Сказы старого Акына

Сказы старого Акына

Владислав Иванович Казаченко

© Владислав Иванович Казаченко, 2026

ISBN 978-5-0070-0018-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Появление Акына

Начну издалека и по времени и по расстоянию. Иначе не будет понятна моя связь с Казахстаном, а, следовательно, останется под вопросом, как и почему я познакомился с Акыном.

Даже не в прошлой, а в позапрошлой жизни довелось мне два сезона по четыре месяца работать в Казахстане. Любопытство у меня соответствовало возрасту, поэтому работа не была трудной, она была интересной. Работал я в геологии, поэтому никаких городских или исторических мест увидеть не довелось. Но зато природы хватило на три жизни.

Попробую показать несколько впечатлений из некоторых мест, в которых нам довелось бывать или работать и таким образом составить некоторое впечатление о Казахстане. Заметьте, эти впечатления отражают лишь восприятие 21-летнего пацана.

Первый отрезок нашего пути составлял около 600 км, начинаясь в Агадыре и заканчиваясь в районе Карсакпая. Я знаю, что все географические названия кардинально поменялись. Буду употреблять те, которые запомнил с давних времён. Думаю, их можно сопоставить с современными, если у кого возникнет такое желание.

Все 600 км проходили по выжженной равнине. Однообразие иногда разбавлялось встречными посёлками. Все они были похожи, как две капли воды: единственная улица, являющаяся частью трассы и круглая площадь со стоящими по окружности небольшими одноэтажными домиками. Обычно это была Почта, магазин со смешным названием «Смешанный», Аптека и что-то ещё, видимо административное.

Специально для нашего развлечения, одним из этих домиков всегда была столовая, а если точнее — «Лагманная». Лагман в каждом посёлке был немножко иным, но всегда изумительно вкусным. В нашем коллективе было 18 человек и при каждой остановке они делились на две части: Одни толпились у входа в лагманную, другие у входа в деревянный туалет, почему-то всегда стоящий в центре площади.

Ещё в Ленинграде геологическими аксакалами было определено место первого лагеря. Общее название местности было «Бетпак-Дала» или «Голодная степь». Хотя дословный перевод звучит иначе — «Злосчастная равнина». Лично для меня это не слаще ни хрена, ни редьки. Направь любого человека разбить лагерь в местности с таким милым названием, и вы создадите у него абсолютно специфическое настроение. Я полагал, что связано это было с оправданием наших надбавок — так называемых, «безводных». Предположение оказалось совершенно пустым!

Против аксакалов не попрешь: километрах в двадцати от трассы, в Голодной степи или на Злосчастной равнине, это как вам будет угодно, в точке, которая на карте была обозначена пересечением двух синих пунктирных линий, означающих слияние двух пересыхающих речушек — Бала-Жезды и Кайкан-Карасу, нам необходимо было поставить свои палатки.

Внешний вид этой степи-равнины абсолютно соответствовал названию: холмы, холмы из выжженной глины и ни единого кустика. Только кое-где торчали палки какой-то высохшей травы. 20 км от основной трассы мы преодолевали по разбитой колее более часа. В какой-то момент колея повернула влево и пошла немного вниз. Наши машины остановились наверху и перед моим взором открылась чудесная картина.

Райская долина, ограниченная с противоположной стороны невысокой обрывистой стеной. Посередине — небольшое ярко-голубое озеро, окружённое внутренним поясом камыша и внешней полосой кустов и невысоких деревьев. А далее — не очень широкая каёмка травы, переходящая в уже привычную высохшую глинистую почву. Очень интересно было то, что и камыш, и кусты, и полоса травы вокруг были ярко-зелёного, но совершенно разного цвета.

Впечатление усиливалась тем, что нам с высоты был виден не только оазис внизу, но и вся выгоревшая жёлто-коричневая степь наверху, простирающаяся во все стороны. Контраст был ошеломительным!

