Хороший мастер

Хороший мастер

Константин Козин

© Константин Козин, 2026

ISBN 978-5-0070-0439-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1. Замес

Глава 1

А могла бы моя жизнь сложиться иначе? Могло бы все повернуться по-другому?

Я теперь часто об этом думаю, особенно под утро, когда не спится. Лежу на кухонном диване, смотрю в темноту и перебираю в голове, где оно все началось. Не то чтобы один какой-то день меня сюда привел. Нет. Таких дней было много. Просто теперь они выстроились в цепочку, и, если смотреть назад честно, удивляться уже нечему.

Помню, как сидел вот так же и ждал, когда пора будет идти к хлебзаводу встречать бабушку с проходной. Опаздывать было нельзя. Попробуй только — сразу по ушам схлопочешь. Рука у нее была быстрая.

Она выходила ровно в девятнадцать ноль-ноль. Шла тяжело, с той особенной походкой, когда вроде человек просто уставший после смены, а вроде и еще что-то тащит на себе. Все понимали и делали вид, что ничего не происходит. Отойдя чуть в сторону от проходной, бабушка уже не скрывалась: задирала подол юбки, распускала на ногах вынос и доставала, что пронесла с завода. То пару кило теста, то куски маргарина, то сыр, то бутылку ликера, который шел на пропитку коржей.

Я старался не смотреть. Сердце колотилось, как у зайца. Не от бега — от стыда. Хотелось зажмуриться и провалиться под землю, особенно когда мимо шли люди и невольно косились на нас. Мне стыдно было даже не столько за сам вынос, сколько за то, что все вокруг знают: мы воруем, и это считается почти нормальным.

Но у бабушки и у всех на хлебзаводе был на этот счет свой взгляд. Если у государства не стащил — считай, зря прожил.

— Сейчас беги к дыре. Там тебя дед ждет. Он тебе пакет передаст. Беги.

Бабушка была женщина властная. Если не послушаешь — не только проклянет, но и затрещину отвесит сразу, не откладывая.

Я стоял у забора и до сих пор помню это чувство. Все знали про ту дыру. Через нее передавали вынос. Все знали — вплоть до директора, — но никто не спешил ее заделывать. А я стоял и чувствовал себя вором. Люди ходят мимо, косятся. У тебя от стыда уже живот сводит, и думаешь только: да провались этот хлеб. Мы из него дома уже все, что можно, переделали. И сухари у нас всегда лежали, и квас стоял перебродивший, и запеканки из вчерашнего батона, и гренки, и черт знает что еще.

Потом из дыры показывался дед. Иногда уже пьяный. Высовывал сумку, проталкивал ее наружу, а ты брал и бежал, красный, будто это тебя самого поймали.

С тех пор прошло двадцать пять лет, а дыра в заборе все там же.

И даже я, работая теперь мастером четвертой смены, ничего не могу с ней сделать. Как таскал я когда-то через эту дыру хлеб, так и сейчас тащат все подряд. Я и сам ловил людей за руку. Но дальше выговора дело не шло. Стоят, глаза опустят, сделают виноватое лицо, говорят: «Больше не повторится». И через неделю повторяется.

Иногда мне кажется: не в заборе там дыра, а во всей нашей жизни.

А ведь могло же сложиться иначе. Если бы бабушка не настояла, чтобы я устроился на хлебзавод.

После колледжа я вообще-то хотел идти в кондитеры по-настоящему. Не в заводские, где сгущенка, маргарин и экономия на всем, а в нормальные. Я мечтал делать торты, как во французских булочных. У меня неплохо получалось. На преддипломной я сделал «Наполеон» по бабушкиному рецепту, только с настоящим заварным кремом — патисьером. Не той сладкой мазней, что сейчас везде пихают, а нормальным кремом, как положено.

Стажировку я проходил в кондитерской у одного человека, которого потом узнала вся страна. Теперь у него лицо по телевизору мелькает, книги, интервью, мастер-классы. А тогда он еще не был таким знаменитым. И иной раз думаешь: а вдруг и мое лицо могло бы сейчас где-то мелькать? Не потому, что я лучше него. Нет. Но жизнь-то могла и по другой колее пойти.

