Я, кот и валерьянка

Екатерина Кострова

Я, кот и валерьянка

Глава 1. «Доза №1. Начальник финансового отдела и алгебра свиданий».

Валерьянка в доме появилась случайно. Как всё случайное в жизни женщины за тридцать пять — то есть в результате долгого, мучительного и совершенно идиотского вечера.

Я сидела на кухне в три часа ночи с бутылкой дешёвого красного, которое взяла в Пятёрочке, потому что нормальные винные магазины уже закрыты, а жизнь требовала немедленного вмешательства. Жизнь — это я, Кира Валерьевна Соболева, тридцать шесть лет, начальник финансового отдела в одной большой компании, которую я называю про себя «Змеиный питомник», и чёрный кот Зося. Полное имя — Зосима. Зося сидел на холодильнике и смотрел на меня с выражением глубочайшего презрения, которое у котов получается лучше, чем у людей, потому что люди хотя бы иногда притворяются.

— Не смотри на меня так, — сказала я. — Ты вообще кто такой? Ты живёшь здесь бесплатно, ешь мой корм, спишь на моей подушке и даже не приносишь мышей. Я тебя содержательница, а не ты меня.

Зося моргнул один раз. Это у него фирменный жест — «я бы тебя уничтожил, но ты слишком жалкая». Потом он демонстративно отвернулся и начал вылизывать лапу. Со значением: разговор окончен, человеческий материал не подлежит переработке. Я вздохнула и допила третий бокал.

Вечер был прекрасен. Сначала совещание, на котором мой зам Петрович — мужик под шестьдесят, который не умеет пользоваться Экселем, но зато умеет пить кофе на совещаниях так, чтобы все видели, какой он занятой — сообщил, что его отдел снова ошибся в расчётах. Потом звонок от мамы. Мама сказала голосом, которым говорят о покойниках: «Кира, ну когда уже? Ты не молодеешь. У Ленки с третьего подъезда внук уже в школу пошёл». Потом — свидание.

Ах да, свидание. Сорок третий кандидат за этот год. Я уже сбилась со счёта, но подруга Лариса сказала вести учёт, потому что «так нагляднее». Лариса считает, что всё в жизни — это аналитика. Она сама замужем за программистом, у них двое детей, и поэтому считает себя экспертом по моему одиночеству. Удобная позиция, ничего не скажешь. Сидишь с мужем, пока он молча программирует, и говоришь подруге: «Ты слишком разборчива».

Мужика сегодня звали Антон. Он был высокий, с ухоженной бородой, дорогими часами и такой уверенностью в себе, что её можно было намазывать на хлеб вместо масла. Первые десять минут он рассказывал про свою карьеру в продажах. Я сидела и кивала, потому что это ещё терпимо. Потом он перешёл к главному.

— Кира, — сказал Антон, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. Это был жест победителя и человека, которому сейчас откроют счёт в ресторане. — Я сразу скажу, как есть, чтобы потом не было недопонимания.

— О, — сказала я. — Давай.

— Я обеспечиваю семью. Полностью. Это моя роль, моя ответственность, моя территория.

Я подумала: звучит как описание должностной инструкции. Но вслух не сказала, потому что было очень интересно, куда он клонит.

— Женщина, — продолжил Антон и сделал паузу, как будто произносил тост на юбилее, — нужна мне для поддержки. Понимаешь? Я прихожу домой с работы уставший. Я решил тысячу вопросов и мне нужно, чтобы дома было тепло, спокойно, и чтобы меня ждали.

Я кивнула. Пока ничего криминального, только слишком пафосно.

— И понимание, — добавил он, понизив голос почти до шёпота, как будто открывал государственную тайну. — Понимание того, что моя работа — это сложно. Что я не могу всё время быть ласковым, а иногда мне нужно побыть одному. Идеально, когда в спальне висит «доска настроения». Зеленый, значит, что я готов к общению на любые темы. Жёлтый - обсуждаем только то, что я предлагаю. Красный – я не в настроении. Такая простая схема поможет избежать лишних конфликтов. Так же в семье я принимаю решения, и эти решения не обсуждаются.

А вот это уже было интереснее, даже больше, чем светофор в спальне (хотя раньше я понимала это несколько в другом свете, больше в части «стоп слово»).

— Не обсуждаются? — переспросила я.

— Абсолютно. Я мужчина, поэтому глава семьи. Я знаю, как лучше. Женщина должна доверять мне. Если она начинает сомневаться, спорить, предлагать свои варианты — это подрывает мою мужскую энергию.

