Некромант в белом халате. Арка 6

Но он не был спроектирован для обработки эмоциональных травм. Он не был психотерапевтом. Он был боевым имплантом, созданным для войны, для убийства, для выживания в экстремальных условиях. И когда эмоциональная нагрузка превысила его способность к адаптации — когда потеря ребёнка, наложившаяся на трансляцию акта экстремальной жестокости через эмпатическую связь, создала пиковый уровень стресса, — он сделал то, что делает любая система при перегрузке.

Он отключился.

Не полностью — базовые функции поддержания жизнедеятельности продолжали работать. Сердце билось. Лёгкие дышали. Органы функционировали. Но высшие функции — те, которые были связаны с личностью, с эмоциями, с сознанием, с самой сутью того, что делало Леру Лерой, — были принудительно деактивированы. Нейро-спинальный комплекс, унаследованный от Сестры и настроенный на максимальную эффективность, провёл анализ ситуации и принял решение: сохранение носителя как биологического организма важнее, чем сохранение его как личности. Он пожертвовал разумом ради выживания тела. Он отсёк повреждённую часть, как хирург отсекает гангренозную конечность — быстро, решительно, без колебаний.

Это было эффективно. Это было логично. Это было именно то, что сделал бы я — или сама Лера — в аналогичной ситуации. Если бы мы были машинами. Если бы мы были просто биологическими организмами, оптимизированными для выживания.

Но мы не были машинами. Мы были людьми — или, по крайней мере, когда-то были ими. И это решение, каким бы логичным оно ни было, уничтожило Леру так же верно, как уничтожила бы пуля в голову. Потому что тело без разума — это не человек. Это оболочка. Это конструкт, ожидающий приказов. Это материал для моих операций — не больше.

Я сидел рядом с ней, глядя на данные, которые выводила Система, и прокручивал в голове последние дни. Недели. Месяцы. Всю историю наших отношений — от первой встречи в тоннелях до вчерашней казни. Я искал точку, в которой всё пошло не так. Момент, когда я мог остановиться, но не остановился. Решение, которое я мог принять иначе, но не принял.

И я находил их — десятки таких моментов. Когда я впервые предложил Лере стать моим ассистентом на операции — вместо того чтобы отправить её в безопасное место. Когда я начал обучать её бою — вместо того чтобы оставить ей шанс на мирную жизнь. Когда я имплантировал ей нейро-спинальный комплекс — вместо того чтобы найти другой способ восстановить её подвижность. Когда я вовлёк её в свадебный ритуал — вместо того чтобы сохранить дистанцию между нами. Когда я транслировал ей свою боль, свою ярость, свою жажду мести через эмпатическую связь — вместо того чтобы оградить её от своих демонов.

Каждое из этих решений казалось правильным в момент принятия. Каждое было обосновано — тактически, медицински, логически. Но все вместе они привели к катастрофе. К телу, которое лежало на носилках и смотрело в небо пустыми глазами. К женщине, которая была моей парой, моим симбиотом, моей женой — и которая теперь отсутствовала.

— Я хотел как лучше, — произнёс я вслух, обращаясь к Лере, которая не могла меня слышать. — Я всегда хотел как лучше. Когда удалял тебе «Поводок» — хотел вернуть тебе свободу. Когда имплантировал нейро-спинальный комплекс — хотел сделать тебя сильнее, чтобы ты никогда больше не была беспомощной. Когда мы поженились в морге — хотел дать тебе будущее, нашу общую цель, наш смысл. Когда узнал о беременности — хотел дать тебе надежду, мечту, ради которой стоит жить. Я всегда хотел как лучше.

Я замолчал. Тишина в заброшенном магазинчике была такой глубокой, что я слышал, как ихор пульсирует в моих сосудах — медленно, размеренно, словно отсчитывая секунды до следующей катастрофы. Пульс, который всё это время лежал рядом с Лерой, поднял голову и посмотрел на меня. Его жёлтые глаза, светящиеся некротическим огнём, были полны чего-то, что я мог бы назвать пониманием. Или укором. Или просто отражением моего собственного горя.