Только после армии бабушка сказала, что нечего шарохаться без работы.

— А дальше делай что хочешь. Сейчас-то тебе куда? Я уже с мастером договорилась. Место тепленькое.

Мама тогда ее поддержала:

— Правда, Степ. Что ты будешь бегать по кафе? Тут стабильность как-никак. Проявишь себя — начальником цеха станешь. А там, глядишь, и директором.

Начальником цеха я не стал. Если уж честно — выше мастера и не поднялся. Устроился на время, да так и остался насовсем. Как будто кто-то за меня решил, а я не спорил.

Бабушка, уже сидя на пенсии, мной гордилась. Говорила, чтобы я не зазнавался и оставался хорошим человеком. Дед к тому времени умер — официально инфаркт, а по разговорам просто допился. Потом и бабушки не стало. Начальником цеха она меня так и не увидела. Может, и к лучшему. Может, и сама понимала, что не стану.

Сейчас пять утра. Я не сплю. В голову лезет всякая глупость из серии «а вот если бы». Хотя какая там глупость. Если бы я тогда не остался на заводе, я и человеком, наверное, был бы другим. Может, более наглым. Может, более живым. Может, таким же нелепым и громким, как тот телевизионный кондитер, который улыбается на камеру и ведет себя так, будто весь мир ему что-то должен.

Но я не такой. Я добрый.

Или, как говорят у нас в цеху, хороший мастер.

Для теток, может, я и правда хороший. Если надо, прикрою. Где-то промолчу. Где-то глаза закрою, если кто-то что-то тащит. Бабушкин завет, выходит, живет и во мне тоже. Сергей Александрович орет, штрафует, грозит, а я все равно не могу иначе. Или не хочу. Или просто привык.

Скоро вставать, а мне так не хочется покидать свой угол. Свое маленькое царство на кухне, где нет Вариного нервного ерзанья рядом. Если шевельнешься ночью, если захрапишь, если просто ляжешь не так, потом неделю будешь слушать ее ворчание.

Наверное, правильно я в свое время и сделал, что ушел спать на диван.

Мне тут и правда лучше.

Раз в пару месяцев, конечно, делаю вылазку к Варе в кровать. Этого вроде как хватает. Не всегда. Точнее, почти никогда. Хотелось бы иначе. Ближе. Нормально. По-человечески.

Но и так сойдет.

Наверное.

Глава 2

Хотелось бы начинать наши утра — спокойно, с кофе и какими-нибудь человеческими словами. Но как только просыпаются Варя и Ксюха, в доме начинается галдеж, мат и хлопанье дверями.

Пашка встает раньше всех и сразу занимает туалет, потому что знает: потом туда уже не попадешь. Я к этому времени успеваю убрать постель в диван, умыться, поставить чайник и сделать себе с Варей кофе. На завтрак готовлю бутерброды или круассаны — хлеба поменьше, начинки побольше.

Жить на кухне, если честно, местами даже удобно. Холодильник рядом. Если ночью придавит жор, далеко идти не надо. Плохо только, что живот уже полез. Хоть замок на холодильник вешай. Правда, от Ксюхи он бы тоже не спас. Она в последнее время повадилась заедать свои подростковые беды. Ей тринадцать, а драм уже как у взрослой бабы: то парень не так посмотрел, то подружка что-то выложила, то у нее видео в тиктоке не добрали просмотров.

Я как-то попробовал с ней поговорить про парней. И про то, что не всем словам надо верить, и что потом могут быть последствия. Даже до контрацепции дошел. Она только цыкнула, глаза закатила и ушла к себе. После этого я решил с воспитательной частью не частить.

— Павлин! Ты там скоро? Что, веревку проглотил? — орет Ксюха, долбясь в дверь туалета.

— Отстань! — доносится изнутри.

— Твое время вышло! Вылезай давай. И попшикать не забудь!

— Отвали!

Обычно я стараюсь в детские разборки не лезть. Уже не маленькие. Пускай сами учатся. В детстве я еще пытался их сдружить, но у них никогда не получалось. Как кошка с собакой. И мир их не брал.

— Дай парню в туалет сходить, — говорю я.

