Не кормите чёрную дыру. Дневник женщины, которая перестала быть удобной

Настя Изи

Не кормите чёрную дыру. Дневник женщины, которая перестала быть удобной

Важное предупреждение

Эта книга — не приукрашенная сказка. Это честный дневник.

В ней есть:

• нецензурная лексика;

• откровенные сцены;

• упоминания наркотиков;

• прямое описание суицидальных мыслей.

Книга предназначена для читателей старше 18 лет.

Иллюстрации в книге созданы автором на основе общеизвестных интернет-мемов и являются пародийной переработкой.

Введение

Тишина в ответ на твой крик — это тоже насилие. Только тихое.

— Ну, рассказывай.

— С чего начать?

— С того момента, когда ты поняла, что хватит.

Знаешь, есть такое выражение: «бросать больнее, чем быть брошенной». Я не верила, пока не оказалась по ту сторону расставания.

Меня зовут Настя. Мне тридцать четыре. Я сверхчувствительная, разведённая, с ребёнком, за плечами терапия и куча ошибок. Не гуру, просто женщина, которая устала быть удобной для всех. И решила, что хватит.

Полтора года у меня были отношения, в которых я, кажется, чувствовала себя счастливо. Формат — «друзья с привилегиями». Гостевой брак. Никакой бытовухи, никаких общих зубных щёток. Встречаемся пару раз в неделю, иногда ночуем друг у друга, ездим в отпуск, разъезжаемся по своим норам. Идеально для моей сверхчувствительной нервной системы, которая бесится от чужого дыхания и требует шторы блэкаут. И для него — он не любит обязательств.

— И что было не так?

— Сейчас расскажу.

Он заботливый, надёжный, нежный. Помогает с бытовыми вопросами, деньгами. Не воняет даже потный — химия, феромоны. Тело сказало: «Твой, бери». Я думала: вот оно, наконец-то безопасное место. Можно быть собой. Уставшей, несексуальной, замкнутой в себе. Он не давит.

Но оказалось, что «не давит» — это пока я не начинаю просить слишком много. А «слишком много» для него — это обычное взрослое «давай поговорим о том, что меня ранит».

Он не умеет поддерживать. Он сам так говорил. Я не поверила. Думала: «Это же не главное, важнее, что мне с ним легко». А потом наступил момент, когда поддержка понадобилась. И её не было. Просто тишина. Или «доброе утро» в чате на следующее утро после моего внутреннего крика.

— А ты ему говорила, что тебе нужна поддержка?

— Говорила. Он отвечал, что не умеет поддерживать.

Он «шутил» про секс вместо подарков: «Лучше бы сосала, чем подарки дарила». И смеялся. Я тоже смеялась. Первый год. Потом перестала.

Про анализы — отдельная история. Он сдал основные инфекции по крови, был чист. Однако мой врач сказал: нужно сдать мазок, чтобы исключить, что это именно от него передалось. Чтобы мы не лечились по кругу. И вот этот мазок он не сдал. Полгода. Я напоминала. Он игнорировал. Говорил, что боится боли. Рискнул моим здоровьем, чтобы не терпеть пять секунд дискомфорта.

— И ты не ушла?

— Нет. Я уговаривала себя: «Он же хороший».

— Боже, как знакомо.

Алкоголь. Мы оба пили. В начале отношений — даже как два собутыльника. Я боялась потерять контроль, поэтому взяла себя в руки. Он — нет. Я видела, как он меняется, когда завязывает: похудел, вылечил ногу, желудок прошёл. Я радовалась. А потом Новый год, тусовки — и все его старые привычки вернулись.

— И что, он не видел проблемы?

— Он говорил: «Я мало пью». Я спрашивала: сколько надо выпить, чтобы ты посчитал, что выпил много? «Пока сам до дома добираюсь — значит, мало». Пять–шесть литров пива, бутылка джина — для него мало. Потому что он большой. Ему много надо, чтобы стало плохо.

— Это же отрицалово чистой воды.

— Высокофункциональный алкоголизм. Работает, деньги приносит, всё под контролем. Только дыра никуда не делась.

Секс. У меня либидо — то ноль, то пучок. Могу хотеть каждый день, могу полгода не вспоминать. У него — высокий темперамент. Ему надо каждый день, по нескольку раз. Он не требовал прямо, но я чувствовала себя виноватой.