Русла рек, которые наполнялись водой во время таяния снега и серьёзных осенних дождей, проходили вдоль разломов. Благодаря этому, в сухое время года, когда потоки исчезали, оставалась цепь небольших озер, имевших совсем иную природу. Озёра, задолго до нас названные «плёсами», находились в трещинах разломов и питались от подземных, вернее, подводных, источников, за счёт чего вода была исключительной прозрачности. За первые 3—4 метра от берега дно плавно понижалось до полутора метров. Такая глубина позволяла расти камышу, который создавал очень густые заросли. Дальше глубина достаточно резко падала до 5—6, а может, и более метров. На такой глубине ничего не росло. Плоское дно иногда повышалось до глубины 2—3 метров и здесь были настоящие заросли, буквально джунгли, различных подводных растений, длина которых много превышала 2 метра. Было такое возвышение дна и в плёсе, около которого мы разбили свой лагерь.

О том что в плёсе есть рыба, причём приличная, мы узнали в первый же день. Кто-то пошёл набрать воды и увидел сквозь прозрачную воду метрах в 10 от берега в зарослях травы висящие тёмные блины. Несмотря на почти чёрный цвет, блины периодически вспыхивал ярким золотом, отражая игру косых солнечных лучей, пробивающихся сквозь траву. Это были килограммовые караси!

Тут-то и разрешилось одна из мучивших меня загадок. Во время формирования контейнера в Ленинграде, один из наших сотрудников — 27-летний кандидат наук по имени Валера, на моих глазах положил в свой вьючник маску и ласты, а подводное ружьё завернул в спальник. С этими предметами я был хорошо знаком — мои родители жили на берегу Чёрного моря. Соответственно, там жил и я до отъезда сначала в армию, а затем и на учёбу в Ленинград. Конечно, я стал приставать к своему старшему товарищу по поводу этих предметов, но шутник уходил от ответа. В конце концов, что-то отвлекло меня и загадка подвисла в воздухе.

Прошло время, но воспоминания настолько яркие, что описывать эту нашу стоянку я могу практически бесконечно. Придётся существенно сокращать.

У нас был следующий рабочий режим. Завтракали в семь утра, а к восьми машины отвозили нас в начало маршрута. Маршрут протяжённостью 15 км мы должны были закончить в три дня. Примерно в это время нас забирали машины и везли в лагерь. В четыре — обед, разбор собранных образцов и часов в восемь вечерний чай.

Целью маршрута было следующее: на протяжении 15 км через определенное расстояние найти выход коренной породы, взять её образец, наклеить кусочек пластыря с соответствующей пометкой и уложить в подписанный геологический мешочек. Для дополнительных замечаний существовал геологический дневник. К концу маршрута набиралась килограммов 12—15 образцов. Как вы видите работа не очень затруднительная: ходи на природе, маши себе геологическим молоточком и складывай добычу в рюкзак.

Лёгкую жизнь слегка осложняла температура, которая в середине дня стабильно переваливала за 40°. Каждый из нас брал по две фляжки чая и тот же геологический мешочек с кусочками сахара. В целом каких-то особых мучений от высокой температуры в этом районе я не запомнил.

Однако на всю жизнь запомнил яркий контраст между прогулкой в маршруте по голой выжженной степи и подводной охотой в райском мире прозрачнейших озёр, куда мы с Валерой либо иногда вечером, либо в редкие выходные бегали со снаряжением. Мы всегда делили плёс пополам и бросали жребий кто плывёт первым.

Происходило серьёзнейшее соревнование — кто настреляет больше метров рыбы. К концу полутора месяцев, а именно в последний день, я застрелил метровую щуку и вырвался вперёд. На моём счету было 13 м 20 см. А на счету Валеры — 12 м 97 см! Понятно, когда мы возвращались в лагерь с последнего плёса, я шёл гоголем. Однако, радовался я рано! На подходе к лагерю в кустах тальника верещала вредная сорока. Она была нашим давним врагом, криком мешая подобраться к какой-либо съедобной добыче, типа зайца.