— Но каждый раз получалось только хуже, — продолжил я. — Каждый раз мои действия приводили к новым страданиям. Я думал, что исцеляю тебя, а на самом деле просто менял одну травму на другую. Я думал, что делаю тебя сильнее, а на самом деле просто отнимал у тебя человечность — кусок за куском, операция за операцией. И вчера… вчера было хуже всего. Потому что я не просто причинил тебе боль — я заставил тебя смотреть, как я причиняю боль другому. Я использовал нашу связь — нашу любовь, или что там от неё осталось, — чтобы заручиться твоим одобрением. Я превратил тебя в соучастницу. И когда ты поцеловала мои окровавленные пальцы и сказала, что это человечно… ты не одобряла меня. Ты прощалась. Со мной. С собой. С тем, что мы потеряли и что никогда не вернуть.

Я взял её руку и поднёс к своей груди — туда, где под слоями шрамов и хитиновых пластин пульсировали два сердца. «Сердце берсерка» и «Сердце Архивариуса». Два чуждых друг другу органа, которые я заставил работать вместе. Два символа моей утраченной человечности — и моей приобретённой чудовищности.

— Я верну тебя, — сказал я. — Я не знаю как. Я не знаю, сколько времени это займёт. Возможно, это вообще невозможно — и я просто обманываю себя, как обманывал, когда верил, что наш ребёнок жизнеспособен. Но я попытаюсь. Я буду пытаться, пока функционирую. Пока бьются мои сердца. Пока моя паразитическая сеть способна передавать сигналы. Потому что ты — всё, что у меня осталось. Потому что без тебя я не Некромант и не врач. Я просто труп, который забыл остановиться.

Она не ответила. Но где-то глубоко в моей паразитической сети, на самой границе восприятия, что-то дрогнуло. Очень слабо. Очень далеко. Словно эхо далёкого сердцебиения. Словно ответ на клятву, которую я дал самому себе.

Или, может быть, мне просто показалось. Потому что я тоже был на грани — не кататонии, но чего-то близкого. Чего-то, что не имело медицинского названия, но ощущалось как пропасть, разверзшаяся под ногами.

Я встал. Вытер лицо — оно было мокрым, хотя я не помнил, когда плакал; возможно, это просто конденсат от дыхания, возможно, что-то другое. Начал готовиться к отступлению. К возвращению в бункер. К последней, самой важной операции в моей жизни.

— —

Я разобрал лагерь за тридцать семь минут. Каждое движение было выверенным, эффективным, лишённым суеты. Я свернул одеяла — те самые армейские одеяла, под которыми мы спали вместе, когда верили, что у нас будет будущее. Я упаковал медицинское оборудование — скальпели, зажимы, расширители, портативный секвенатор ДНК, контейнеры с ихором, который мы добыли в логове червей, рискуя жизнью. Я проверил оружие — пистолеты-пулемёты, которые Лера всегда носила с собой, теперь лежали без дела; я разрядил их и убрал в рюкзак.

Санитар-2-Стрелок, стоявший на посту у входа в магазинчик, получил команду перейти в режим сопровождения. Его оптический сенсор, горящий ровным зелёным светом, просканировал меня — вероятно, оценивая моё состояние, — и он кивнул. «Принято», — произнёс его голосовой модулятор. Я модернизировал его после гибели Бегуна, и теперь он говорил почти как живой человек. Почти.

Пульс поднялся с пола, отряхнулся и занял позицию рядом с Лерой. Его рана, полученная в бою с «Чистыми», уже почти зажила — моя паразитическая сеть ускоряла регенерацию всех подключённых к ней организмов. Но он всё ещё был слаб, и его движения были чуть медленнее обычного. Я видел это — и делал поправку в тактических расчётах.

Оставалось самое сложное — транспортировка.

Я не мог нести Леру на руках весь путь до бункера. Это было около трёх дней пешком в обычном темпе — а с грузом в шестьдесят с лишним килограммов, даже усиленный некротической энергией, я выдохся бы уже к вечеру первого дня и стал бы лёгкой добычей для любого мутанта. Мне нужны были носилки — прочные, надёжные, такие, чтобы Лера не упала с них, даже если мне придётся сражаться на ходу.