— В чём виноватой?

— В том, что не могу дать то, что ему нужно. Он столько для меня делает, а я…

— А ты не обязана.

— Я знаю. Но поняла это только недавно.

Я жалела его. Чувствовала себя вечным должником, который недодаёт. А потом осознала: дело не в количестве секса. Даже если бы я давала ему каждый день, он остался бы всё равно недовольным и несчастным. Потому что он латает свою дыру. И ни секс, ни еда, ни пиво её не затыкают окончательно. Только на время.

Он сам говорил: «пока петух в жопу не клюнет, я ничего не сделаю». Это не лень. Это страх. Близости, ответственности, перемен.

И самый обидный момент. Я уже собиралась домой после выходных. Мы вместе смеялись так, что у него еда из носа летела. Я сажусь к нему на колени, обнимаю, говорю: «Смотри, как весело мы провели выходные, я тебе жизнь продлила до ста лет». А он в ответ: «Ага, сейчас. Я помру раньше. Не дождётесь».

— Вот козёл.

— Он не делает ничего «плохого». Он не бьёт, не изменяет, не ворует. Он просто... отсутствует. И это — самое страшное насилие. Потому что его не видно, и ты не можешь объяснить полиции, почему тебе больно. Когда мне страшно — он пьёт пиво. Вместо поддержки— он «шутит» про минет. Когда мне больно — он молчит.

Я могу только сказать себе: хватит. Потому что тишина в ответ на твой крик — это тоже насилие. Только тихое. И от него не уходят в один день. От него высыхают по капле. Партнёр просто с дырой, которая больше моей.

Я не уходила. Уговаривала себя: «Мне с ним весело. Он помогает. Не поднимает на меня руку. Не изменяет (вроде)». Примеряла на него свои стандарты. Думала: я же уже столько всего прошла, я же умею говорить о чувствах. Значит, и он сможет, если буду терпеливой. Как будто терапия — это лекарство, которым можно вылечить другого.

— Не смог?

— Не смог.

— Бля, Настя.

И тогда началось то, что я называю «точкой». Не переломом. Не хэппи-эндом. А точкой, с которой я стала разворачиваться. Не сразу, не красиво, не без откатов. Но — потихоньку, шаг за шагом.

День первый. Я написала ему длинное сообщение. Всё вывалила: что меня бесит, что я устала, что его молчание убивает. Написала — и не отправила. Потому что уже знала: он не ответит. Я догадывалась о его молчании.

День второй. Я рыдала, злилась, торговалась сама с собой: «Может, я слишком многого хочу? Может, это у меня завышенные требования? Он же хороший...» Я почти убедила себя остаться и просто не ждать ничего. Но внутри уже что-то сломалось.

День третий. Я не спала. Мозг работал как центрифуга. Перебирала все его «я не умею», «меня ничего не радует». И вдруг меня накрыло: он не изменится. Не потому, что не хочет. А потому, что не может. Это его потолок. А мой потолок стал выше.

День четвёртый. Я приняла решение. И включила холодный расчёт. Перестала писать первой. Перестала ждать его «доброе утро». Не демонстративно — просто перестала.

— То есть ты осталась?

— Осталась. Но попробовала по-новому.

Я попробовала перестать ждать. Перестать надеяться. Перестать вкладывать душу. И вместо этого стала готовиться к выходу. У меня появился план отступления. Я записала его на бумаге — варианты, сроки. Проговорила в голове — что скажу, как буду действовать.

— И не страшно?

— Страшно. Но страшнее было врать себе, что меня всё устраивает.

Знаешь, что самое странное? Мне стало немного легче. Не потому что он изменился. Он не изменился. Не потому что я смирилась. Я не смирилась. Я выдохнула, потому что я наконец посмотрела правде в глаза.

Я начала принимать его потолок. И свой новый уровень — даже если этот уровень пока ещё зыбкий, как болото.

— А он вообще пытался тебя удержать?

— Нет. Я и не давала ему такого шанса. Письма не отправляла. Просто перестала бежать. Перестала объяснять. Перестала ждать, что он догадается. И он даже не заметил разницы. Для него ничего не изменилось. Только я стала спокойнее.

