Не кормите чёрную дыру. Дневник женщины, которая перестала быть удобной

Я хотела провалиться сквозь землю. Но внутри включилась защита: «Они просто не понимают. Они грешные. А я — смиренная. Я лучше».

Я сама в это верила. Но чувство неловкости осталось. Стыд за то, что я выгляжу как чужая. За то, что люди смотрят на меня как на сектантку. И за то, что я не могу объяснить, зачем мне это всё.

Только сейчас я понимаю, что это чувство было верным. Не потому что косынка — это плохо. А потому что я надевала её не для Бога. Я надевала её, чтобы спрятаться. От мира, от себя, от того, что я не знала, кто я есть.

Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Не «святая женщина» — какая-то забитая сектантка. С потухшим взглядом. С платком, который сползал на лоб. Это было убого. Не «смиренно», а именно убого. Я это чувствовала, но запрещала себе так думать. Потому что «смирение» — оно не про красоту. Оно про «молчи и не высовывайся».

Сейчас я понимаю: косынка была не символом веры. Она стала символом контроля. «Закрой себя. Спрячь. Не показывай». Как будто моя голова могла кого-то «смутить». Как будто мои волосы — грех.

Дальше — про секс. Я спросила прямо:

— А если муж хочет, а я — нет?

— Не уклоняйтесь друг от друга, — сказал он. — Апостол Павел говорил. Иначе сатана искусит. Налево пойдёт — твой грех.

Я кивала. Повторяла: «Это не насилие, это долг».

Одна женщина в храме жаловалась: муж гуляет, пьёт, домой приходит только ночевать. А батюшка ей:

— А ты молись. Терпи. Чем ты ему угодить не можешь? Наверное, в постели холодная. Иди к старцу, он научит.

Я слушала и думала: «Какая мудрая женщина — терпит». С такой покорностью, без капли злости, без надежды на лучшее, и я осознала: её же просто учат не иметь своих желаний. Чтобы не жаловалась, не требовала, не уходила. Чтобы сидела и закрывала глаза на всё. Ради «сохранения семьи», которая уже давно умерла.

Как я перестала верить. Без грома и молний

Это не произошло в один момент. Это был процесс. Как разморозка старого холодильника: сначала откалываются мелкие куски, потом отваливается целая плита.

Я видела всё своими глазами. И слышала. О том, как священники делят приходы словно бизнес. Как крышуют незаконные схемы. О том, сколько среди них «голубых» — это вообще отдельная тема, и в церкви об этом знают, но молчат. Как берут деньги за отпевание, а потом идут в ресторан.

Каждый день появлялись новые сплетни. Один батюшка сбил человека и скрылся. Другой — организовал наркопритон при храме. Третий — изнасиловал послушницу. Обличающих репортажей выходило столько, что их уже невозможно было не замечать.

Я пыталась отделять «веру от церкви». Говорила себе: «Это люди грешны, а вера чиста». Но с каждым разом это становилось труднее.

Потом я спросила у своего психолога:

— А что, если Бога нет? И души тоже?

Она помолчала. Потом сказала спокойно, без надрыва:

— Человек — набор физических и химических реакций, которые формируются в определённых условиях. Всё.

Я ждала, что меня ударит молния за такие мысли. Не ударила.

Я стала читать другие книги. Не жития святых, а историю религий. Антропологию. Научпоп. Оказалось, что объяснить веру можно без всякого «божественного откровения» — просто эволюцией, страхом смерти, потребностью в общности.

И тогда я заметила главное: религия — это не духовность. Это власть, контроль, «ты грешница, сиди и не высовывайся».

А чтобы жить нормально, мне не нужен Бог. У меня есть совесть. И Уголовный кодекс. Первая не даёт мне делать гадости, второй — напоминает, что за некоторые гадости придётся отвечать. Этого достаточно.

Я не стала атеисткой в воинственном смысле. Я просто перестала притворяться, что знаю ответы. И разрешила себе не знать.

В храм я больше не ходила. Иконы раздала. С крестиком рассталась без сожаления. Это было похоже не на развод, а на то, как снимаешь тесную обувь после долгого дня. Не больно. Просто наконец-то свободно.

Я не сужу тех, кто остался. Если вера помогает им дышать — ради бога. Она больше не работала для меня. И это моя правда.

Я не злюсь на ту девочку в косынке. Я её жалею. Она делала всё, что могла, чтобы выжить. Просто тогда она не знала других способов.

А тебя когда-нибудь учили, что быть удобной — это свято? Что терпеть — это мудрость?

Глава 3. Как я вышла замуж за семинариста

Часть 1. Идеализация и первый пиздец

Православный сайт знакомств — это отдельный ад

Тогда у меня отсутствовало критическое мышление, но как будто бы что-то в моей жизни вырисовывалось. Нашла своё место в храме, в фонде. И зарегалась на сайте знакомств, причём на православном.

