Полная версия
Меня выволокли через тройную с решётками дверь из темного барака в немногим более освещённый коридор и, протащив немного, впихнули в небольшую уютную комнату. Комната сияла стерильной чистотой аккуратно разложенных медицинских инструментов: зажимов, пинцетов, скальпелей. Сразу и не отличишь эту зловещую комнатку от операционной в больнице среднего пошиба. Есть даже стол наподобие операционного. Различие лишь в том, что в этой комнатёнке не лечили, а калечили. И наверняка специалисты своего поганого дела.
Один из таких специалистов как раз меня разглядывал. Толстый, словно обожравшийся не в меру боров, с маленькими, бегающими глазками. В кожаном, красного цвета фартуке на голое тело. С волосатыми и жирными, словно гитолайские окорока, ногами. Омерзительный тип. Один из надзирателей ткнул мне в шею электрошокером. Я на несколько секунд перестал воспринимать происходящее. Надзиратели, выключив предварительно энергонаручники, закрепили моё бесчувственное тело на специально для этого приспособленном х-образном кресте.
В чувство я пришёл мгновенно. Ещё бы! Когда тело волна за волной пронизывают безумно сильные болевые импульсы, трудно остаться безучастным. Такое ощущение, словно тебя разорвали на множество мелких кусочков и каждый из этих кусочков начинают поджаривать электрическим током.
Тут уж я не сдерживался. Заорал во всю мощь лёгких.
Боль прошла так же внезапно, как наступила. Когда спустя несколько секунд я смог сфокусировать взгляд, то увидел прямо перед собой всю ту же противную жирную морду палача. Больше никого в камере пыток не было, надзиратели ушли.
— Какой, однако, слабонервный народец пошёл, — почему-то удивилась харя и громко загоготала.
От хохота жирные телеса толстяка затряслись, словно студень на горячей сковородке. Большие, словно у женщины, груди выпали из лямок фартука. Пузатый живот заходил ходуном.
— То ли ещё будет, дорогой! Первый раз получить порцию экзоболи не так уж страшно: не знаешь, что тебя ждёт. Второй раз неприятнее. Гораздо неприятнее.
— Послушай, кусок гнилого окорока, я человек злопамятный, и мой тебе совет — не зли меня, — слишком самоуверенно, никак не соответствуя той роли раба, которую должен был играть, заявил я.
Толстяк от возмущения едва не проглотил язык. Это уже чересчур! Такого Жирный ещё не видел! Чтобы им командовали свиньи? Угрожали?
Палач оказался прав — переносить экзоболь второй раз оказалось гораздо труднее. Я орал так, словно старался вместе с воздухом выдохнуть и лёгкие. Словно хотел перекричать всех Пиренейских ревунов, предвещающих наступление Конца Света.
Когда спустя несколько минут после отключения экзопластера я стал в состоянии видеть, разговаривать уже мог только шёпотом.
Жирный стоял спиной ко мне и деловито перебирал какие-то приспособления на стеклянном столе. Почувствовав, что пленник пришёл в себя, он повернулся и с довольным видом сказал:
— Ну как, свинья, очухался? Ещё будешь угрожать?
— Я не свинья, жирный ублюдок, а Леон Джаггер. Некоторые ещё зовут меня Костоломом.
— Наслышан, наслышан, — к моему удивлению, толстяк не потянулся к рубильнику, включающему экзопластер. — Вот за это ты сейчас и страдаешь. Мой большой друг Отстой просил позаботиться о тебе особо. За Стероида и за покалеченного Крота.
— Что, и тебе он тоже «большой друг», этот Отстой? Я думал, куском дерьма был лишь тупой бедняга Стероид.
После моих слов жирное лицо толстяка перекосила гримаса ненависти. С силой сжав блестящие кусачки, он замахнулся. Однако не ударил, сдержался. Это ещё успеется, у него вся ночь впереди. Много ночей впереди.
— Подожди, скоро ты у меня запоёшь по-другому, — с угрозой в голосе предупредил палач. — Ещё будешь называть меня его Величеством и вашим Превосходительством. В ногах ещё будешь ползать, свинья.
— Послушай, твоё жирное Превосходительство, окорок ты ходячий, ни перед кем я ещё не ползал и перед тобой, мешок с полусгнившим жиром, не собираюсь, — высказался я.
Толстяк даже посинел. Даже вроде и меньше в талии стал от возмущения. Отбросив в сторону кусачки, он схватил со стола набор разноцветных щупов. Что это были за щупы, я прекрасно знал. Приходилось на себе испытывать их действие. Тут уж не покричишь. Когда в ваши зубы втыкают эти изуверские приспособления, единственное, о чём мечтаешь, — это как бы побыстрее потерять сознание.
Злорадно ухмыльнувшись, колыхаясь всеми десятками килограммов излишнего веса, толстяк быстро подскочил к кресту. Ткнул мне в лицо парализатором местного действия. Лицевые мышцы тут же потеряли чувствительность. Голову словно мгновенно заморозили. Заметив, что я достаточно парализован и, следовательно, не смогу укусить, Жирный, предварительно раздвинув большим плоским ножом зубы, вставил мне в рот специальные распорки, похожие на искусственные челюсти. Теперь я уже, при всём своём желании, не мог закрыть рот, а Жирный мог преспокойно копаться у меня в зубах. Точнее — в нервах, которые в этих зубах находятся.