Но чтобы понять, как я до этого дошла — и почему «холодный расчёт» стал не финишем, а только началом пути — придётся вернуться в самое начало. Туда, где меня научили, что мои потребности — не главное.

— И что теперь?

— А теперь — назад. К тому, как я вообще сюда попала. Потому что без дыры в начале не бывает даже попытки холодного расчёта.

Знаешь, бывает момент, когда внутри что-то щёлкает и ты понимаешь: хватит. Если ты его помнишь — ты меня поймёшь. Если нет — возможно, эта книга для тебя.

Глава 1. Девочка, которая ждала у окна (и не дождалась)

— Ну, с чего всё началось?

— С окна. Я всё детство сидела у окна и ждала маму. Она много работала, жили мы в двухкомнатной квартире с её проблемными братьями, меня сдавали то бабушке, то родственнице, то соседке. Я не жалуюсь — у нас была еда, одежда, лагеря, поездки за границу. Материально — полный пиздец благополучия. То есть голодной я не была, одета-обута, но никто не спрашивал, что у меня внутри.

И я не умела говорить о себе. Не потому что не хотела. А потому что меня не научили. В нашей семье не принято спрашивать «как ты?» и ждать честного ответа. Вопросы были ритуальными. Ответы — дежурными.

— А душевно?

— А душевно — холодно. Она не била, не унижала, не орала. Могла наругать за дело, но в целом — нормальная. Только не умела обнимать. Я подходила перед сном, ложилась к ней на живот — ждала, что она прижмёт меня к себе. А она гладила по голове и говорила «спокойной ночи». Всё. Это максимум.

Потом я выросла, перестала подходить. А она обнимала меня по расписанию: когда я приезжала из лагеря, в день рождения. Как дежурный по станции. Я принимала. Лучше так, чем никак. Потому что если ты привык, что тебя не обнимают, то даже дежурное объятие раз в полгода — это событие. Ты ловишь его, как подачку. И благодаришь.

Я слышала, как она входит. Звук ключа в замке, шаги в коридоре, щелчок выключателя на кухне. Я лежала в кровати и ждала. Не потому что мне что-то было нужно. Просто хотела услышать, что она есть. Иногда она заглядывала ко мне, если я не спала. Спрашивала: «Ты чего не спишь?» Я говорила: «Не знаю». Она кивала и закрывала дверь. Я лежала и слушала, как она ходит по квартире. И это было всё, что мне нужно.

— А отец?

— А что отец? Развелись, когда мне исполнилось три. Я видела его пару раз. В шесть лет — зоопарк. В восемь — день рождения, подарил велосипед. Я обрадовалась, обняла. А потом мы сели на диван и поняли, что нам не о чем разговаривать. Чужой человек. Которого я должна любить, потому что он папа. А внутри — тишина. Ни обиды. Ни злости. Ни надежды. Просто — пустота. Как будто этот человек никогда и не был частью моей жизни. Хотя по идее должен быть самым главным.

Потом его убили. Я поплакала. Не по нему — по отцу, которого у меня никогда не было и уже не будет.

Про отношения с отчимом. Не могу сказать, что он был ко мне прям холоден, но особой любви у нас с ним не случилось. Нормальные добрососедские отношения. В школе он мне помогал с историей, когда мне была не под силу какая-то тема. Очень подробно всё рассказывал. Потом, когда я увлеклась православием, мы тоже много обсуждали. В целом, если попросить помощи, он не откажет.

В детстве произошёл один момент. Мне лет десять, он уже жил с нами. Я подхожу к нему и спрашиваю: «Серёжа, можно я буду звать тебя папой?» Он опешил, задумался и говорит: «Нет, не надо, лучше по имени». Сказала: «Ну ладно».

Мне тогда было проще сказать «папа», чем называть взрослого мужчину по имени. Хотя он как отец меня не воспитывал. Мы просто жили вместе, нас объединяла мама. Я не держу на него зла. Но правда в том, что он был молодой парнишка, младше мамы на семь лет. Какой из него отец, особенно чужому ребёнку. Я не обиделась тогда. Просто запомнила: называть его папой нельзя. И больше не пробовала.

Однажды я стояла на балконе у родственницы. Уже темнело, только фонарь жужжал. Меня звали укладываться спать. Мама обещала вечером забрать. Было одиннадцать вечера.