Я использовал свой плащ — тот самый, который был на мне во время казни командира «Чистых». Я снял его и разложил на полу. Ткань была покрыта засохшей кровью — не моей, вражеской, — и я на мгновение задержал на ней взгляд. Кровь командира. Кровь, которую я пролил не ради выживания, а ради мести. Кровь, которая теперь казалась мне не знаком победы, а клеймом позора. Я встряхнул плащ, и несколько тёмных чешуек упали на пол.

Затем я вышел наружу, к краю леса-аномалии, и выбрал две прочные ветки от мутировавшего дерева. Его древесина была странной — тёмной, почти чёрной, с прожилками светящейся грибницы, которая пульсировала слабым оранжевым светом. Она была прочнее обычного дерева — её волокна были усилены некротической энергией, пронизывающей всю экосистему аномального леса. Я срезал ветки когтем — они поддались с трудом, оставляя на лезвии липкий, светящийся сок, — и вернулся в магазинчик.

Я соорудил носилки. Плащ я натянул между двумя ветками, закрепив его полосами ткани, которые оторвал от своего поддоспешника. Конструкция получилась грубой, но функциональной — армейские носилки в миниатюре. Я проверил её на прочность, надавив коленом в центр плаща, и она выдержала.

Затем я осторожно, стараясь не причинить Лере лишнего дискомфорта — хотя она всё равно не чувствовала ничего, — перенёс её с постели на носилки. Её тело было безвольным, как у тряпичной куклы. Голова запрокинулась, и мне пришлось подложить под неё свёрнутое одеяло, чтобы зафиксировать шею и предотвратить западение языка — чисто рефлекторная мера, потому что дыхательные пути Леры контролировались нейро-спинальным комплексом и не могли заблокироваться. Руки я сложил на груди — так, как складывают руки покойникам. От этой мысли мне стало не по себе, и я переложил их вдоль тела. Так было менее… ритуально. Менее похоже на подготовку к похоронам.

— Стрелок, — приказал я, когда всё было готово. — Ты идёшь в авангарде. Дистанция — пятьдесят метров. При обнаружении угрозы — немедленно докладываешь. В бой вступаешь только по моей команде. Твоя приоритетная задача — защита носителя «Лера». Понял?

— Принято, — ответил конструкт. — Функция: разведка и защита. Приоритет: носитель «Лера».

— Пульс. — Я повернулся к псу. — Ты рядом с носилками. Если кто-то попытается атаковать с фланга или с тыла — твоя задача защищать Леру. Никаких героических атак. Никаких преследований отступающего врага. Только защита. Ты ранен — я знаю. Но ты нужен мне. Ты нужен ей.

Пёс коротко гавкнул. Его жёлтые глаза, светящиеся некротическим огнём, были полны решимости. Он понимал важность миссии. Может быть, даже лучше, чем я. Может быть, его модифицированный мозг, в который я имплантировал фрагменты нейро-спинальной сети, был способен улавливать нюансы, недоступные моему сознанию.

— Тогда выдвигаемся, — сказал я, берясь за ручки носилок.

Мы вышли из магазинчика и направились на северо-запад — туда, где в нескольких днях пути находился бункер. Наш дом. Наша крепость. Единственное место в этом проклятом мире, где мы могли быть в относительной безопасности. Там были ресурсы: медикаменты, оборудование, энергия. Там были Майя и Аякс — последние члены нашей группы, которые ещё не пострадали от моих решений. Там был шанс — возможно, призрачный, возможно, иллюзорный, но шанс — на восстановление Леры.

Пустошь расстилалась перед нами, серая и безжизненная. Солнце уже поднялось над горизонтом и начинало припекать — даже сквозь вечный смог его лучи несли достаточно тепла, чтобы нагреть воздух до некомфортных тридцати градусов. Ветер гнал по земле клубы серой пыли, которая оседала на нашей одежде, на носилках, на неподвижном лице Леры. Где-то вдалеке кричали мутанты — дневная перекличка хищников, обозначающих свою территорию.

Я шёл и разговаривал с Лерой. Не потому, что думал, что она меня слышит. А потому, что тишина была невыносимой. Потому что молчание наполняло мою голову мыслями, которые я не хотел думать. Потому что, пока я говорил, я мог притворяться, что всё ещё есть надежда.