Ты себе не представляешь, сколько там долбоёбов, для которых женщина — низшее существо. Ты должна слушаться мужа. Твоё место за плитой — и рожать детей.

Познакомилась я там с одним парнем, но до встречи не дошло. Зато он потом сыграл свою роль.

Дальше — работа. Мне нужно было для журнала фотографировать репортаж про студентов. Прихожу, а там несколько парней. Одного узнаю — тот самый, с сайта. Просто поздоровались.

Потом мне пишет другой парень в личку. Про детское направление, говорит, очень интересно, хотел бы стать добровольцем. Узнал он обо мне от того самого парня. Так он меня нашёл.

Я же ищу добровольцев. Отлично.

— Можно я позвоню, поговорим, расскажете подробнее?

«Ой, какой парень. Кому же такое золото достанется?»

Мы созвонились. Я рассказала, что от него будет требоваться. А потом перешли к личному знакомству. Кто он, чем живёт. Я немного про себя рассказала. Про свою работу в фонде, про то, как хожу к детям с ДЦП, как мне это тяжело, но не могу бросить. Что ищу смысл, ищу своё место. Он слушал. Поддакивал. Мне казалось, он понимает.

И пока я его слушала, я понимала: вот он, идеал. Семинарист, стремится к Богу, хочет семью.

(Вот первый крючок: идеальный образ. Такой мужчина не может быть плохим — он же с Богом. Он же выбрал служение. Моя мама, которая вообще никому не верила, и та не смогла разглядеть в нём уёбка. Потому что религия — это броня. Кто ж под ней искать будет?)

Меня это подкупило. Для меня показателем порядочности была вера в Бога, жизнь по заповедям. Что он не просто верит, а ещё и учится на богослова, будет служить в церкви. Всё как положено.

В тот момент мне нравился другой парень, но у нас с ним ничего не сложилось. И мы вместе ходили к детям. И как-то так получилось, что мой будущий муж приревновал меня к тому парню. Сказал ему: «А у вас что-то с ней есть?» — и пригрозил, чтобы от меня отстал. Это уже потом рассказали.

Но в тот момент я посмотрела на него со стороны. С детьми он взаимодействовал неплохо, вполне адекватно.

И мы стали общаться.

«Я сразу, как тебя увидел, понял — моя жена пришла»

Проходит дней пять. Сидим на лавочке. Он говорит:

— Я вообще сразу, как тебя увидел, понял, что моя жена пришла. Нам надо пожениться. Мне про тебя всё понятно.

Я в шоке. Какое замужество? Что он несёт?

Но при этом он дарил шикарные букеты, встречал с работы с шариками, водил по ресторанам. Мне было интересно и легко. Я не стеснялась. И самое главное — он семинарист.

(Второй крючок: скорость и напор. Нормальный человек не женится через месяц. И не говорит «я сразу понял». Это язык нарцисса. Он не узнаёт тебя — он присваивает. Женщине с дырой это кажется любовью. Потому что кто-то наконец-то выбрал её. Без сомнений. Без колебаний. Сразу).

Проходит месяц. Мы знакомимся с родителями. Он уже открыто обсуждает брак.

— Что тянуть? Мне всё понятно.

Встречаемся. Темно, октябрь, дождь. Он:

— Ну что решаем? Женимся? Давай быстрее, а то мне надо понять — то ли в монастырь уходить, то ли жениться.

Сижу в растерянности. Тут моя судьба решается. Реву, как будто завтра мир рухнет.

Внутри меня шла война. Голос разума кричал: «Ты с ума сошла? Ты его не знаешь! Три месяца — это не срок, это знакомство с незнакомцем!» Но другой голос — тот, что из дыры, из детского одиночества, из вечного ожидания у окна — шептал: «Он тебя выбрал. Он не сомневается. Он не уйдёт». Это шанс.

Я смотрела на него и видела не человека, а спасательный круг. Видела не его глаза, а свою надежду. Слышала не его слова, а обещание того, что наконец-то меня кто-то будет любить. Что я перестану быть «сложной», «вредной», «не такой, как все». Что моя дыра наконец-то заполнится.

А ещё мне было двадцать два. В семье появился маленький брат, скоро съезжать. А одной страшно. Казалось: уйду в семью — будет легче.

И он верит в Бога. Значит, порядочный. Я говорила ему: «Я тебя ещё не люблю». А он ответил: «Ничего страшного, построим на дружбе, уважении». Звучало разумно.

А ещё я просто устала быть собой. Устала от своей вечной неудовлетворённости. Мне казалось, что если я стану «примерной женой» — я наконец-то стану «нужной». Что кто-то научит меня, как надо.

Я боялась сказать «нет». Потому что если я скажу «нет» сейчас — я останусь одна. Навсегда. А если скажу «да» — вдруг получится? Вдруг я смогу быть нормальной?

