Некромант в белом халате. Арка 6

Но я не рассматривал её как организм. Я рассматривал её как Леру. Как мою жену. Как моего симбиота. Как единственное существо в этом проклятом мире, которое делало моё функционирование осмысленным. И я должен был вернуть её. Не просто сохранить её тело — я уже сохранил его, притащив носилки через половину Пустоши. Я должен был вернуть её сознание. Её личность. Её душу — или то, что от неё осталось после месяцев операций, боёв и потерь.

Но как?

Я стоял в медицинском отсеке уже полчаса, не двигаясь. Моя правая рука дрожала — тот самый тремор, который исчез после вчерашней казни, а теперь вернулся с новой силой. Вокруг меня гудели аппараты, мерцали мониторы, тихо жужжали системы жизнеобеспечения бункера. Лера лежала на хирургическом столе, куда я перенёс её с носилок. Её глаза были открыты. Её грудь равномерно поднималась и опускалась. Её сердце — я слышал его через паразитическую сеть — билось с частотой семьдесят два удара в минуту. Идеальный ритм. Идеальное функционирование. Идеальная пустота.

Пульс лежал у двери, положив голову на лапы. Его жёлтые глаза следили за каждым моим движением. Он не скулил, не требовал внимания — просто ждал. Он понимал, что происходит что-то важное. Что-то, что определит судьбу всей стаи. И он доверял мне — своему альфа-самцу, своему создателю, своему врачу. Он верил, что я найду решение.

Я не был так уверен.

— Система, — произнёс я, и мой голос, усиленный некротической модуляцией, прозвучал хрипло, надтреснуто, как старая запись на виниловой пластинке. — Полный анализ состояния носителя «Лера». Все параметры. Приоритет: наивысший.

Интерфейс вспыхнул перед моим внутренним взором, и данные хлынули потоком — температура, давление, энцефалограмма, активность нейро-спинального комплекса, уровни гормонов, насыщение тканей кислородом. Я читал их с той скоростью, на которую был способен только в режиме экстренной диагностики, и каждая цифра подтверждала то, что я уже знал.

[ДИАГНОСТИКА НОСИТЕЛЯ «ЛЕРА»: ЗАВЕРШЕНА.]

[ФИЗИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ: СТАБИЛЬНО. ВСЕ ОРГАНЫ ФУНКЦИОНИРУЮТ В ПРЕДЕЛАХ НОРМЫ. НЕЙРО-СПИНАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС «ХИМЕРА-9»: АКТИВНОСТЬ 43% ОТ НОРМЫ. ПРИЧИНА: ЗАЩИТНЫЙ ПРОТОКОЛ «ОТКЛЮЧЕНИЕ ВЫСШИХ ФУНКЦИЙ». ]

[ПСИХИЧЕСКИЙ СТАТУС: ОСТРЫЙ ДИССОЦИАТИВНЫЙ СТУПОР. ЛИЧНОСТЬ НОСИТЕЛЯ НЕДОСТУПНА. ПОПЫТКИ ЭМПАТИЧЕСКОГО КОНТАКТА БЕЗУСПЕШНЫ. СВЯЗЬ СУЩЕСТВУЕТ, НО СИГНАЛ ОТСУТСТВУЕТ. АНАЛОГ: РАБОТАЮЩИЙ ПЕРЕДАТЧИК, НАСТРОЕННЫЙ НА ЧАСТОТУ, КОТОРУЮ НИКТО НЕ ИСПОЛЬЗУЕТ.]