Неожиданно Валера, в руках у которого были ласты, запустил один из них наподобие бумеранга в направлении сороки. И попал! Сорока замертво свалилась с ветки, А Валера, недолго думая, взял рулетку и измерил её длину, которая вместе с хвостом составила 47 см. А дальше случилось то, что окончательно повергло меня в шок: он достал дневник, и хладнокровно приплюсовал эти сантиметры к своему результату, приговаривая, что если объект добыт с помощью подводного снаряжения, то это, безусловно, рыба! При этом, он оказался впереди на 24 см! Хочу сказать, что спор не разрешён до сих пор.

Наступив на горло собственной песне, пойду дальше.

Следующий отрезок нашего пути от Карсакпая до села Джамбул на севере пустыни Муюн-Кум протяжённостью около 1 000 км я описывать не буду. Обычно в отчётах пишут — смотри выше.

Затем был переход через пески, который пропустить я никак не могу. Пески назывались Муюн-кум, что переводилось старыми геологами, как «пески смерти», хотя я знаю, что перевод звучит иначе.

Началось с того, что после 50 км, то есть через 5 часов, у одной из машин лопнула рессора. Ситуация любому неопытному человеку казалась тупиковой. Лично у меня, собственно, руки и опустились — запасной рессоры не было и не предвиделось! Как не было и никакой дороги. Вместо дороги были параллельные колеи от автомобилей общей шириной пару километров.

От начальника партии поступила команда: рассыпаться по всей ширине этой «дороги» и по малому двигать вперёд с целью поиска металлолома, а именно испорченных но не разобранных рессор. Не знаю как вы, а я раскрыл рот, когда мы пройдя пару километров, вернулись назад с горой разнообразных рессор.

Как говорится во всём плохом есть и хорошие стороны. Дело в том, что полетели рессоры у нашего ГАЗ-63, которые за счёт программы унификации во многом совпадали с рессорами ГАЗ-51, несовпадение было лишь в количестве листов. Последний был на тот момент самым популярным грузовым автомобилем. Поэтому рессоры от него составляли ровно половину от натащенного горе-геологами металлолома.

Самое трудное было их разобрать, добираясь до целых листов. Однако наши водители часа за три с этой задачей справились на ура. Из полученных листов были собраны два, практически новых комплекта. Новых, если конечно не считать возраста самого металла!

Скажу сразу, эти два комплекта протянули ещё 350 км, и последний не дотянул до города Джамбул всего 8 км. Не хочу чтобы вы запутались: Джамбулов на нашем пути было два. Первый Джамбул — это село куда мы пришли из Карсакпая и откуда двинулись в пустыню. Второй Джамбул — это город на реке Талас, куда мы попали после пересечения пустыни. Прошу не перепутать: мы вышли из села Джамбул на севере пустыни и пришли в город Джамбул на юге.

Вот ещё пара зарисовок с этого пути. Днём температура переваливала за 50° и я впервые столкнулся с «эффектом сауны». Это когда поднявшийся ветерок не охлаждает, а дополнительно обжигает тело. Невольно вспомнишь помахивание веником в парной! Песок нагревался до 70° и выше. Хотелось провести эксперимент с яичницей, но не было яиц. Самые сильные ощущения были от мелкого песка, попадающего с ветерком под штормовку на влажное тело. Тут я понял где изобрели наждачную шкурку! Ночью температура опускалась до 18°.

В самом центре пустыни машины упёрлись в солёное озеро. Оно находилось под огромной рыжей скалой, напоминающей башню древнего замка. В геологии такой выход породы называется «останец». Около озера вились огромные стаи птиц размером с голубя.

Мы подстрелили парочку, исключительно из гастрономических соображений. У запасливого Валеры во вьючнике нашёлся «Определитель птиц». Добычу нашу опознали по ногам: у неё абсолютно не было пальцев в привычном понимании этого слова. Была этакая круглая пятка, напоминающая култышку, из которой в разные стороны торчали коготки. Даже дилетанту было ясно, что такая форма ноги определялась температурой песка. Оказалось что птичка называется бульдурук или копытка. Не знаю насчёт иных названий, но вкус у неё был замечательный.

Относительно недалеко находилась метеостанция, на которой нас ждал очень странный приём. После суточного перехода по песчаным барханам, казалось, что встреча с людьми должна вызывать эмоцию радости. Тут же, безо всякой радости, нам дали воды, но даже во двор не пригласили. Позже я узнал причину такой настороженности.