Он этого и добивался. Чтобы я растерялась — и всё, на крючок меня посадить.

— Ладно, женимся.

Венчание без свадьбы

Свадьбы не было. Только венчание. Два дня в гостинице — и всё. Родители подарили сто тысяч. Вручили ему, без меня. Я не знала об этих деньгах.

(Сто тысяч. Он хранил их лучше, чем наши отношения).

Начался быт. А меня ломать стало. Я не могла оторваться от старого дома, искала повод зайти.

Мы поженились в начале ноября. От знакомства — три месяца.

А потом, через некоторое время, он говорит:

— Мне нужны вещи.

— А зарплата когда?

— Так твои родители же деньги подарили.

— Какие деньги?

— Ты не знала? Вот они.

Он всё это время молчал. Я уволилась из храма — он обещал обеспечить. Не обеспечил. «Я один не вывожу, тебе придётся работать».

Я беременная встала на биржу. Пособие — пять семьсот.

Флешка. Наркоденьги и шикарные букеты

Он хвастался: «Десять заказов в день — десять тысяч». Я предложила работать вместе. Он отмазывался: «Не надо, сам справлюсь. У них пока не требуется, я поговорю с руководителем».

Потом он признался: «На эти деньги я за тобой ухаживал».

(Ну, хоть знаю теперь, почём был мой рай. Оказалось, дёшево).

С августа по зиму. Все мои шикарные букеты, рестораны, ухаживания — всё на наркоденьги.

Он строил наш «рай» на деньгах, которые получал, разрушая чужие жизни. И даже в этом не видел противоречия.

«Ты же сказала, можно попробовать»

Через некоторое время он сидит за компом, показывает страничку ВК:

— Вот с этим чуваком я в институте подрабатывал. Он закладки делал, я пару раз помогал. Деньги нужны были.

Рассказывает, как ни в чём ни бывало, а я не придала значения:

— Может, повторить? Нам деньги нужны.

— Ага, начни... — сказала скептически.

Прихожу домой — сидит на диване, перед ним весы, пакеты, фольга.

— Что это?

— Ты же сказала, можно попробовать.

То есть спихнул на меня. «Я разрешила».

У меня паника. Ору. Он собирает всё, уходит. Тут же — звонок в дверь. Участковый. Соседи жалуются — шприцы в подъезде. Меня трясёт. Думаю — всё, пришли за мной. Хорошо, что без собак.

Отбрехалась. Закрыла дверь — рухнула на пол.

Я сидела на полу, прижавшись спиной к двери, и не могла дышать. Сердце колотилось где-то в горле. И внутри меня что-то сломалось. Не от страха за него. От страха за себя. За то, что я выбрала это. За то, что я уже в этом.

Почему я не ушла тогда? Я задавала себе этот вопрос сотни раз.

Тогда я думала, что это совесть. Мой внутренний ангел шепчет: «Не богоугодно семью рушить». Я верила: если уйду — предам не его, а Бога. Он знал это. И пользовался моей верой как дубиной. «Для тебя семья ничего не значит?», «Это наш крест». Я прощала. Я боялась остаться одна. И боялась, что Бог не простит.

А теперь я понимаю, что это был стыд. Стыдно перед мамой, которая предупреждала: «Не торопись, присмотрись». Стыдно перед подругами, которые не знали всей правды. Стыдно перед Богом, которому я обещала «сохранить семью». И самое страшное — стыдно перед собой. За то, что я ошиблась. За то, что моя дыра оказалась настолько огромной, что я готова была терпеть наркотики в доме, лишь бы не признать, что ошиблась.

Но тогда я не могла себе в этом признаться. Мне было легче думать, что я «спасаю семью», чем сказать: «Я боюсь признать, что выбрала не того человека».

Враньё, которое я не понимала

Он сочинял небылицы. Про ствол у дома, про выстрелы, про то, что был свидетелем. Я ждала новостей. Тишина. Он стоит и откровенно врёт. Родителям то же самое. Они охают.

Зачем врать? У вранья всегда есть цель. А тут — просто так. Потому что он уже не мог остановиться. Враньё стало его второй натурой.

(Это тоже нарциссическая черта: он не врёт — он живёт во лжи. Реальность — то, что он сейчас говорит).

«Ты неидеальная. Меняйся»

Он пропадал ночами. Говорил: «Квартиры сдаю, проценты капают». Сознался — опять закладки. «Это временно, долг отдать».

Плюс упрёки: я не идеальная, надо меняться. Иначе ничего не получится. Он, конечно, тоже работает над собой. Но мне надо меняться.