Я просто следила за углом дома — вот она сейчас выйдет из-за него. Каждый раз, когда кто-то появлялся, моё сердце пропускало удар и замирало.

Я не злилась на маму. Уже привыкла. Просто внутри меня образовалось место, которое никогда не заполнялось. Как чёрная дыра — сколько ни брось, всё исчезает без следа.

Я не знала тогда, что это место называется «дыра». Я просто стояла и ждала. И не плакала.

Как это было на самом деле

Я не просто ждала у окна. Я оставалась с её братьями, пока она работала. У мамы было два брата. Средний и младший. Начну со среднего.

Средний включал музыку на всю громкость, свою дебильную кислоту. Стены тряслись, я сидела в углу и не знала, куда деться. Ночью, когда мамы не было, он смотрел порнуху. Думал, я сплю. Я просто лежала с закрытыми глазами и ждала, когда закончится. Я не могла заснуть. Не могла уйти. Не могла даже пошевелиться, чтобы он не понял, что я не сплю. Я просто лежала и считала секунды. Пять. Десять. Тридцать. Сто. Пока не замолкал телевизор.

А однажды, я училась во втором классе, лежала на больничном на диване, спиной к входу. И тут он заходит. Я сначала не заметила, а потом обернулась — и у него вся рожа побита, а вокруг глаз круги чёрные-чёрные. Как из ужастика. Меня охватил такой ужас, что заперлась в ванной. Просто сидела там и не выходила. Он мне ничего плохого не делал. Просто ходил по квартире, как обычно.

Мама пришла с работы, удивилась: «Ты чего в ванне сидишь?» Я рассказала. Она обматерила дядьку: «Ты чё мне ребёнка пугаешь!? Пошёл нахуй из квартиры». И я тогда осознала — мама за меня заступается. Хоть вот так вот.

Потом он привёл какую-то девушку ночевать. Оказалось, наркоманка. Вместе они украли у мамы золото, деньги. Его посадили в СИЗО почти на год. Мама его отселила.

До меня тогда впервые дошло, что взрослые делают ужасные вещи. И что даже если они не бьют и не кричат — они могут быть опасными. И что самое страшное — они не считают свои поступки ужасными. Для них это просто «жизнь». А для ребёнка — конец света.

А младший был другим. Он не пугал, он дразнил. Однажды, мне было лет семь, я что-то сделала не так, как ему надо, то ли пожаловалась маме, что он курит. Он подошёл ко мне вплотную, я стояла спиной к шкафу, и со всей дури ударил меня в плечо. Больно. А он уже здоровый, жлоб. И угрожал: «Маме расскажу». Я не помню, что именно он сказал. Помню только страх. Липкий, горький, который заполнял рот и не давал дышать. Я молчала. Он ушёл. А я ещё час потом ревела и боялась пошевелиться. На самом деле я ничего страшного не делала, но он умел манипулировать маленьким ребёнком. И я верила. И молчала. Потому что, если маме расскажут — она расстроится или разозлится, или вообще уйдёт. А мне некуда идти.

Потом я выросла и страх ушёл. Но пустота осталась. Ничего не изменилось.

Я не знала, что с ней делать. Думала, что просто жадная до жизни. А оказалось — просто голодная. Но не до еды. До тепла.

И знаешь, что самое смешное? В жизни я была хохотушкой. В лагере даже грамоту дали — «самой озорной». Компания, подружки, общительность. А внутри — вечный негатив. Я ныла, жаловалась, бесилась. Друзья сносили.

— И как ты вылезала?

— Мне повезло. В конце одиннадцатого класса подруга сказала: «Настя, я устала от твоего негатива». Не зло, не агрессивно. Просто — факт. От которого нельзя было отмахнуться. И я впервые увидела себя со стороны. Такую, какой меня видят другие. Захотелось убиться об стену. Но вместо этого я начала читать книжки по психологии, отслеживать свои реакции, тормозить до того, как выдать очередную порцию «всё бесит».

— И получилось?

— Потихоньку. Новые друзья, проблески позитива. Я увидела, что жизнь не обязана быть борьбой. Что можно просто кайфовать. Но это было только начало. Потом я ушла в православие — и меня отбросило в яму поглубже. Но это уже весёлая история, поверь.

— А мир уже тогда ощущался слишком громким?