Пустыня была местом падения первых ступеней ракет, запускаемых с Байконура. Поэтому в песках присутствовали два типа охотников: «сталкеры», которые охотились за «транзисторами со звёздочкой», и сотрудники КГБ, которые охотились за сталкерами. И те и другие представляли для работников метеостанции достаточную опасность. Примешь сталкеров за геологов, и попадёшь под серьёзную проверку в городе Ташкенте. Примешь за геологов работников КГБ и сболтнёшь что-нибудь не то — попадёшь туда же. Поэтому, как говорится, «моя хата с краю».

В пустыне мне довелось увидеть очень редкое явление — зелёный закат. Причём, не «зелёный луч», появляющийся на 1—2 секунды, а достаточно долгий зелёный закат. Геологические аксакалы сказали, что это вызвано присутствием очень мелкой пыли в воздухе.

После песков с температурой 56°, рынок в городе Джамбул представился мне рынком в раю. Загородки из сетки высотой метра 4 были полны арбузами и дынями, длинные-длинные ряды различных фруктов и отдельно длинные ряды резаной морковки. Мастерицы, которые её резали производили волшебное впечатление. Казалось бы, нельзя одним ножом работать с такой скоростью, получая длинные тонкие полоски совершенно одинакового размера. Но и не верить было нельзя — всё происходило на ваших глазах! Заодно можно было оценить количество плова, которое готовилась в городе ежедневно!

После ремонта и профилактики, наш путь лежал на Киргизский хребет. Мы ехали по дороге в сторону Алма Аты на расстоянии километров 30—40 от линии гор. В какой-то момент съехали с трассы и поехали прямиком к тёмной линии. Видел я разные горы и раньше, но здесь был реально поражён. Мы проехали 5 км — тёмная полоса оставалась на месте. Проехали 10 км — вид никак не изменился! Проехали 20 км — горы по-прежнему были так же далеко! И только после тридцать пятого километра они начали стремительно приближаться. Вот так я познакомился с законом перспективы далёких и высоких гор.

Горы были безлесые, истоптанные горизонтальными линиями овечьих тропок. Кое-где зияли проёмы проходов внутрь хребта. Мы подъехали к одному из таких ущелий и вдруг обнаружили что примерно 70-метровой проход загорожен металлической сеткой, высотой метров до 5. В сеточной стене были ворота, а за сеткой две-три небольших постройки. Рядом стояла пара тракторов «петушок».

Залаяли страшнючие на вид собаки. Вышел достаточно приветливый русский мужичок. Марк — начальник партии, о чём-то пошептался с ним, показал какие-то бумаги, и ворота распахнулись. Мы двинулись вверх по распадку вдоль небольшого ручья. Подобные ручьи в горах все геологи называют «сай». Вообще-то «сай» по-тюркски это русло, скорее без воды, которая именуется «су». Но нам были простительны такие небольшие огрехи.

Как только мы въехали в сай, сразу стал ясен закрытый вход и въезд. В этих достаточно сухих горах вся жизнь сосредотачивается в подобных распадках у воды. Растёт даже камыш! Однако в данном случае человек попытался изменить природу. Вместо тальника, арчи, диких урючин и прочих прелестей был насажен рукотворный сад. Причём, обильно плодоносящий!

Когда чуть позже мы обжились и присмотрелись, оказалось что внизу поспевали поздние яблоки, а наверху, километрах в семи от ворот, зрел белый налив. Причём, перепад высот был невелик — метров 500. Мы поднялись ещё немножко выше и на одном из расширений за счёт примыкания бокового сая разбили свой лагерь. Высота там была примерно 1800—1900 м.

Я не буду тратить много времени на описание всех чудес, которые увидел. Кроме фруктовых садов было очень множество различной жизни — от архаров до кекликов. Архары попадались не каждый день а кеклики — каменные куропатки, бродили по своим тропинкам к водопою вверх и вниз ежедневно.