— Помнишь нашу первую встречу? — спрашивал я, глядя на дорогу. — Ты была в тоннелях, вместе с группой выживших. Я вышел к вам из темноты, и ты испугалась. Я видел это по твоим глазам — они были расширены, а пульс участился до ста двадцати ударов в минуту. Но ты не побежала. Ты осталась. Ты держала скальпель — тот самый, который взяла в разграбленной аптеке, — и была готова защищать свою группу, хотя сама едва стояла на ногах от истощения. Я тогда подумал: «Она сильная. Она выживет».

Лера не отвечала. Её глаза, открытые и пустые, смотрели в небо. Ветер трепал её волосы, которые рассыпались по одеялу, и в этом движении было что-то живое — единственное живое, что ещё оставалось в её теле.

— А потом ты ассистировала мне на первой операции в бункере, — продолжал я. — У пациента был разорван аппендикс, начинался перитонит. Антибиотиков не было — мы использовали последние запасы на предыдущих раненых. Я должен был оперировать в антисанитарных условиях, с инструментами, которые не проходили нормальной стерилизации. И ты стояла рядом и подавала мне инструменты. Твои руки дрожали — я видел это, — но ты ни разу не ошиблась. Ни разу не подала не тот зажим или не тот скальпель. Когда операция закончилась и пациент выжил, ты посмотрела на меня и сказала: «Я хочу научиться этому. По-настоящему». И я согласился учить тебя.

Я обогнул особенно глубокую трещину в асфальте, из которой поднимался горячий пар — геотермальная активность, напоминание о том, что земля под нашими ногами была такой же израненной и больной, как и всё остальное.

— Помнишь, как я учил тебя накладывать швы? Ты тренировалась на куске свиной кожи, который я раздобыл на старом складе. Ты наложила сорок три шва, прежде чем получился ровный. Сорок три. Любой другой на твоём месте бросил бы после десятого. Но ты продолжала — час за часом, день за днём, — пока твои пальцы не запомнили каждое движение. И когда ты наконец наложила идеальный шов — ровный, аккуратный, с правильным натяжением нити, — ты улыбнулась. Это была первая улыбка, которую я увидел у тебя после удаления «Поводка». И я… — я запнулся. — Я тогда почувствовал что-то. Что-то, что давно забыл. Гордость? Радость? Или, может быть, просто удовлетворение от того, что я сделал что-то правильное.

Пульс тихо заскулил, словно понимая, о чём я говорю. Или, может быть, просто реагируя на мой тон — грустный, ностальгический, совершенно непохожий на обычную клиническую отстранённость.

— А помнишь нашу свадьбу? — мой голос дрогнул, но я заставил себя продолжать. — В морге, среди трупов и контейнеров с органами. Мы не могли найти священника — все церкви были разрушены, а те немногие выжившие священники либо обезумели, либо стали фанатиками вроде «Чистых». Мы не могли найти кольца — весь металл в округе был либо ржавым, либо использован для оружия. Мы не могли найти ничего, что обычно бывает на свадьбах — цветов, музыки, гостей. Но мы нашли друг друга. Мы стояли в том морге, при свете аварийных ламп, и смотрели друг на друга. И я сказал: «Давай сделаем это. Не по традиции. По-нашему». И ты согласилась.

Я остановился на мгновение, чтобы поправить носилки — они начали сползать с плеча.

— Мы сделали надрезы на ладонях — я своим скальпелем номер десять, тем самым, которым убил Сестру и провёл сотни операций. Твоя кровь и мой ихор смешались. Мы соединили руки, и я почувствовал, как наша симбиотическая связь активируется — не просто как медицинская процедура, а как что-то большее. Как клятва. Ты посмотрела на меня — твои глаза тогда ещё были тёплыми, живыми, полными надежды, — и сказала: «Это самое романтичное, что со мной случалось». А я ответил: «Я функционирую для тебя». И ты рассмеялась. Это был последний раз, когда я слышал твой смех. Настоящий, живой смех — не холодную усмешку хищника, а тот смех, который был у тебя до всего этого. До «Поводка». До операций. До того, как я превратил тебя в оружие.