— Я тогда не знала этого слова. Думала, что я неправильная. Что запахи, звуки, прикосновения — всё слишком. Оказалось, просто такая нервная система. Пришлось учиться с ней жить, а не лечиться от «неправильности».

Знала, что меня реально бесят чужие звуки. Чьё-то дыхание, храп, жевание, хлюпанье, чужое существование рядом. Мне нужна моя кровать, шторы блэкаут, полная тишина и никаких тел. Я так устроена.

Понимала, что после школы мне нужно час лежать в темноте, иначе я срываюсь на всех. Что громкий звук заставляет меня внутренне сжиматься, будто по коже провели ножом. Что я чувствую настроение человека по его шагам.

Замечала, что мысли не выключаются. Эмоции, переживания, анализ, прокручивание. Внутри столько всего, что, если не выгружать — можно лопнуть.

Думала — это проклятие. Оказалось — просто нейроотличия.

И знаешь, что самое обидное? Представь, что ты постоянно в напряжении. Сенсорный перегруз по всем фронтам: звуки, запахи, присутствие, прикосновения. Даже с близкими. Даже когда всё хорошо, нервная система не выключается.

Я иногда сама удивляюсь, как ещё не в психушке.

Один день сверхчувствительности

А вот тебе конкретный день. Мне двенадцать. Я в школе. Последний урок — химия. Учительница говорит громко, так, что стекла дрожат. Одноклассник сзади стучит ручкой по парте. Каждый удар — как гвоздь в затылок. Кто-то жуёт жвачку — я слышу каждый хруст, каждый вздох. Меня тошнит от запахов: вонючий пот училки, тряпки из туалета, дешёвый шампунь соседки по парте.

Я сжимаюсь. Каждый звук, каждый запах — как пощёчина. Я не могу сосредоточиться, не могу ответить, не могу даже дышать нормально. Учительница вызывает к доске — я встаю, открываю рот, а слов нет. Я слышу, как бьётся моё сердце. Как скрипит мел. Как кто-то шепчет сзади. А голоса своего не слышу. Я стою и молчу. Учительница говорит: «Садись, два». Я сажусь. И чувствую только облегчение. Потому что это закончилось. Потому что в голове пусто и всё внимание ушло на то, чтобы не сойти с ума.

После уроков я выхожу из школы и просто иду. Не домой. Просто иду. Мне нужно, чтобы никто не говорил, не дышал, не жевал. Нужно, чтобы мир выключился. Я захожу во двор, сажусь на качели и просто сижу. Смотрю на облака. Ничего не думаю. Минут сорок.

Потом я иду домой. Мама вечером спрашивает: «Ты чего такая хмурая?» Я говорю: «Устала». Она не понимает от чего устала. Уроки давно уже закончились. Я не спорю. Иду в свою комнату, ложусь на кровать и лежу ещё час. А еще домашку делать. Это была отдельная боль.

Это не было «лениво». Это было выживание. Я не знала этого слова тогда. Я думала, что со мной что-то не так. Что я вредная, сложная, неудобная. А потом, уже взрослой, я наткнулась на термин «сверхчувствительность».

И когда я узнала, как это называется — стало чуть легче. Потому что я больше не ждала, что перерасту, привыкну, полюблю. Что стерпится-слюбится.

Я просто такая.

— И как теперь?

— Теперь я знаю: дыра у меня была всегда. И у него она тоже есть. Я просто в какой-то момент устала от своего негатива и решила копать. А он — пока нет. Не потому что я лучше. А потому что мне надоело страдать.

Знаешь, бывают моменты, когда кто-то говорит тебе правду в лицо — и это больно. Но именно с этого начинаются изменения.

У меня это была подруга. А у тебя?

Глава 2. Религия, с которой начался пиздец (и брак, из-за которого я собиралась выйти в окно)

— Итак, ты начала копать психологию, читать книжки, тормозить свои негативные реакции. А потом вдруг — бац, и религия. Как так вышло?

— А вот так. Я искала ответ. Где взять смысл, если внутри пусто? Где взять опору, если мама холодная, отца нет, а сама ты — комок недовольства?

Как я нырнула

Религия дала ответ: ты грешница. Тело — источник страстей. Надо смирять, терпеть, не любить себя. Я не знала тогда, что это называется не «смирение», а «насилие над собой», которое ты называешь святостью. Идеально легло на мою внутреннюю ненависть к себе.