— А что он там делает с телефоном каждое утро? — Ксюха закатывает глаза и плюхается на мой диван. — У него своя комната есть для этих дел.

— Не неси чепуху, — перебиваю я. — Завтракать будешь?

— А что у тебя?

— Круассан с творожным сыром и рыбой. И чай.

— Ну давай.

Когда-то я пытался усаживать всех за стол по утрам. Хотел, чтобы завтракали вместе, как нормальная семья. Не вышло. У нас это не прижилось. А жаль. У нас дома когда-то было иначе. Я, Леха, мама, батя. Сидели, жевали, кто куда собирается, о чем-то говорили. А тут все разбегаются по своим углам и жуют на ходу.

Когда Варя заходит на кухню, лучше сначала помолчать и посмотреть ей в лицо. Сразу становится ясно: можно с ней утром разговаривать или не стоит. Точнее, не стоит почти никогда. Но иногда попадаются редкие дни, когда она хотя бы не рычит с порога.

Она зашла, взяла кофе и встала у стола.

— Круассан? — осторожно спросил я.

— Не знаю.

— Когда узнаешь, левый твой. Без огурцов.

— Дай мне кофе попить в спокойствии.

В этот момент дверь туалета открылась, и вышел Пашка.

— Руки мыть! — крикнула Варя.

— Попшикал там? — добавила Ксюха.

— Паш, садись потом есть, — сказал я.

— Дайте хоть руки помыть. Сейчас приду.

Ксюха тут же вскочила и пошла в туалет. Через секунду оттуда уже понеслось — про то, что воняет, что он сидит по полчаса, что жить с ним невозможно. И ведь уже не про туалет было. Просто нашла, на кого с утра свалить злость. Пашка хоть и старше ее на три года, а отпор ей словесный дать не умеет. Она его чехвостит, а он только буркнет что-нибудь и в сторону.

Мне парня даже жалко стало. Я подошел к ней, положил руку на плечо.

— Может, успокоишься уже?

Она глянула на меня так, будто я вообще не имею права ее трогать. Видно было: хочет послать. Но все-таки понимает, что я отец. И потому вместо этого только дергается вся и губы поджимает.

И тут Варя как рявкнет:

— Да еб твою мать, почему тут огурцы?

Я обернулся.

— В смысле?

— В прямом! Мы сколько лет живем, ты не знаешь, что я огурцы не ем? Или ты назло это делаешь?

И только тут я понял, что пока ставил чашки, развернул тарелку. Мой левый круассан стал для нее правым. Пустяк. В нормальном доме из такого даже разговор бы не начался.

— Я же сказал: без огурцов твой.

— Тогда, может, мне компас к завтраку подавать? — огрызнулась она. — Или подписывать, где лево, где право?

Вот тут бы мне замолчать. Я же знаю, с кем живу. Но иногда во мне вдруг просыпается то ли чувство достоинства, то ли полное отсутствие самосохранения, и я лезу в спор, который заранее проигран.

— А что мне делать? В красную тарелку тебе класть, чтоб выделять?

И все. После этого ее уже было не остановить.

Она пошла на меня, как огонь по сухому.

— Ты совсем уже тупой стал?

— Не ори с утра.

— А ты не делай из меня дуру!

— Я тебя не делаю, ты сама…

И я уже понимал, что все. Соседи, наверное, еще спят, а мы уже на весь подъезд. И из-за чего? Из-за сраного огурца.

Варя схватила круассан и швырнула в мусорку.

Я даже дернулся.

Мне его почему-то так жалко стало. Я ж туда рыбы побольше положил. Потом кружка полетела в раковину. Разбилась.

И вот в этот момент у меня внутри тоже что-то треснуло.

Я сел на диван и уставился в сторону мусорки.

Из-за какого-то пустяка опять началась срачка. И я опять сам в нее влез. Сам же знаю, с кем живу. Сам же каждый раз говорю себе: молчи, Сема, молчи. А потом все равно что-нибудь да ляпну.

И после каждой такой сцены на меня накатывает одно и то же. Вина. Усталость. Мысли, правильно ли я вообще живу и зачем все это тяну. И если делать выбор, то какой? А выбор — это всегда больно. Потому что одно выберешь, другое потеряешь.

