел у порога ванной и смотрел на пузырёк с таким вожделением, будто это была не настойка, а билет в рай.

— Кира, — сказала мама, — кота кастрировать надо, а не валерьянкой травить.

— Он на валерьянку нормально реагирует, — соврала я. — Успокаивается.

— Я вижу, как он успокаивается. — Мама ткнула пальцем в сторону Зоси. — Он смотрит на пузырёк, как алкаш на ларёк. Это не нормально.

Зося медленно перевёл взгляд с пузырька на маму и зевнул. Широко, с хрустом, демонстрируя все свои зубы. Мама не отступила.

— Значит так, — сказала она. — Валерьянку я забираю. Кота — на операцию запишу. А тебе, Кира, — она сделала паузу, — тебе нужен настоящий мужик, который не будет сидеть на диване и ждать своей дозы.

— Мама, это кот.

— Я и про кота, и про тебя, — отрезала мама. — Смотритесь вы одинаково: оба зависимые, без семьи. Оба сидите и ждёте, пока кто-то капнет.

Я не выдержала. Не потому, что мама была не права. А потому, что в её словах была доля правды, которую я не хотела признавать. Зося без валерьянки — это я без надежды. Сидим, смотрим, ждём.

— Мама, — сказала я. — Валерьянку не отдам. Кота кастрировать не дам. А мужика… — я вздохнула, — мужика найду. Когда ни будь.

— Найдёшь, — мама покачала головой, — ты сначала себя найди, а потом мужика.

Она убрала пузырёк в карман своего халата — она приехала в халате? Нет привезла с собой. Это мамин стиль — на всякий случай, чтобы быть готовой к ночлегу, если я «совсем пропадаю».

— Я себя нашла, — сказала я. — Я начальник финансового отдела. У меня есть кот., квартира, машина.

— А ночью? — спросила мама. — Кто с тобой ночью?

— Кот.

Мама посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. В котором было всё: и любовь, и разочарование, и тоска по внукам, и усталость от того, что я никак не стану такой, как она хочет.

— Упрямая, — сказала мама. — Вся в отца. Он тоже думал, что он умнее всех. А помер один.

— Мама.

— Что мама? Правду говорю. Неприятную, но правду. Ты думаешь, работа — это жизнь. Нет, Кира. Работа — это способ не думать о жизни.

Мама ушла на кухню доставать из сумки соленья. Я стояла в коридоре, гладила Зосю, который тёрся о мои ноги, и думала: а ведь мама права в каждом слове. Но если я это признаю — то что? Я побегу рожать от первого встречного? Накапаю себе валерьянки и успокоюсь? Нет.

Я не мама. Мама родила меня в двадцать три, потому что «так надо». Вышла замуж за папу, потому что «пора». Жила с ним двадцать лет, потому что «куда ж я денусь». А потом он умер, и мама осталась одна — с котлетами, соленьями и привычкой командовать моей жизнью, потому что в своей жизни командовать уже некем.

— Мам, — сказала я, заходя на кухню. — Валерьянка остаётся.

Мама не обернулась.

— Знаю. Ты упрямая. Я уже поняла.

— И кот не кастрируется.

— Твой кот — твои проблемы.

— И мужика я найду. Когда буду готова, а не когда ты скажешь.

Мама повернулась, посмотрела на меня. В уголках её глаз блестело что-то влажное.

— Ты вся в меня, — сказала она. — Я тоже так говорила своей маме, твоей бабушке. А потом поняла: время есть, а выбора нет.

— Есть, мама. Всегда есть выбор.

— Выбор, — мама усмехнулась. — Это когда между двумя слитками золота выбираешь. А у тебя между кем выбор? Между котом и валерьянкой?

— Пока да, — сказала я. — Но это мой выбор.

Мама помолчала, потом вытащила пузырёк валерьянки из кармана халата и поставила на стол.

— Держи, — сказала она. — Только не пои кота, а то он у тебя совсем с катушек съедет.

— Не буду, — пообещала я. И соврала.

Мама ушла через два часа. Нажарила котлет, помыла посуду, переставила банки в шкафу так, что я теперь не найду гречку до следующей уборки. На прощание сказала: «Звони чаще, а то я сама звонить буду — чего ты не любишь».

Я закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Зося сидел на полу и смотрел на пузырёк валерьянки на столе. Потом перевёл взгляд на меня.