Я отставила бокал. Честно говоря, я хотела посмотреть, как далеко он зайдёт. Как человек, который каждый день видит финансовые отчёты и балансы, я люблю, когда кто-то раскрывает себя полностью, без остатка. Антон явно собирался выложить весь свой внутренний прейскурант.

— Я люблю, — сказал он, — когда женщина улыбается. В моем мире она встречает меня в красивой одежде, а на столе ждет вкусный ужин. Я не говорю, что она должна сидеть дома, нет. Но её карьера не должна мешать моей.

— А если её карьера важнее твоей? — спросила я. Просто из спортивного интереса.

Антон замер. Как будто я спросила, не хочет ли он станцевать ламбаду.

— Важнее? — переспросил он. И тут я увидела, что в его глазах промелькнуло что-то вроде паники. Короткой, быстрой паники человека, которому никогда не приходило в голову, что женщина может быть начальником финансового отдела с бюджетом в триста миллионов. — Не бывает важнее, — сказал он наконец. — Моя работа — это фундамент. Всё остальное — надстройка.

— А кто платит в ресторане? — спросила я.

— Конечно, я. Мужчина всегда платит. Это вопрос чести.

— Хорошо, — сказала я. — А кто решает, куда поехать в отпуск?

— Я, но я учитываю мнение женщины, если оно разумное.

— А если оно неразумное?

Антон покровительственно улыбнулся, как учитель отстающему ученику.

— Тогда я объясняю, почему моё решение правильнее.

Я сидела и смотрела на него. Красивый, ухоженный, с часами за несколько тысяч долларов. И абсолютно невыносимый. Как говорила моя бабушка: «Хорош, как икона, да больно дорог». Я чувствовала себя как соискатель на собеседовании, которому только что предложили работу на трех вакансиях, но с одной зарплатой МРОТ: утром работа в офисе, вечером у плиты, а ночью «эмоциональной поддержкой».

— То есть, — сказала я медленно, подбирая слова, — тебе нужна не жена, а ассистентка с функцией улыбки и готовки?

Антон поморщился.

— Ты передёргиваешь. Мне нужна поддержка, понимание. Когда женщина говорит: «Антон, ты всё правильно решил, я с тобой». Это называется командная работа.

— Командная работа, — повторила я. — Где один принимает решения, а второй улыбается и готовит ужин?

— А что в этом плохого? — искренне удивился Антон. — Я даю женщине стабильность, защиту, финансовую свободу. Разве это не мечта?

И тут я не выдержала.

— Антон, — сказала я, — я начальник финансового отдела. Я сама даю себе стабильность. У меня своя квартира, своя машина, свой счёт в банке. Защита? От кого? От продавцов в Пятёрочке? Финансовая свобода? У меня её больше, чем у тебя, если судить по тому, как ты нервно проверил чек после первого бокала.

Он побледнел.

— Это грубо, — сказал он.

— Это правда. Ты ищешь не женщину, а зеркало, которое будет отражать твоё величие. И улыбаться при этом.

— А чего ищешь ты? — спросил он с вызовом.

Я задумалась на секунду.

— Я ищу мужчину, который не боится, что я умнее. Который не считает, что поддержка — это когда я киваю. Который может сказать: «Я не знаю, давай решим вместе». Понимаешь? Вместе. Это слово ты забыл.

Антон встал. Достал кошелёк, положил на стол купюру — ровно половину счёта, я заметила — и сказал:

— У тебя мужская энергия, это отталкивает.

— А у тебя, Антон, женская логика. Ты хочешь, чтобы женщина была сильной, когда тебе надо, и слабой, когда тебе надо. Так не бывает.

Он ушёл не попрощавшись. Официант принёс счёт. Я доплатила его половину — потому что если Антон считает, что заплатил правильно, то пусть подавится своей «честью».

Я ещё час сидела в кафе, переписываясь с Ларисой. Лариса написала: «Ну ты и дура. Он же нормальный был, с деньгами». Я написала: «У него рубашка мятая». Лариса: «Ты придираешься». Я: «И он чавкает». Лариса: «Все мужчины чавкают». Я: «Мой не будет». Лариса: «Где твой, Кира?» И вот тут уже не ответить, потому что вопрос риторический и обидный. Мой мужчина мечты — где он вообще? Может, он застрял в лифте? Может, его похитили инопланетяне? Может, он просто умный и сидит дома, радуясь, что ему не надо ходить на свидания с Антонами, которые ищут ассистентку с привилегией ночевать в его спальне?