— Пап, это мой бутер?

Я поднял глаза на Пашку.

Стоит этот доходяга, худой, сутулый, и смотрит на тарелку. И в первую секунду так хочется рявкнуть: а не видно, что это последний? А если последний, значит, твой. Ты хоть иногда сам можешь до чего-то додуматься?

И тут же ловишь себя: нельзя на него срываться. Он-то тут при чем.

— Твой, — сказал я.

— Пап, можешь триста рублей дать?

— На сигареты? — спросил я.

— Нет, — сразу напрягся он. — На обед.

— А я в твое время на сигареты тратил, — сказал я. — Хотя, по тебе не видно, что ты вообще хоть что-то ешь.

— Да ем я.

— Ну и как там в колледже?

— Нормально.

— Чему вас хоть учат? Ковыряться уже в движках дают? Машину починить мне сможешь?

— Учат.

— Нравится?

— Нравится.

Я, если честно, не очень ему поверил. Мне все казалось, что это не его, а Варя просто решила сделать из него мужика, и он не смог отбиться. Но, может, я и тут ничего не понимал.

— Так что с деньгами? — спросил он.

— Иди уже. На карту скину.

— Спасибо, пап.

Он ушел.

А я остался на кухне — среди осколков, недопитого кофе и ощущения, что день толком еще не начался, а мы уже друг друга вымотали.

Глава 3

Иногда, когда идешь на смену, приходится буквально переталкивать себя из шага в шаг. Ноги идут, а внутри все сопротивляется. Бывает, еще до проходной руки как будто пустеют, слабеют, и в груди начинается мелкая трясучка. Не паника даже, а какой-то внутренний озноб. Ты понимаешь, что это из-за работы, но в чем именно причина, сразу не скажешь. Потому что причина, если честно, во всем сразу.

Еще не дошел до завода, а тебя уже накрывает запахом. Бисквит, дрожжи, выпечка, сладкий жирный дух крема — все это годами так пропитало воздух вокруг, что от одного вдоха иногда делается муторно. Для постороннего, может, и пахнет уютом — будто рядом пекарня и сейчас вынесут горячие булки. А для меня этот запах давно уже не про уют. Это как сигнал организму: готовься, сейчас начнется.

У проходной всегда одно и то же. Уходящая смена выползает наружу с этими своими усталыми улыбочками, и меня они почему-то особенно раздражают. Чему вы радуетесь? Тому, что домой идете? Или тому, что я пришел на ваше место? Иногда мне кажется, что люди видят во мне что-то такое, чего я сам стараюсь не замечать. Какой-то внутренний перекос. И улыбаются уже не мне, а ему.

Со мной все здороваются. Я киваю, иногда говорю: «Доброе утро», — но больше всего в эти минуты хочу просто пройти мимо всех и ни с кем не пересекаться взглядом.

— Степаныч!

Я и по голосу узнал — Сергей Александрович, мастер второй смены. Человек скользкий, как только что вымытый противень. Глаза всегда с хитрецой, лицо гладкое, свежее, будто он не ночь на производстве отпахал, а спал всю ночь под одеялом. Иногда я смотрю на него и думаю: у него щеки скоро треснут — то ли от важности, то ли от крема, то ли от тех мелких выгод, которые он с людей снимает.

— Степаныч, выручай, — заговорил он еще до того, как подошел вплотную. — Мои бабулеты не успели пятьдесят «Праг» собрать. Может, вы добьете? Прошу по-человечески. А я тебе в следующий раз подсоблю.

Подсобит он.

Я за все время не помню ни одного случая, чтобы Сергей Александрович реально мне подсобил. У него на каждую просьбу находится или шутка, или отговорка, или виноватая тетка, которая «не дотянула». А вот просить самому ему надо все чаще. План у него вечно не сходится, сроки плывут, дисциплина на соплях, но виноват всегда кто угодно, только не он.

— Помогу, — сказал я тихо. — Но это в последний раз.

Я даже не посмотрел ему в глаза. Не потому, что боялся. Просто знал: посмотрю — увижу там эту наглую благодарность человека, который уже получил свое.