— Знаешь, Зося, — сказала я. — Моя мама считает, что мы с тобой одинаковые: оба зависимые и без семьи.

Зося моргнул.

— Она не права, — сказала я. — Потому что у нас есть семья: ты и я. Это уже семья, просто без котлет.

Зося подошёл к столу, сел под пузырьком. Посмотрел на меня. В его взгляде не было мольбы, было что-то другое. Мне показалось, что понимание.

— Не дам я тебе валерьянку, — сказала я. — Мама правду сказала, хватит наркоманить.

Зося вздохнул, так тяжело, как только может вздыхать чёрный кот, чью мечту разбили на глазах.

— А вместо валерьянки, — сказала я, — давай котлету. Мама жарила, для внуков которых нет. Значит, достанется нам.

Зося чихнул. Согласился.

Я достала из холодильника тарелку с котлетами. Села на пол. Отломила кусочек и протянула коту. Он осторожно взял, брезгливо, с видом монарха, которому подали не тот сорт мяса. Но взял.

— Вот, — сказала я. — Мы с тобой ещё повоюем и с мамой, и с мужиками, и с валерьянкой. Но повоюем.

Зося жевал котлету, зажмурившись от удовольствия. И я подумала: а ведь иногда счастье — это не валерьянка. Иногда это когда мама нажарила котлет, кот не сдох от передозировки, а ты сидишь на полу и понимаешь, что твоя семья — это не штамп в паспорте. Это тот, кто ест с тобой с одной тарелки. Даже если он — это чёрный, наглый кот и требует валерьянку каждую ночь.

Мама сказала: «Время есть, а выбора нет». А я думаю: выбор всегда есть. Я выбираю кота и котлеты. И наверно надежду. А валерьянку — потом. Или не потом. Но котлеты — точно.

Глава 4. «Доза №4. О том, как мужик в свитере с оленями научил меня жизни».

Это случилось во вторник.

Я сидела в своём кабинете и смотрела на экран. На нем не было отчёта или таблицы. Это был пустой экран, потому что мысли мои витали где-то далеко. Свидание с Сергеем-сантехником, его фигурки, три кредитки, его «мы друг друга стоим». Всё это крутилось в голове, как плохо записанная пластинка.

Плюс мама. Плюс кот, который смотрел на холодильник. Плюс НДС, который никак не сходился.

— Кира Валерьевна, — раздалось за дверью голос Петровича. Обычный, деловой, чуть навязчивый.

— Да, Петрович, заходи.

Он зашёл не как обычно бумажками или отчётом, а с двумя кружками кофе. Одну поставил на мой стол, вторую оставил себе. Я заметила — кружки были разные. Моя — с надписью «Босс». Его — с надписью «Просто Петрович». Он сам их, что ли, подписал маркером? В прошлом году на корпоративе он подарил всем кружки с именами. Мою сделал с ошибкой: «Кира Валерьевна» без мягкого знака. Я сказала: «Петрович, где мягкий знак?» Он ответил: «А вы и без него, и с ним твёрдая». Я тогда не поняла, комплимент это или оскорбление. Да я до сих пор не решила для себя это вопрос.

— Это вам, — сказал он. — Без сахара. Вы же любите без сахара?

— Спасибо, Петрович, — сказала я. — Но в связи с чем такая забота? Отчёт опять не сделал?

— Отчёт сделал, — сказал он. — Даже проверил три раза. Это новая тема.

Я подняла голову. Петрович стоял у стола, мял в руках свою кружку, и выглядел он… иначе. Не как вечный «кофе-пьющий дебил», а как человек, который собирается что-то сказать, но не знает, с чего начать.

— Садись, — сказала я. — Что случилось?

Он сел, но не на стул для посетителей, а на тот, что ближе. Потом взял паузу. Я бы назвала ее театрально выдержанной. Как говорил Уильям Сомерсет Моэм в своей книге «Театр»: «Никогда не делай паузу без нужды. А уж если взяла паузу, то тяни её сколько сможешь!». И Петрович тянул так долго как мог, что у меня даже закралась мысль прервать этот монолог без слов аплодисментами и криками «Верю и Браво». Но в этом самый момент Петрович выдохнул фразу:

— Меня увольняют, Кира Валерьевна.

Я замерла.

— В смысле?