Всё началось с отчима. Он смотрел канал «Союз», я садилась рядом, задавала вопросы. Потом поехала в Америку на стажировку, он подарил книгу Феофана Затворника «Что есть духовная жизнь и как на неё настроиться».

Сижу ночью, читаю. И меня накрывает. Я реву, трясусь. На меня снизошло осознание: я живу неправильно, я страшная грешница, буду гореть в аду.

Критическое мышление вышло из чата. Моя нелюбовь к себе наконец нашла оправдание.

Вернулась — и нырнула с головой. Нашла храм, работу в церковной лавке, потом в благотворительном фонде. Думала: «Неужели я нашла своё место в мире?»

Как сотруднице храма, я обязана была проходить беседы с батюшкой. Мы брали брошюрку с грехами. Там перечислялось до хрена подгрехов: съел лишнюю конфету — чревоугодие, посмотрел на кого-то с вожделением — прелюбодеяние, грустно без причины — уныние. Естественно, я замечала всё. Я — абсолютное зло, грешник, беспросветное дно.

Батюшка говорил: «Ты сама не справишься. Доверься Богу. Он исцелит». Я верила, потому что очень хотела, чтобы меня исцелили. Я даже не спрашивала — от чего. От пустоты? От одиночества? От того, что мама не обнимала? Мне было всё равно. Лишь бы мне сказали, что я не безнадёжна. Чтобы кто-то меня полюбил.

Я стала работать в фонде. Ходила в дом престарелых. Вонь, обоссанные койки, люди без рук-ног. Я выходила оттуда и рыдала. Поняла, что не смогу там работать.

Выбрала детское направление — дети с ДЦП, с отклонениями, живут в интернате. Я набирала добровольцев. Думала: помогаю. Делаю добро.

Но на самом деле я просто затыкала свою дыру. Чужим страданием. Чужим теплом.

А потом я посмотрела фильм про многодетную семью. Женщина рожает без конца, страдает, мучается. В конце её спрашивают: «Что ждёте от жизни?» А она: «Я жду ребёнка». Пятнадцатого или двадцатого.

Для меня это сложилось в образ величия. Святости. Если страдать и рожать — получишь награду.

Я тогда подумала: «Наверное, четверых осилю».

Господи, как мне насрали в голову.

Интим не для удовольствия, а для долга

Я тогда ещё не знала, что религия будет учить меня ненавидеть своё тело. Я думала, это про смирение. Оказалось — про контроль.

Помню, пришла в храм в джинсах и свитере. Батюшка на исповеди:

— А почему не в юбке? Женщина должна прикрывать ноги, чтобы не смущать мужчин.

— Но они закрыты, батюшка.

— Форма ног всё равно видна. Это бесовское искушение.

Я купила юбку в пол. И в жару, и в дождь. Потому что моё тело — грех. А грех надо прятать. Юбки оказалось мало. Следующим шагом стала косынка.

Маленький платочек на голову. Батюшка сказал: «Женщина должна покрывать голову, чтобы не смущать мужчин и ангелов». Я купила. Белую. Кружевную. Думала, это добавит мне «святости».

В плюс тридцать я надевала эту косынку. Волосы под ней прели. Я ловила взгляды прохожих. Не уважение. Не умиление. Жалость. Или брезгливость. А иногда — откровенное недоумение: «Чего эта дура надела?»

Встреча в храме

Однажды я пришла в храм в косынке. А там стояла моя одноклассница с мамой. Мы не виделись лет пять. Она меня узнала.

— Настя? Ты чего тут? И… что это у тебя на голове?

Я покраснела. Сказала, что я теперь воцерковлённая, что это моя вера. Она посмотрела с недоумением. Мама её — с жалостью.

Воцерковлённую женщину видно издалека. Даже если на ней косынка, она отличается от той, кто просто зашёл в храм поставить свечку. По мне сразу было понятно: у меня не просто «забежала на минуту», а «православие головного мозга». Моя одноклассница сняла косынку — и маска слетела. Видно, что для неё это не образ жизни. Она одета по-мирски: лёгкое платьишко, ноги открыты, декольте не спрятано. С косметикой, с распущенными волосами. А я в своей косынке стояла как чужая для самой себя. Как будто из другого мира, в который сама себя загнала.