— Ясен красен, — засмеялся он. — Не повторится. Просто мои затроили, коржи долго ждали, пока остынут, а тут уже конец смены, надо затереться, красиво сдать. Ты же у нас любишь, чтобы все по уму. Мы тебя уважаем, Степаныч, любим почти как сына.

Приемного, подумал я.

Я зашел в цех и сразу увидел, как они мне «красиво сдали». Под столом стояли ведра со сгущенкой, которые должны были уйти на склад. Заготовок на следующую смену почти не было. Дежа под крем не подготовлена. Маргарин из холодильника на разморозку никто не достал — значит, песочное тесто сдвинется минимум на час. Полы липкие, на одном столе ножи брошены как попало, на другом лопатки киснут в тазике с водой.

Все как обычно.

Сказать ему что-нибудь на это? А смысл? Я когда-то пытался. Объяснял, спорил, тыкал в нормы сдачи смены. Он каждый раз делал одно и то же: разводил руками, валил все на своих теток, обещал исправиться и уходил домой с легким лицом человека, который опять всех пережил. А я оставался.

И вот с этого у меня каждый раз начинается смена.

Самый тихий час — это когда моя бригада еще не пришла и я один с бумагами. Сижу, заполняю документы, смотрю заявки, сверяю объемы, считаю, прикидываю. В этот час мне почти спокойно. Здесь хотя бы все понятно: цифра, строчка, количество, время. Бумаги не ждут от меня, чтобы я был мужиком, начальником, громом и молнией. Им достаточно, чтобы я не ошибался.

Потом начинают заходить мои тетки.

Я их всех знаю по именам-отчествам, всех до одной. И не просто знаю — я знаю, кого куда поставить, у кого сегодня спина ноет, кто после больничного, кто с кем в ссоре, кого лучше рядом не ставить, а кого, наоборот, можно, потому что они языками будут чесать, но работу не завалят.

Вот Ольга Васильевна — маленькая, кругленькая, ей тяжело лишний раз нагибаться, значит, ее на украшение, где можно стоять более-менее на месте. Светлана Николаевна — быстрая, заводная, с хорошими руками, ее на замесы. Любовь Викторовна еще при моей бабушке работала. Я ее помню с тех времен, когда сам под стол пешком ходил. Анну Анатольевну с Ириной Сергеевной лучше ставить рядом: наговорятся и при этом норму сделают. Алия Ахметовна, Сажида Раисовна, Махрипа Харипулаевна — у тех деревня всегда на первом месте. Как сезон начинается, так или больничные, или увольнение, а потом снова возвращаются. И еще целая россыпь остальных — всех не перечислишь, а я про каждую что-то знаю.

Их у меня под пятьдесят человек. Иногда думаю: я эту смену знаю лучше, чем собственную семью.

Они мне улыбаются, желают доброго утра, кто-то спрашивает про давление, кто-то про детей, кто-то приносит новости про чью-то сноху, племянника или цены на рынке. С виду — тепло. Даже уважительно. Но я не глухой и не дурак. Я чувствую, что всерьез меня тут мало кто воспринимает. Не со зла даже. Просто атмосфера такая. Я для них хороший мастер. Удобный. Неопасный. На которого можно поворчать, можно поторговаться, можно опоздать, а потом состроить лицо — и он, скорее всего, не разнесет цех к черту, а опять начнет все собирать руками.

Я встал перед ними с листами заявок.

— Всем доброе утро. Начинаем смену. Листы у всех есть, объемы такие: «Прага» — пятьсот пятьдесят…

— А почему пятьсот пятьдесят? — тут же перебила Светлана Николаевна. — У нас в листе пятьсот.

— Потому что вторая смена не доделала пятьдесят, — сказал я. — Мы закрываем их хвост.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который опять принес всем лишнюю работу в кармане.

— А не проще на Сергея Александровича пожаловаться Льву Абрамовичу? Почему мы должны за них перерабатывать?

Она была права. Конечно, права. Я и сам это знал. И жаловался когда-то. Только разговор со Львом Абрамовичем — это отдельный вид наказания. Он будет полчаса рассказывать, как важно выполнять план, как все мы один коллектив, как надо относиться с пониманием к производственной необходимости, а в конце каким-то чудом виноватым все равно останусь я. Не Сергей Александрович, который не организовал смену, а я — потому что пришел с проблемой.