В общем, вернулась я домой, открыла вино и полезла в аптечку за успокоительным.

И там, среди коробок с Цитрамоном (головные боли от Петровича) и старыми рецептами (передайте маме привет), стоял пузырёк валерьянки. Честно говоря, я не помню, когда её купила. Может, для Зоси? Хотя Зося — чёрная тварь с характером старого уголовника — на валерьянку реагирует как наркоман со стажем. Один раз он учуял каплю, и я полчаса отдирала его от шторы.

— Зося, — позвала я. — Хочешь?

Зося сделал вид, что не слышит. Он так умеет. Он сидел на холодильнике и вылизывал лапу со значением «я существо высшего порядка и со мной не разговаривают в таком тоне, даже если ты принесла валерьянку».

Я капнула три капли на блюдце и поставила на пол. Зося не спеша спрыгнул с достоинством кота, которому платят за каждый шаг королевским советом, подошёл к блюдцу и понюхал. И тут случилось то, что я не забуду никогда.

Зося открыл рот. Не для того, чтобы чихнуть или укусить. Нет. Он открыл рот так, как будто хотел что-то сказать. Как будто наконец-то собрался выдать ту самую речь, которую готовил все девять лет своей кошачьей жизни. Глаза у него стали огромные — такие бывают только у котов, когда за дверью шуршит пакет с колбасой или когда они видят птицу за окном и понимают, что никогда её не поймают. Зрачки раздулись, как у инопланетянина, который только что понял, что земляне — тупые мясные мешки, но хотя бы валерьянку придумали правильную.

— Ты чего, — спросила я.

Зося лизнул блюдце, потом ещё раз. Потом лизнул мою руку — он никогда не лижет мою руку, для него это ниже кошачьего достоинства, он считает, что облизывание — это унижение, которое можно допустить только в обмен на сметану.

— Это что за нежности? — удивилась я.

Зося издал звук. Я не знаю, как его описать. Это не было мурчание или мяуканьем. Это было что-то среднее между моторной лодкой, отбойным молотком и предсмертным хрипом бабушки, которая наконец-то доползла до туалета. И потом он упал на бок и начал кататься по полу, глядя на меня безумным взглядом.

Я сидела и смотрела на это. Мой кот, который обычно ведёт себя как старый аристократ на пенсии — важный, медленный, брезгливый — катался по линолеуму с выражением счастья на чёрной морде: он извивался, тёрся спиной об ножку стула, пытался поймать собственный хвост и, кажется, потерял ориентацию в пространстве.

— Зося, ты живой там?

Вместо ответа он вскочил, пробежал три круга по кухне, запрыгнул на стол, скинул мой бокал (половина вина на пол, половина на меня, спасибо, родной), потом спрыгнул, залез в мой пакет с продуктами и начал там рыться, как будто искал заначку с кошачьей мятой. Вытащил палку колбасы. Не ту, которую я купила себе — дорогую, а самую дешёвую, для него. Но вытащил с таким видом, будто нашёл сокровище.

— Ты в своём уме? — спросила я.

Зося сел посреди кухни. Надел колбасу на лапу — я не знаю, как он это сделал, но факт остаётся фактом — и посмотрел на меня осмысленно. Серьёзно, как будто хотел сказать: «Кира, всё, что ты делала до этого, было неправильно. Бросай работу. Бросай свидания. Бросай Ларису. Оставайся дома. Корми меня колбасой и капай валерьянку. Это и есть счастье».

Я достала телефон, сфотографировала и отправила Ларисе. Лариса ответила через минуту: «Это ты?» Я: «Нет, это кот под валерьянкой, а я — закадровый голос». Лариса: «С ума сошла, зачем ты животное наркоманом делаешь?» Я: «Он сам выбирает свой путь». Лариса не оценила. Лариса вообще не ценит кошачьей философии.

А потом Зося запрыгнул ко мне на колени. Это вообще было невероятно, потому что Зося не прыгает на колени. Зося считает, что мои колени недостойны его чёрной задницы. Он выше этого. Он спит на моей подушке, но только когда меня нет дома. Он ест из моей тарелки, но только если я отвернулась. А тут он вдруг запрыгнул — тяжело, с глухим стуком — свернулся клубком, положил голову мне на грудь и посмотрел на меня так, как будто я — самое главное существо в его жизни. Как будто все эти десять лет он просто ждал, когда я накапаю ему три капли, чтобы наконец-то признаться в любви.