Я снова замолчал. Воспоминания нахлынули на меня, и я не мог отбиваться от них — они были сильнее любой defences, которую я мог выстроить.

— А потом был ребёнок, — тихо сказал я. — Мы узнали о нём, и всё изменилось. Мы, двое мёртвых существ, которые функционируют только благодаря имплантам и некротической энергии, осмелились поверить, что у нас может быть будущее. Что мы можем создать что-то живое. Что-то чистое. Что-то, что будет лучше нас. Мы начали строить планы — как назовём его, как воспитаем, как научим всему, что знаем сами. Ты говорила, что хочешь, чтобы он был врачом — как я. Или, может быть, не врачом. Может быть, кем-то другим. Кем-то, кто не будет знать ни боли, ни войны, ни потерь. Кем-то, кто вырастет в мире, который мы построим для него.

Я почувствовал, как моя правая рука снова начинает дрожать, и сильнее сжал ручку носилок.

— Но мира не получилось. Ребёнка не получилось. Эмбрион оказался химерой — вирусной тератомой, ошибкой, которая никогда не должна была существовать. И мне пришлось вырезать его из тебя. Своими руками. Тем же скальпелем, которым я делал наш свадебный надрез. Я держал в ладонях то, что должно было стать нашим сыном, и это был даже не ребёнок. Это был сгусток мутировавшей плоти с многокамерным сердцем и хаотичными нервными узлами. И я сжёг его. Своим когтем. Превратил в пепел. И когда я делал это, я чувствовал, как что-то внутри меня умирает. Надежда. Будущее. Смысл всего, что мы делали.

Пульс снова заскулил и ткнулся носом в мою ногу. Я машинально погладил его по голове.

— А вчера… — я запнулся. Слова давались тяжело, как будто каждое из них было вырезано из моей собственной плоти. — Вчера я убил человека. Не просто убил — я пытал его. Я вскрыл его брюшную полость, извлёк кишечник, растянул его между ветвями деревьев, как гирлянду. Я сделал это не ради выживания. Не ради защиты нашей группы. Я сделал это ради мести — чистой, незамутнённой, холодной мести. Я хотел, чтобы кто-то заплатил за нашу боль. За твою боль. За боль нашего нерождённого сына. И я заставил тебя смотреть на это. Я транслировал каждое движение скальпеля через нашу эмпатическую связь. Я наполнил твоё сознание образами, которые не должен видеть ни один человек — тем более человек, который только что потерял ребёнка и находился на грани нервного срыва.

Я остановился посреди Пустоши. Носилки качнулись и замерли. Ветер выл среди развалин, и в этом вое мне слышался голос командира «Чистых» — его предсмертные крики, его мольбы о пощаде, которые я проигнорировал.

— Я думал, что это исцелит нас, — произнёс я, глядя на неподвижное лицо Леры. — Я думал, что общая месть — это то, что скрепит нашу стаю. Что хищник внутри тебя проснётся от запаха крови и снова захочет жить. Но я ошибался. Я ошибался во всём. Это не исцелило. Это разрушило. Я разрушил тебя, Лера. Не вирус. Не «Бионикой». Не «Поводок». Я. Твой муж. Твой хирург. Твой защитник. Тот, кто клялся оберегать тебя.

Я опустился на колени рядом с носилками. Земля была тёплой от геотермальной активности, но я не чувствовал этого тепла. Я не чувствовал ничего, кроме холода — того самого внутреннего холода, который поселился во мне после воскрешения и который я надеялся изгнать с помощью Леры, с помощью нашей любви, с помощью мечты о будущем. Но Лера была здесь — и в то же время её не было. И я понял, что этот холод останется со мной навсегда.

— Прости меня, — прошептал я. — Пожалуйста, прости меня. Я знаю, что ты не слышишь. Я знаю, что эти слова бесполезны. Но я должен был сказать это. Я должен был признать — хотя бы перед самим собой, — что я виноват. Что я был слеп. Что я, врач, который лечил сотни пациентов, не заметил, как убивал самого близкого человека.