— В прямом. Новый управляющий сказал: «Петрович, вы хороший человек, но для современных реалий уже не подходите». Предложили расчёт и две недели на сборы.

— Филипп Сергеевич? — переспросила я.

— Он самый, — вздохнул Петрович. — Сказал, что мне пора на пенсию. Молодёжь мол быстрее работает, а я тормоз. Но мне осталось до пенсии еще пара лет, кому я сейчас нужен, меня никто не возьмет на работу.

Я молчала. Потому что, если честно, я сама иногда так думала. Петрович — медленный. Петрович — с его вечными «Кира Валерьевна, а можно к вам?». Петрович, который не умеет пользоваться Экселем и прячет отчёты в папку «Новая папка (5)», которая вложена в папку «Новая папка (4)», которая, в свою очередь, находится внутри папки «Новая папка (3)». Я однажды нашла там отчёт за позапрошлый год, он лежал рядом с фотографией его кота в новогоднем колпаке. Кот был пьян. Я не знаю, как это возможно, но факт остаётся фактом.

А однажды Петрович отправил письмо клиенту с темой: «Здравствуйте, уважаемый клиент, направляю вам счёт, а к нему прилагаю нашу любовь и надеюсь на взаимность». Клиент переслал письмо директору. Директор сказал: «Петрович, вы как думаете, мы букеты продаём?» Петрович ответил: «А что, такого я написал?» С тех пор он не пишет письма без моего одобрения.

Но это только мне можно думать про него гадости, а когда про Петровича говорит кто-то другой — особенно Филипп Сергеевич с его дешёвым костюмом и анекдотами про чукчу — это звучит не как правда, а как посягательство на мой отдел и мою власть.— Он не имеет права, — сказала я. — Ты работаешь здесь пятнадцать лет.

— Двадцать, — поправил Петрович. — Двадцать лет, Кира Валерьевна. Я помню, как вас сюда принимали. Вы тогда ещё были молодая, злая и в юбке, которая всем не нравилась.

— А теперь я старая, злая и в брюках.

— Теперь вы начальник, — сказал Петрович. — И хороший начальник, лучше, чем Филипп Сергеевич. У вас хотя бы чувство юмора есть, а у него — только чувство собственной важности.

Я хотела сказать что-то дежурное. «Всё наладится», «мы что-нибудь придумаем», «поговорю с ним». Но Петрович вдруг посмотрел на меня так, что все дежурные фразы застряли в горле.

— Кира Валерьевна, — сказал он. — А вы знаете, почему я кофе пью на совещаниях?

— Чтобы все видели, какой ты занятой?

— Нет, — сказал Петрович. — Чтобы не пить его в одиночестве и не плакать от безысходности в этот момент.

Я отставила кружку.

— Что?

— Не плакать, — повторил он. — Потому что, если я начну думать, я пойму, что дома меня никто не ждёт. Что дочь в Германии и звонит раз в месяц. Что жена ушла три года назад к соседу, который торгует запчастями. Что кот у меня есть, но такой же бесцветно серый как и я, глупый и даже валерьянку не нюхает. И что единственное, ради чего я встаю по утрам — это отчёт, который вы потом будете переделывать за меня.

Я молчала. Петрович — тот самый Петрович, который вечно путал Excel с Word, который чавкал на совещаниях, который прятал ошибки и ходил в свитерах с оленями — сидел передо мной с красными глазами и рассказывал о своей жизни так, будто это был не разговор с начальником, а исповедь в пустом храме.

— Петрович, — сказала я. — Я не знала.

— А кто знал? — он усмехнулся. — Вы думаете, я не понимаю, что я смешной? Я понимаю. Я знаю, что вы называете меня про себя «кофе-пьющий дебил». Я знаю, что отдел продаж ржёт надо мной. Я знаю, что Филипп Сергеевич терпит меня только потому, что я дёшево стою.

— Неправда, — сказала я. — Ты стоишь не дёшево.

— В деньгах? — спросил Петрович. — В деньгах — дёшево. А так — вообще ничего не стою. Я Кира, я пустое место. У меня нет ничего. Только бесцветный кот, который даже на руки не идёт.

Он замолчал и допив кофе, посмотрел на меня.

— А вы чего такая грустная сегодня? — спросил он. — Из-за меня? Не надо. Я привык.