И проще было снова сказать:

— Давайте просто сделаем.

Вот так я обычно и управлял. Не решал проблему, а перетаскивал ее дальше на плечах своей смены.

Потом подтянулась молодежь. Я их по привычке тоже называю тетками, хотя какие они тетки — девчонки еще. Щеки горят, ресницы накрашены, волосы из-под шапочек выбиваются, духами несет поверх ванили и маргарина.

— Накурились? — спросил я. — Почему опаздываем?

— Извините, Семен Степанович, — протянула Алиса так, будто не извинялась, а заигрывала. — Мы на территорию вовремя зашли. Просто немного задержались.

— В курилке, — сказал я.

— Ну что вы. В раздевалке. Прихорашивались.

— Руки мыть и по рабочим местам.

Я и сам слышал, как ворчу себе под нос:

— Для кого тут прихорашиваться? Для грузчиков? Так за забором с ними и общайтесь.

— Для вас, между прочим, — тут же подхватила Алиса. — Вы у нас тоже мужчинка.

Все засмеялись.

И вроде бы ничего такого. Шутка, игривость. Но меня всегда коробило это «мужчинка». Не мужчина. Не Семен Степанович даже. А так — что-то маленькое, смешное, почти домашнее. Существо, над которым можно безнаказанно похихикать.

Я сделал вид, что не заметил.

— Так, вы на безе. А где Самсонов, Легаев и Устиненко? Кто-нибудь видел их с утра?

Все промолчали.

Конечно, видели. Или догадывались. Но на производстве молчание — тоже часть технологии.

— Ладно. Начинаем.

И началось это привычное движение, в котором всегда есть что-то почти механическое и успокаивающее. Цех заводится не сразу, а слоями. Сначала лязг, потом шаги, потом стук посуды, потом чей-то смех, потом уже пошла работа: режут, мажут, мешают, переливают, взвешивают, носят, собирают. Если все идет как надо, в этом даже есть красота. Не та, которую видят покупатели в коробке с тортом, а своя, внутренняя: когда каждый стоит на своем месте и знает, что делать.

Вот это я и люблю. Не завод даже, а сам налаженный процесс. Когда объяснил один раз — и потом не переделываешь. Брак я ненавижу не потому, что начальство ругает, а потому, что девчонкам потом списывать, выкупать, оправдываться. Лучше я лишние пять минут постою рядом и покажу, как правильно, чем потом они будут смотреть на испорченный крем, как на свою личную вину.

Я пошел по цеху. Где-то подтер каплю сиропа, где-то соскреб тесто с пола, где-то сам взял метелку и смел крошку из-под стола. Меня всегда раздражала лишняя грязь, а отвлекать людей от работы не хотелось. Проще самому. И, если честно, в этом было что-то почти медитативное: водишь скребком по плитке, собираешь липкую дрянь в одну кучу — и вроде внутри на минуту тоже становится чище.

Пока не пришла моя святая троица.

Я увидел их сразу: крадутся бочком, будто стены помогут спрятать запах перегара.

— Самсонов, Легаев, Устиненко! — окликнул я. — Почему опаздываем на смену?

Они остановились.

— Понимаете, Степаныч… — начал один.

— М-м…

— Семен Степанович, машина не завелась, — нашелся Леха. — Пришлось с Ленинского на бусике гнать.

От них несло так, что никакой бусик уже не имел значения. Там не то что за руль — там и на ногах-то стоять было опасно. Но молодые, что с них взять. Мы тоже когда-то были молодые. Тоже думали, что организм железный и работа никуда не денется. Только у них это что-то стало повторяться слишком часто.

— Давайте бегом работать, — сказал я. — Светлана Николаевна вас уже заждалась. Мука, сахар, яйца — все должно было давно быть на месте. Пока вы прохлаждались, бисквит сам себя не замесил.

— Есть, босс, — ухмыльнулся Костя.

Они уже почти развернулись, когда Леха задержался и шагнул ко мне ближе. Слишком близко. Я это сразу почувствовал: как только человек заходит в личное пространство с такой мордой, жди просьбу, после которой сам себе противен.