Ветер стих. Пустошь вокруг замерла в странном, неестественном безмолвии. Даже мутанты вдалеке перестали кричать. И в этой тишине я услышал — или мне показалось, что услышал — слабый, едва уловимый импульс через эмпатическую связь. Не слово. Не мысль. Просто… присутствие. Как будто где-то очень далеко, за стеной кататонии, Лера ответила мне.

Я поднял голову. Её лицо было таким же неподвижным, как и минуту назад. Её глаза — такими же пустыми. Но я был готов поклясться, что на долю секунды, на какое-то неуловимое мгновение, её губы дрогнули. Не в улыбке — просто в движении. В попытке ответить.

— Я верну тебя, — сказал я, поднимаясь. — Клянусь. Чем угодно. Своими сердцами. Своей паразитической сетью. Своими руками, которые умеют только резать и шить. Я верну тебя, даже если для этого мне придётся научиться тому, чего я не умею. Исцелять не тела. Души.

Я взялся за ручки носилок и двинулся дальше. Путь до бункера был долгим. Но я был готов идти столько, сколько потребуется. Потому что Лера была единственным, что имело значение. И я не собирался терять её снова.

Глава 2: Поддержание жизни

Хирургия учит нас, что организм имеет предел прочности. Кость выдерживает определённую нагрузку, после которой ломается — не сразу, не с первого удара, но микротрещины накапливаются, растут, соединяются, и однажды даже небольшое усилие приводит к катастрофе. Сердце качает кровь с определённой скоростью, после которой наступает аритмия — сначала редкие сбои, потом частые, потом фатальный хаос фибрилляции. Нервная система обрабатывает определённый объём боли, после которой отключается — не из слабости, а из милосердия. Это защитный механизм, выработанный эволюцией за миллионы лет. Когда боль становится невыносимой, сознание уходит. Оно покидает тело, как пациент покидает операционный стол после неудачной операции — тихо, без крика, почти незаметно для стороннего наблюдателя.

Но что происходит, когда сознание ушло, а тело осталось? Когда сердце всё ещё бьётся, лёгкие всё ещё дышат, нейроны всё ещё передают сигналы — но за этими сигналами больше нет личности? Учебники называют это вегетативным состоянием. Кататоническим ступором. Диссоциативным расстройством. Но учебники пишутся людьми, которые никогда не держали в руках тело собственной жены, не видели, как её глаза — ещё вчера полные жизни, пусть даже холодной, изменённой имплантами, — смотрят в потолок и не видят ничего. Учебники не говорят, что делать, когда пациент — не просто пациент, а часть тебя. Когда её сердцебиение — это ритм, под который ты засыпал. Когда её дыхание — это звук, который был единственным доказательством того, что ты не один в этом мёртвом мире. Когда её молчание — это не тишина, а крик, который звучит громче любого кардиомонитора.

Учебники не говорят, как вернуть душу в тело, которое ты сам же и опустошил.

Я стоял в медицинском отсеке бункера, глядя на Леру, и в моей голове крутились тысячи страниц медицинских текстов, которые я прочитал за годы учёбы и практики. Ни одна из них не давала ответа. Ни одна не предлагала протокола. Потому что то, что случилось с Лерой, не было обычной кататонией. Это был не просто диссоциативный ступор, вызванный психологической травмой. Это было отключение, инициированное нейро-спинальным комплексом «Химера-9» — сложной биоорганической системой, которую я сам имплантировал ей несколько недель назад. Система, спроектированная для максимальной боевой эффективности, провела анализ ситуации и приняла решение: личность носителя несовместима с выживанием. Слишком много боли. Слишком много травм. Слишком много стресса. Если оставить сознание включённым, оно разрушит тело — через психосоматические реакции, через отказ органов, через паралич воли, который сделает Леру лёгкой добычей для любого мутанта. Поэтому комплекс отключил сознание. Сохранил тело, пожертвовав личностью. Как хирург отсекает гангренозную конечность, чтобы спасти пациента.

Это было логично. Это было эффективно. Это было именно то, что сделал бы я сам в аналогичной ситуации — если бы рассматривал Леру только как биологический организм, а не как женщину, которую я люблю.