[ПРОГНОЗ: БЕЗ ВМЕШАТЕЛЬСТВА — СОСТОЯНИЕ МОЖЕТ СОХРАНЯТЬСЯ НЕОПРЕДЕЛЁННО ДОЛГО. ВМЕШАТЕЛЬСТВО СТАНДАРТНЫМИ МЕТОДАМИ (ФАРМАКОЛОГИЯ, ПСИХОТЕРАПИЯ, НЕЙРОСТИМУЛЯЦИЯ) НЕВОЗМОЖНО: НЕЙРО-СПИНАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС БЛОКИРУЕТ ЛЮБОЕ ВНЕШНЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА ВЫСШИЕ ФУНКЦИИ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕ СУЩЕСТВУЕТ. ДАННЫЙ СЛУЧАЙ НАХОДИТСЯ ЗА ПРЕДЕЛАМИ ИЗВЕСТНЫХ СИСТЕМЕ ПРОТОКОЛОВ. ТРЕБУЕТСЯ НЕСТАНДАРТНОЕ РЕШЕНИЕ.]

— Нестандартное решение, — повторил я вслух и горько усмехнулся. — Ты предлагаешь мне импровизировать?

Система не ответила. Она не была запрограммирована на риторические вопросы. Она просто вывела последнюю строку: «ТРЕБУЕТСЯ НЕСТАНДАРТНОЕ РЕШЕНИЕ» — и замолчала, ожидая моих указаний.

Я отошёл от стола и начал мерить шагами медицинский отсек. Это было привычное движение — я всегда ходил, когда думал, даже в ординатуре, даже до того, как стал Некромантом. Ходьба помогала структурировать мысли. Ритм шагов задавал ритм размышлений. Но сейчас этот ритм был сбивчивым, хаотичным, как и всё в моей голове.

Я думал о том, что знаю о мозге. О сознании. О личности. В ординатуре нам говорили, что личность — это не орган. Это не структура, которую можно увидеть на МРТ или вырезать скальпелем. Это паттерн. Сложный, многослойный паттерн нейронных связей, который формируется годами и хранит в себе всё, что делает нас нами — воспоминания, привычки, страхи, надежды, любовь. Когда этот паттерн нарушается — из-за травмы, болезни или отключения, как в случае Леры, — личность исчезает. Но исчезает ли она навсегда? Или она где-то там, глубоко в нейронной сети, ждёт, когда её снова активируют?

Я не знал. Никто не знал. Сознание было последней великой загадкой медицины — той областью, где даже самые передовые технологии «Бионикой» оказывались бессильны. Можно имплантировать сердце. Можно заменить позвоночник. Можно перестроить тело так, что оно перестанет подчиняться законам жизни и смерти. Но нельзя имплантировать душу. Нельзя заменить личность протезом. Нельзя перезагрузить сознание, как перезагружают компьютер.

Или можно?

Эта мысль пришла внезапно — как вспышка молнии среди ясного неба. Она была безумной, опасной, противоречащей всему, чему меня учили. Но она была единственной мыслью, которая предлагала хоть какой-то выход из тупика. Если я не могу восстановить сознание Леры извне — фармакологией, психотерапией, нейростимуляцией, — я должен восстановить его изнутри. Через нашу эмпатическую связь. Через паразитическую сеть, которая соединяла нас на уровне более глубоком, чем нейроны и синапсы.

Но для этого мне нужно было сохранить её тело. Идеально сохранить. Не просто поддерживать жизнь — это делал нейро-спинальный комплекс, — а обеспечить идеальные условия для функционирования мозга. Потому что мозг, даже отключённый, даже лишённый сознания, всё ещё был живым органом, которому требовались кислород, глюкоза, энергия. И если я хотел, чтобы личность Леры когда-нибудь вернулась, я должен был обеспечить этот мозг всем необходимым. Должен был превратить её тело в инкубатор. В кокон. В машину жизнеобеспечения, которая будет работать с абсолютной, механической точностью — лучше, чем любое человеческое тело.