Был у нас очень худенький водитель по имени Кахор. Мы прозвали его «шегиртке-палван» — кузнечик богатырь. Он был очень сообразительный и способный, жилистый и сильный. Так вот этот «богатырь» умело делал петли и расставлял их поперёк дорожек кекликов. Он постоянно плакал, что нет у него конского волоса, который не скользит. А из скользкой лески убегает 80% птичек. Но, всё-таки, что-то оставалось! Так вот, никогда в жизни я не ел более вкусного мяса, чем кеклик на костре.

Перечитал написанное и остался недоволен. Мне совершенно ясно, почему я познакомился с Акыном, но поймут ли это другие? Поймут ли они, чем меня так зацепил Казахстан, что я более 50-ти лет помню все события и географические названия? Испытывая от собственного писательского труда некоторую неудовлетворённость, перехожу к основному рассказу.

Не так давно я в личных целях попал в один из крупных городов России. В вечернее время мой возраст подразумевает в основном променад. Гуляя в очередной раз в центральном сквере, я был несколько удивлён, когда увидел ресторан казахской кухни.

Если вы прочли написанное выше, то понимаете, что пройти мимо я никак не мог. Ресторан производил очень хорошее впечатление. По залу передвигались девушки в национальных костюмах, которые никак не походили на театральные. Соответствующим было и оформление. На эстраде оркестр наигрывал очень приятную восточную мелодию. Эстрада выглядела, как половинка юрты, за счёт образующих её пространство длинных изогнутых деревянных жердей. А в конце просторного зала стояла юрта настоящая! В двигатели торговли я никак не гожусь, поэтому описанию восточной роскоши времени уделю мало. Тем более, что вскоре состоялась встреча с Акыном, вокруг которой завертелась моя новая жизнь.

В казахском ресторане я никогда не был, но зато часто бывал в ресторанах узбекских. Когда увидел на соседних столиках чайники, пиалы и вазочки со сладостями, я понял, что есть кое-что схожее в традициях и для начала попросил чай со сладостями и сухофруктами. Естественно, были и отличия. Чай здесь пили с топлёным молоком.

Приветливая официантка, которая принесла заказ, была одета в белоснежную рубашку, тёмно-зелёную жилетку, юбку до пола того же цвета, расшитую внизу серебром. На голове у неё была небольшая бархатная шапочка в тон безрукавке, также украшенная серебряным орнаментом и небольшим пучком серых птичьих перьев. Одним словом, девушка была исключительно красива и наряд так органично подходил к ней, как будто она в нём родилась!

Увидев некоторую мою скованность и поняв, что я попал в ресторан достаточно случайно, она быстро и толково объяснила основные традиции казахского чаепития. А затем добавила своим ангельским голоском:

— Вам повезло! Сегодня будет выступать Акын! Если хотите, я выберу для вас удобное место, откуда вы всё увидите и услышите.

Слово «Акын» мне, конечно, было знакомо из литературы, что, однако, не давало никакого представления о живой фигуре народного певца.

— Если вас никто не сменит, то, безусловно, я согласен!

Она повела меня за маленький двухместный столик, стоящий в укромном уголке неподалеку от юрты. Только сейчас я обратил внимание на то, что эта сторона зала была заполнена значительно плотнее. Кроме обычных столов с креслами, здесь были небольшие возвышения вдоль стен, огороженные невысокими барьерами. Они были покрыты красивыми коврами и большим количеством расшитых подушек. Посередине находились низкие столы, вокруг которых, используя подушки, располагались небольшие компании посетителей. которые, видимо, хотели отдыхать в традиционном стиле.

— До выступления, которое начнётся в девять, ещё около часа. Я вас не тороплю, но может быть вы хотите покушать?

Вы конечно догадались, что я заказал. Правильно — лагман! Причём, выбирать мне пришлось из достаточно большого списка. Но и здесь я сомневался недолго — традиционный казахский лагман. Меню было обширным, и я тогда ещё не знал, что за следующие два месяца попробую практически всё.