Я замерла. Сердце ёкнуло, честное слово. Потому что когда твой чёрный кот — циничный, независимый, наглый — вдруг падает тебе на колени и мурлычет, это сильнее любого «я тебя люблю» от Антона, который ищет поддержки и понимания, но при этом не может понять, что поддержка — это когда ты не один, а вместе.

— Ты чего, Зося?

Он громко мурлыкнул, с надрывом. Как трактор, который завёлся после долгой зимы. И потом — я клянусь — он закрыл глаза и вздохнул так глубоко, как вздыхает человек, который наконец-то понял, что можно всё бросить и уехать на море. Или как кот, который понял, что валерьянка — это лучше, чем любая мышь.

Я сидела и гладила его. Тихо. Час ночи. Вино красное. Кот под валерьянкой. И я подумала — а ведь если бы мужчины были такими, как этот чёрный дурак после трёх капель? То есть сначала важные, неприступные, с достоинством, потом вдруг безумные, а потом — тёплые, нежные и благодарные. Которые не требуют, чтобы ты улыбалась и готовила ужин, а просто лежат на тебе и мурлычут. И которым не надо объяснять, почему их решение — не единственно правильное, потому что у них нет решений. У них есть только колбаса, валерьянка и ты.

Но мужчины не коты. Мужчины — это Петрович, Антоны, мамины звонки и подруга Лариса, которая считает, что я должна брать что дают. Я погладила Зосю по голове. Он засопел и начал перебирать лапами, как будто ему снилось, что он куда-то бежит. Наверное, за той самой мышью, которую никогда не поймает.

— Знаешь, — сказала я ему. — А, наверное, так и надо. Ты, я и этот цирк. Мужчины подождут. Или нет. Или нет, Зося? Что ты думаешь?

Зося открыл один глаз. Посмотрел на меня и чихнул прямо мне в лицо. Со всей силы, как будто хотел сказать: «Вот моё мнение о твоих мужчинах, Кира. Вот и всё».

— Спасибо, — сказала я, вытираясь. — Очень ценный комментарий.

Зося зевнул, показав розовый язык, перевернулся на спину, подставил живот — он никогда не подставляет живот, для него это позор хуже, чем если бы его поймали за поеданием кактуса — и снова провалился в свой кошачий наркотический сон.

А я осталась сидеть с мокрым лицом, пустым бокалом и странным, необъяснимым чувством, что на самом деле мне не так уж и одиноко. Потому что, если твой чёрный кот после валерьянки падает на колени, чихает тебе в лицо и засыпает на твоей груди с видом счастливого идиота — это, чёрт возьми, уже что-то значит.

Лариса бы сказала, что я брежу. Лариса бы сказала, что пора завязывать с красным вином и купить нормальную мужскую тряпку вместо кота. Но Лариса не понимает. У неё программист, двое детей и ни одного нормального кота. Её программист не мурлычет, не падает на колени после трёх капель валерьянки. Он просто сидит и пишет код. И это, конечно, тоже поддержка, но не такая.

Глава 2. «Доза №2. Подруга Лариса: треугольник, где все лишние».

На следующее утро Зося выглядел так, будто его переехал грузовик, потом грузовик сдал назад, а потом водитель вышел и добил ногой.

Кот лежал на моей подушке — на моей, подушке, гад такой — раскинув лапы в стороны, и его хвост мелко подрагивал, как будто даже во сне он продолжал ловить валерьяночных драконов. Глаза открыты, но смотрят в никуда. Взгляд человека, который вспоминает вчерашнее и понимает, что завтра на работу, а больничного не дадут.

— Доброе утро, наркоман, — сказала я.

Зося медленно, с хрустом повернул голову. Посмотрел на меня с выражением глубочайшего раскаяния, смешанного с требованием немедленно принести ему завтрак.

— Не смотри так, — сказала я. — Сам себя довёл.

Он вздохнул так тяжело, как будто нёс на себе весь груз кошачьих проблем этого мира. И потом закрыл глаза, как осознавший бренность бытия и поэтому сдавшийся.

Я пошла на работу. Потому что начальнику нельзя позвонить и сказать: «Здравствуйте, я сегодня не приду, у меня кот под валерьянкой, надо его отхаживать». Хотя, честно говоря, я бы зауважала любого, кто так скажет. Может даже сразу бы повысила. Но никто так не говорит. Все приходят даже с температурой, даже с похмельем, даже когда внутри всё кипит от вчерашнего свидания с Антоном, который ищет поддержки и понимания.