Я остановился. Посмотрел на Санитара-2-Стрелка, который стоял в углу медицинского отсека — молчаливый, неподвижный, с рукой-винтовкой, направленной в пол. Его оптический сенсор горел ровным зелёным светом. Его биобатарея была заряжена на восемьдесят процентов. Его сердце — точнее, некро-механический насос, который перегонял ихор по его сосудам вместо крови, — билось с частотой шестьдесят ударов в минуту. Идеальный, ровный ритм. Ритм, который не зависел ни от эмоций, ни от усталости, ни от боли. Ритм машины.

И тогда меня осенило.

— Санитар, — произнёс я, и мой голос был спокойным, клиническим, лишённым эмоций — таким, каким он всегда становился, когда я принимал трудное решение. — Подойти к операционному столу.

Конструкт шагнул вперёд. Его гидравлические ноги, которые я заменил после гибели Бегуна, двигались плавно, бесшумно, с той же механической точностью, что и всё в нём.

— Ложись на соседний стол, — приказал я. — Режим полного подчинения. Отключить все защитные протоколы. Открыть доступ к ядру жизнеобеспечения.

— Принято, — ответил Стрелок без колебаний. Он лёг на второй хирургический стол, который я использовал для операций над конструктами. Его оптический сенсор продолжал гореть зелёным — он не испытывал страха, не задавал вопросов, не сомневался. Он просто выполнял приказ. Потому что он был конструктом. Потому что его функция была в том, чтобы служить мне.

Я взял скальпель. Тот самый скальпель номер десять, которым я убил Сестру, оперировал Леру, пытал командира «Чистых». Моя правая рука всё ещё дрожала, но я знал, что как только я сделаю первый разрез, тремор исчезнет. Так было всегда. В бою, во время операции, в моменты максимального напряжения моё тело переставало быть человеческим и становилось инструментом. Инструментом хирурга. Инструментом Некроманта.

— Ты не будешь страдать, — сказал я Стрелку, хотя знал, что он не нуждается в утешении. — Ты не можешь страдать. Но твоя жертва спасёт её. А её спасение — это моя функция. Это функция всей нашей группы. Ты понимаешь?

— Понимаю, — ответил конструкт. — Моя функция — служить. Моя функция выполнена.

Я сделал первый разрез.

— — Часть 2: Трансплантация принципа

Вскрытие конструкта отличалось от вскрытия человека. Здесь не было крови — только ихор, тёмный, вязкий, пульсирующий в трубках и резервуарах. Не было мышц в человеческом смысле — только синтетические волокна, усиленные некротической энергией. Не было костей — только металлический каркас, на который крепились все остальные структуры. И в центре этой механики, в грудной полости, защищённое хитиновыми пластинами, находилось ядро жизнеобеспечения — некро-механический насос, который заменял конструкту сердце.

Я видел его сотни раз. Я сам собирал такие насосы из деталей, добытых в разграбленных лабораториях «Бионикой». Каждый конструкт в моей армии имел такое ядро — оно было стандартным компонентом, базовым элементом, без которого функционирование было невозможно. Но сейчас я смотрел на него по-новому. Не как на деталь. Не как на инструмент. А как на решение.

Насос Стрелка был мощнее, чем у обычного Санитара. Я модернизировал его после гибели Бегуна, заменив стандартную биобатарею на усиленную, способную поддерживать функционирование в течение нескольких недель без подзарядки. Он мог перекачивать до десяти литров ихора в минуту — в пять раз больше, чем требовалось для поддержания жизни в конструкте. У него был запас прочности, рассчитанный на экстремальные боевые нагрузки. И теперь этот запас прочности должен был послужить другой цели.

Я работал быстро и точно. Скальпель рассекал ткань за тканью, обнажая внутреннюю структуру конструкта. Хитиновые пластины, которые я срезал с Разрушителя несколько месяцев назад и имплантировал Стрелку для дополнительной защиты, поддавались с трудом — они были прочнее стали, — но мой коготь на левой руке справлялся с ними. Я срезал их одну за другой, откладывая в сторону — они могли пригодиться позже, для других операций. Ресурсы есть ресурсы, даже в такой момент.