— Не из-за тебя, — сказала я. — Из-за мужиков.

Петрович удивился.

— У вас проблемы с мужиками? Кира Валерьевна, вы красивая, умная. Такие мужиков сами выбирают.

— Выбирают, — сказала я. — Только выбирают неправильно.

И я неожиданно для себя рассказала про Антона, который ищет поддержку и требует, чтобы его решения не обсуждались, про Сергея-сантехника с тремястами фигурок.

Петрович слушал, не перебивая. Не говорил «всё будет хорошо». Просто слушал, как Зося, только без мурчания (хотя это было бы очень странно – мурчащий зам предпенсионного возраста).

— Знаете, Кира Валерьевна, — сказал он, когда я закончила. — А ведь я когда-то был молодым. И красивым, хотя сейчас в это трудно поверить. И девушки меня любили, а я выбрал не ту, которая потом ушла к соседу с запчастями.

— Ты о чём?

— О том, что выбор — это лотерея, — сказал Петрович. — Вы думаете, что у мужчины мечты есть список качеств? Нет. У мужчины мечты есть одно качество — он рядом и не уходит, даже когда вы злая, нет котлет и на вопрос об отпуске вы категорически не согласны друг с другом. Он остаётся. Как ваш кот.

— Ты сравнил мужика с котом, Петрович?

— А чем мужик лучше кота? — спросил Петрович. — Кот — он верный, не требует поддержки, не говорит, что его решения не обсуждаются. И мурлычет, когда вам плохо.

Я засмеялась в первый раз за день.

— Петрович, ты философ.

— Я старый дурак, — сказал Петрович. — Который двадцать лет просидел в финансовом отделе и ничего не понял в жизни. Но одно я понял точно: счастье — это когда тебя не увольняют и когда есть с кем выпить кофе.

Он встал, поставил пустую кружку на стол и посмотрел на меня.

— Вы не дадите меня уволить, Кира Валерьевна?

— Не дам, — сказала я. — Поговорю с Филиппом Сергеевичем. У меня есть один аргумент.

Петрович облегченно засмеялся.

— Спасибо, — сказал он. — И знаете что?

— Что?

— Вы зря переживаете из-за мужиков. Ваш мужчина мечты — он где-то рядом. Может, он просто не умеет говорить красиво или вообще не умеет говорить. Может, он сидит на холодильнике и ждёт, когда вы его покормите.

— Это кот, Петрович.

— Я и говорю, — сказал Петрович. — Главное — чтобы рядом, остальное приложится.

Он вышел, и я осталась одна. Взяла кружку, которую он мне принёс. Кофе был уже холодный, но вкусный. Я подумала: а ведь я смотрела на Петровича как на помеху, как на музейный экспонат и как на «кофе-пьющего дебила». И ни разу не спросила, что у него внутри. А внутри у него — бесцветный кот, ушедшая жена и страх оказаться никому не нужным, прямо как у меня. Только я это прячу за цинизмом, а он — за чашкой кофе.

Вечером я пришла домой, Зося предсказуемо сидел на холодильнике.

— Зося, — сказала я. — Петрович, оказывается, тоже одинокий. Но у него кот, правда в отличие от тебя, он бесцветный и глупый.

Зося спрыгнул, неторопливо подошёл ко мне и посмотрел на меня так, будто хотел сказать: «Я тебя сто лет предупреждал, что люди — сложные существа. Не все из них дебилы, некоторые просто устали».

— Да, — сказала я. — Я знаю. Сегодня я это поняла.

Зося потёрся о мою ногу, требуя свою долю ласки и признания.

— Завтра пойду к Филиппу Сергеевичу, — сказала я. — Скажу, чтобы не трогал Петровича. А если будет спорить, напомню, про контракт, который он согласовал, а тот чуть не принес нам банкротство. Я его спасла тогда и начальству не слила. Так, что ему пора отдать долг. В этот момент я почувствовала себя героиней нуара, превосходно владеющей искусством шантажа.

Зося чихнул. Одобрил. Я достала из холодильника котлеты и разогрела одну себе, половину — коту.

— Знаешь, Зося, — сказала я. — А ведь Петрович прав. Счастье — это когда не увольняют и когда есть с кем выпить кофе. Даже если этот «с кем» — старый чудак в свитере с оленями.

Зося молча жевал котлету. Но я чувствовала: он согласен.