Я ожидал выступление с некоторым сомнением. Честно говоря, я глух, как к классической, так и к народной музыке. То есть, и там и там есть, конечно, произведения, которые мне нравятся. Но, в основном — «мимо». Последние лет 20 я об этом жалел, считая, что жизнь от этого становится беднее. Представьте себе, что вы не чувствуете вкуса сладкого. Из вашей жизни исчезают конфеты, торты, кисель, который я так люблю и многое другое. Пример, конечно смешной, но, как мне кажется, понятный.

Рядом с юртой висело много больших фотографий в рамках с изображениями традиционной казахской одежды. Тут же были очень красивые музыкальные инструменты — домбры. А в начале, видимо, для дилетантов типа меня — небольшое разъяснение, кто такой акын.

Певец-импровизатор и философ, аккомпанирующий себе на домбре, олицетворяющий дух степей и мысли народа. Каждое его выступление — это абсолютно новое произведение. В прежние времена акын был единственным человеком, который мог сказать в лицо хану неприятные для того слова.

Наконец войлочные пологи юрты откинулись и стало видно её внутреннее убранство при неярком тёплом свете. Богато расшитые ковры, на которых лицом ко входу сидел пожилой человек в исключительно красивом наряде. На нём был расшитый халат тёмно-зелёного цвета. Видимо это был цвет, выбранный рестораном, как фирменный знак. А может быть, этот цвет отражал цвет весенней степи? Из фотографий на стене я уже знал, что халат называется «шапан». На голове у акына был белый фетровый убор с отвёрнутыми полями, Расшитый зелёными, в тон халата, национальными узорами.

Всё было исключительно красиво, но при этом не было никакого намёка на театральные декорации — всё было абсолютно настоящим!

Первые минуты выступления для меня выглядели неким звуковым фоном. Хрипловатый голос акына, поющего, естественно, на казахском языке, сливался с негромким, но каким-то особенным, звуком его домбры. В отличие от меня слушатели были вовлечены в это повествование полностью. Они покачивались в такт и иногда издавали негромкие, но явные вздохи одобрения, страха или сожаления. Это безусловная влияло, в свою очередь, на выступление артиста.

Понять смысл песни я не мог, но вдруг услышал в звуках струн знакомые образы. Это были раскаты грома, ветер в степи, топот лошадей и многое другое. Я никак не мог поверить что инструмент, который мы давным-давно дразнили «один палка, два струна», может издавать такие мелодии. Здесь несомненно была рука великого мастера.

Когда выступление закончилось и полог юрты закрылся, я ещё около часа сидел за чаем, переживая услышанное. Выйдя из ресторана, я пошёл по аллеям сквера и вдруг услышал знакомые негромкие звуки домбры. Пересечения аллей сквером создавали небольшую круглую площадку по периметру которой стояли лавочки.

Было достаточно светло от фонарей и я увидел, что на одной из них сидит Акын, одетый совсем по-иному — в обычном костюме и рубашке без галстука, держит в руках инструмент и что-то рассказывает слушателям. Причём, по-русски. Насколько я мог разглядеть, слушатели были молоды — не старше лет двадцати двух и было их достаточно много. Уверенно могу сказать, что они не были посетителями ресторана. Я присел на свободный краешек, но, к сожалению, уловил лишь две последние фразы, которые вне контекста не понял.

Акын спрятал домбру в футляр и публика начала расходиться. Через пару минут на площадке сквера остались я и Акын, который нарушил молчание первым:

— Я видел вас в зале! — Акын улыбнулся чуть прищурив глаза.

— Как это ни странно, я тоже! — И мы засмеялись.

Благодаря европейскому типу лица, который по статистике встречается у тридцати процентов казахов, и особенно голубым глазам, Акына с одинаковым успехом можно было принять и за казаха и за русского. Немного его выдавал лёгкий азиатский прищур глаз.

Позже я узнал, что были у Акына отличительные черты, связанные с профессией, вернее, с призванием: футляр с инструментом, постоянно находящимся при хозяине, серебряная печатка на мизинце правой руки и тиснённый народными узорами кожаный ремень.

— Вы зашли в ресторан случайно или вас что-то связывает с Казахстаном? — Он сидел расслабленно положив руки на колени, но глаза у него были внимательны. Я бы назвал такой взгляд, взглядом исследователя.