Антон, кстати, написал в три часа ночи. После того как ушёл, не попрощавшись. Написал: «Ты сильная женщина. Я это уважаю, но ты слишком сильная. Тебе нужен кто-то, кто сможет тебя сломать. Я не такой». Я прочитала, подумала: «Сломать? Серьёзно? Какое романтическое клише». И не ответила. Потому что, если человек хочет тебя сломать, он не ищет партнёра, он ищет подопытного кролика. А я кроликом не была даже в детстве, когда мама заставляла меня есть кашу.

Но это всё лирика, а впереди был целый трудовой день. На «любимой» работе меня ждал Петрович. Как всегда. С его бесконечными «Кира Валерьевна, а можно к вам?» и «Кира Валерьевна, вы не видели отчёт?» Конечно, не видела, Петрович, ты сам его неделю назад положил в папку «Разное», а папку «Разное» ты назвал «Новая папка (5)» и засунул в архив прошлого года. Я нашла, за три минуты, потому что я начальник финансового отдела, а не дворник.

Но сегодня Петрович был не самым страшным. В обед пришла Лариса.

Лариса — это отдельная песня. Мы дружим с института. Она была та девушка, которая всегда знала, что делать. В двадцать лет она знала, что надо выходить замуж за перспективного. В двадцать пять — что надо рожать, пока ноги ходят. В тридцать — что главное в жизни — это стабильность, даже если стабильность — это муж-программист, который говорит с тобой только о погоде и о том, что у них на сервере упала база данных.

Лариса вошла в мой кабинет без стука. Она всегда входит без стука. Считает, что дружба даёт ей право нарушать все правила приличия, включая те, которые написаны в кодексах.

— Кира, — сказала она, скидывая пальто на стул для посетителей. — Ты вчера была идиоткой.

— Здравствуй, Лариса. Я тоже рада тебя видеть. Садись.

Она села. Не на стул для посетителей, конечно, а на мой стол. Прямо на отчёт по налогам. Я мысленно перекрестилась и решила, что это очень символично, положить пятую точку на налоги.

— Я серьёзно, — продолжила Лариса. — Ты чего устроила? Мужик нормальный, с работой, с квартирой, с машиной. Часы дорогие. Он тебе что плохого сказал?

— Он сказал, что будет обеспечивать семью и ему нужна поддержка.

— Ну и что тут плохого?

— Лариса, он сказал, что его решения не обсуждаются.

— Ну и что? Мой тоже так говорит. Это нормально.

Я посмотрела на Ларису. На её ухоженные руки, на новое кольцо — муж подарил, наверное, за то, что она не спорила про сервер, — и подумала: как мы вообще дошли до жизни такой, что «мои решения не обсуждаются» стало нормально?

— Лариса, — сказала я медленно, как учитель в школе для слабослышащих, — когда человек говорит «не обсуждаются», он не ищет партнёра. Он ищет подчинённого.

— Ну и что? — повторила Лариса. — Все мужики такие. Это у них от природы. Ты просто завышаешь требования. Тебе не принца нужно, тебе сантехника нормального.

Я поперхнулась кофе.

— Сантехника?

— А что? — Лариса пожала плечами. — У нас в доме сантехник живёт на первом этаже. Сорок лет, разведён, без детей. Тихо, спокойно. И руками работать умеет. Это тебе не Антоны с их амбициями.

— Лариса, ты предлагаешь мне пойти на свидание с сантехником?

— А почему нет? Ты думаешь, у сантехников души нет? Ты думаешь, они не мечтают о любви? Вон, Серёжа с первого этажа — знаешь, как он унитазы чинит? Как хирург.

Я закрыла глаза. Потому что, если я их не закрою, они выскочат из орбит и укатятся под стол.

— Я не хочу встречаться с мужчиной, чей главный навык — это умение чинить унитазы, — сказала я.

— Ага, — сказала Лариса. — А с Антоном, чей главный навык — это умение командовать, ты хотела? Так он тебя послал и правильно сделал.

— Лариса, у тебя муж — программист. Ты бы пошла за сантехника?

— Мой муж — программист, — обиделась Лариса. — У него IQ сто сорок.

— А у сантехника, наверное, тоже есть IQ. Просто он им унитазы чинит.

Лариса вздохнула. Глубоко, как будто я была её больным ребёнком, который отказывается есть витамины.

— Кира, — сказала она, понижая голос до доверительного шёпота. — Тебе тридцать шесть. Ты красивая, умная, с работой. Но время идёт. Ты хочешь детей? Хочешь. Я тебя знаю. Ты хочешь семью. Но ты себя ведёшь так, будто тебе двадцать пять и ты можешь выбирать.