(Классика нарциссического обесценивания: ты уже внутри, ты уже боишься потерять. И он начинает подтачивать твою самооценку. Не грубо — аккуратно. «Ты не идеальная». «Мне надо, чтобы ты менялась». И ты веришь. Тебе уже двадцать три, ты уже замужем, у тебя ребёнок. Куда ты денешься?)

Он хотел продать мою квартиру

Он хотел, чтобы я продала квартиру. Чтобы осталась без ничего. Уехала с ним в глушь. На приход. Хозяйство, огород, дети, он будет служить. Полная зависимость. Физическая, материальная, эмоциональная. Чтобы мне некуда было возвращаться.

Я не согласилась. Мама не позволила. Это спасло меня.

Часть 2. Беременность и роды

Через два месяца после свадьбы я забеременела. Сама не ожидала. Все вокруг говорят, что женщины сейчас с трудом беременеют — годы, лечение, ЭКО. А я была уверена, что когда-нибудь само получится. А тут — раз, и так быстро. Даже не мечтала.

Узнала случайно. Легла спать, почувствовала себя некомфортно на животе. Грудь закололо. Думаю: «Что за херня?» Сделала тест — две полоски. Ага, ничего себе. И с этого момента начался токсикоз. Если бы я не узнала так быстро, может, и пронесло бы.

Беременность как выживание

У меня был жутчайший токсикоз. Я и так сверхчувствительная — запахи, шум, вкус — всё преувеличено. А тут это увеличилось в десять раз. Я не могла вообще ничего есть. Даже любимые макароны. Стою, варю их, смотрю, как они булькают в воде, — и меня полощет. И так каждый день, по нескольку раз.

Я за всю беременность похудела на десять килограммов, а когда родила — ещё на десять. У большинства женщин всё наоборот — они набирают вес. А я даже животом была маленькая, аккуратная, новую одежду не покупала.

Как узнала — сразу отказалась от привычки спать на животе. А я только так и умела. На боку не могу, на спине тем более. Начались проблемы со сном. Недосып.

Потом была изжога. Я так перепугалась — думала, опять наизнанку выворачивает. Только тогда ощутила, насколько это отвратительное чувство. Как будто реально пекло внутри.

Токсикоз, бессонница, обострившийся остеохондроз. Всё было гиперболизировано.

Я ненавидела свой организм за то, что он не справляется с самой естественной вещью на свете. Другие женщины цветут во время беременности, а я чахну. И чувствовала себя ущербной.

Но я готовилась. Ходила на курсы для беременных. Хотела знать, что со мной происходит, как развивается ребёнок, как пройдут роды, что делать в первый год. Чтобы не растеряться и не паниковать.

Роды. Боль без границ

В сентябре меня прихватило. Сначала я подумала — ну, тренировочные схватки, я же ходила на курсы. Но когда интервал между ними стал стабильно пять минут, я поняла: всё, началось. Внутри разлился холодный ужас. Меня затрясло. Я лежала на диване, вцепившись в подушку, и пыталась дышать.

Я знала, что первые роды длятся часами, что можно не торопиться. Но страх был сильнее. Меня пугала мысль, что не доеду. Что рожу в машине. Что я не справлюсь. Мы вызвали скорую. Муж стоял в дверях с бледным лицом, держал мою сумку, а я не могла даже обуться — схватка накатывала волной, скручивала всё тело, и я просто замирала, пытаясь не закричать.

В приёмном покое меня встретила женщина за стойкой. Она даже не подняла головы. Спросила что-то про схватки. Я еле выдохнула: «Каждые пять минут». Она махнула рукой: «Тебе ещё не скоро», и отправила в палату.

Там было душно. Даже не душно — спёрто, как в погребе. Окна закрыты, в воздухе висит смесь хлорки и чужого пота. Сумка у меня была готова — тревожный чемоданчик. Но про еду и воду я не подумала. А в роддоме, пока не родила, не кормили. И воду не давали. Я осталась одна. Голодная. Напуганная до зубного скрежета.

Схватки накатывали, как прилив. Я лежала на боку, сжимала простыню и считала: вдох-выдох-вдох. Любое движение делало боль невыносимее. Она была тупой, но при этом раздирающей — как будто кто-то изнутри пытался разорвать меня на куски. Каждая схватка — волна, которая нарастает, доходит до пика, и ты уже не дышишь, а просто замираешь, вцепившись в край кровати. Когда отпускает — выдыхаешь и плачешь от облегчения. Но через минуту будет снова. От этого кружится голова.

Ночнушка намокла от пота. Просто вдруг стало мокро и холодно. Я с трудом переоделась во вторую, которая лежала в сумке. А потом лопнул пузырь окончательно. Странное ощущение — как будто внутри что-то хлопнуло, и тёплая волна выплеснулась наружу. Я не испугалась. Я обрадовалась. Подумала: «Ну всё, сейчас начнётся. Скоро уже». Но не началось. Схватки стали чаще, а боль не менялась. Чуда не случилось.