— Я и сейчас выбираю.

— Выбираешь между кем? Между котом и валерьянкой? Лариса усмехнулась. — Ты вообще последнее время только с котом и разговариваешь. Это ненормально, Кира. Ты не становишься моложе. И мужики, которые тебя интересуют, уже разобрали. Остались те, кто пьёт, или те, кто ищет мамочку. А Серёжа с первого этажа — нормальный мужик.

Я молчала. Потому что, если я начну говорить, я скажу Ларисе всё, что думаю о её счастье с программистом, который даже не помнит, сколько лет его детям. Но я не скажу. Потому что Лариса — моя подруга. И она действительно хочет как лучше. Просто у неё странное представление о лучшем.

— Ладно, — сказала я. — Дай телефон своего сантехника.

Лариса просияла.

— Вот и умница. Я сейчас, у меня в телефоне записано.

Она продиктовала номер. Сергей. Сорок лет. Разведён. Без детей. Живёт на первом этаже. Чинит унитазы. Я записала. Подумала: ну, хуже, чем Антон, вряд ли будет, как я ошибалась.

Свидание мы назначили на вечер четверга. В простой кофейне около дома. Без пафоса. Без часов и дорогих ресторанов. Как сказала Лариса, «расслабься, выпей кофе, поговори о жизни».

Сергей пришёл вовремя. Это плюс. Выглядел нормально: джинсы, свитер, небритость в меру. Не красавец, но и не пугало, без следов бурной молодости на лице.

— Привет, — сказал он. — Ты Кира? Лариса много о тебе рассказывала.

— Надеюсь, не слишком много, — сказала я.

— Да нет. Сказала, что ты начальник финансового отдела. Умная, красивая. И что тебе нужен нормальный мужик.

Я мысленно пообещала себе, что задушу Ларису в ближайшие сутки.

— А ты, — сказала я, — кем работаешь?

— Сантехником, — сказал Сергей без стеснения, даже с какой-то гордостью. — Уже пятнадцать лет. Знаешь, это такая работа. Люди тебя вызывают, когда у них всё плохо. Ты приходишь и делаешь хорошо. Есть в этом что-то философское.

— Философское? — переспросила я.

— Ну да. Ты чинишь не просто трубы, ты возвращаешь людям покой. Представь: у тебя течёт унитаз, ты не спишь, нервничаешь, звонишь мне. Я прихожу, делаю своё дело, и ты снова можешь жить спокойно. Это ли не чудо?

Я не знала, что ответить. Потому что он говорил это так искренне, что у меня не поднималась рука съязвить.

— Ты прав, — сказала я. — Это важно.

— Важнее некуда, — сказал Сергей. — Вот ты, например, начальник. Ты возвращаешь покой людям?

— Нет, — честно сказала я. — Я возвращаю им деньги или отбираю, в зависимости от ситуации.

Сергей засмеялся. Хорошо засмеялся — открыто, без надрыва.

— Вот видишь, — сказал он. — У каждого своё предназначение. Ты — деньги, я — трубы. А вместе мы — база.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время. Потому что Сергей, в отличие от Антона, не пытался меня сломать или переделать, он просто разговаривал как с человеком. Потом мы заказали кофе. Потом пирожные. Потом я спросила про его хобби. И тут началось.

— Хобби? — переспросил Сергей. Его глаза загорелись как у ребёнка, которому показали фабрику мороженого. —Я тебя удивлю.

— Так какое?

Сергей замялся, потом достал телефон.

— Только ты не смейся.

— Я не буду, — сказала я. И соврала.

Сергей открыл галерею. И я увидела полки, много полок. На полках — фигурки: маленькие, большие, средние. Аниме-фигурки: девочки с огромными глазами, мальчики с разноцветными волосами, монстры, роботы, драконы.

— Это моя гордость, — сказал Сергей с таким чувством, с каким нормальные мужчины говорят о детях или о машинах. — Коллекционирую уже десять лет. Вот эта — редкая, лимитированная серия. Я за ней в Питер ездил. Это «мои девочки».

Он листал фотографии. Я смотрела. Мимо меня проплывали девушки в школьной форме, парни с мечами, кошки-переростки и какие-то существа, которых я не могла идентифицировать даже при помощи высшего образования. Он называл их имена, кажется там были Мико-тян, Асуки-сан. Но я не понимала, как их отличать друг отдруга.