Удовлетворённый проделанной работой, толстяк хмыкнул и, вытащив толстые волосатые пальцы из моего рта, стал пояснять:
— Ты, свинья, не переживай, убивать я тебя не стану. Имущество Великого господина Карнава надо беречь. То есть хранить, как зеницу ока. Так что успокойся — сильно калечить тебя не буду. Боли ты получишь предостаточно, ты даже не можешь представить, сколько боли ты получишь. Но работать на руднике сможешь. Это я тебе гарантирую. Каждую ночь тебя будут приводить в мою уютную комнату, ты будешь умирать здесь в муках, проклиная тот день, когда появился на свет. А поутру, накачанный стимуляторами, как ни в чём не бывало, вновь будешь отправляться на работу. Ты должен работать, что бы ни случилось, отрабатывая те помои, которыми тебя кормят.
Я молчал. С распорками, вставленными в рот, особенно не поразглагольствуешь.
— Молчишь? — недоумённо спросил Жирный. — Ну, молчи, молчи. Где же твоя прыть?
Не получив ответа на законный вопрос, Жирный оторвал от остатков моего костюма левый рукав, взял со стола небольшой скальпель и со словами «Люблю я это дело» полоснул инструментом по моей руке. Брызнула ярко-красная струя, и Жирный, словно умирающий от жажды в знойной пустыне, припал к обильно бежавшей из раны крови. Меня едва не вырвало от этого зрелища. Так замутило, что сил нет, а толстому хоть бы что.
Вдоволь напившись и заметив, что я на глазах начинаю бледнеть, палач прекратил вампирский ужин. Аккуратно наложив жгут и заклеив рану биопластырем, он заботливо поднёс к моему лицу баночку с тефирным спиртом. В нос ударил неприятный запах. В голове тотчас прояснилось.
— Ты смотри, не смей терять сознание, — предупредил Жирный, лицо которого, словно у вампира, было вымазано кровью. — Всю свою боль ты должен переносить в здравом уме и твёрдой памяти.
Заметив, что я начинаю отходить и лицевые мышцы вновь становятся чувствительными, толстяк приступил к делу. Разложив на столике садистские щупы в одном ему ведомом порядке, палач принялся за пытку, втыкая по очереди в мои зубы зверские приспособления.
Это было ужасно больно. Я не терял сознания лишь потому, что толстяк периодически подносил к моему носу баночку с тефирным спиртом. Казалось, боль от этой пытки превзошла все мыслимые ужасы, но Жирному вскоре и этого показалось мало. Решив, что необходимо усилить ощущения пленника, он вкатил мне в вену несколько кубиков вибарнала — вещества, многократно обостряющего восприятие человека.
И боль тоже обостряющего.
Сколько длилась пытка Жирного, я не знаю. Мне показалось, что целую вечность, хотя на самом деле, наверное, прошло не так уж много времени. Время, оно вообще имеет свойство течь неравномерно. Когда ты счастлив, оно летит, словно быстрокрылая птица нау; когда ты страдаешь, ползёт, как марокканская улитка.
Решив наконец, что строптивый раб получил на сегодня достаточно, толстый оставил меня в покое. Да и то сказать — решил он правильно. Я хоть и был в сознании, но признаков жизни уже не подавал. Лишь смотрел в потолок бессмысленным взглядом, не понимая, что происходит вокруг.
Выдернув одним грубым движением челюстные распорки, Жирный сделал в мою руку биопистолетом несколько инъекций стимулятора. После этого, решив, что на сегодня достаточно и пора на отдых, толстяк отключил зажимы, державшие меня на х-кресте.
Это, конечно, он сделал, не подумав. Если бы палач взял в руки дистанционное управление энергонаручниками, а потом уже отключил зажимы — всё было бы нормально. Пока я, обессиленный, падал с креста, он успел бы включить силовое поле, соединяющее браслеты наручников, тем самым связав меня в шанхайский узел.
Но слишком понадеялся Жирный на своё искусство душегуба и на действие садистских приспособлений. Пока он тянулся к пульту управления энергонаручниками, я, на мгновение освобождённый от захватов, вместо того чтобы упасть безжизненным кулем на пол камеры пыток, одним прыжком оказался рядом с жирной тушей. Схватив ничего не понимающего палача правой рукой за горло, с трудом отыскав в складках жира кадык, с силой сжал его.
Жирный даже не пробовал сопротивляться. Он лишь беспомощно замахал руками и издал нечленораздельный хрип.
Как мне ни хотелось покончить с толстяком, как я ни жаждал разделаться со своим палачом, убивать его я не стал. Скорее всего, смерть палача стала бы и моей смертью. В данный момент шансы выбраться из бараков Карнава равны нулю. А я должен выбраться. Должен спасти мою Майю, если даже ради этого придётся перенести и не такие страдания.
Помучив немного толстяка, сжимая и разжимая его жирный кадык, пока палач не стал задыхаться, я наконец отпустил его. Жирная туша, потеряв равновесие, попятилась назад и, споткнувшись о ящик с медицинскими инструментами, с грохотом упала.
— Помни, Жирный, что я тебе сказал, — проговорил я, нажимая кнопку вызова надзирателей на стене у выхода. — Помни — я злопамятный. Знай — сейчас у тебя появился очень опасный враг. А также постарайся уразуметь, что когда-нибудь, не сейчас, при других обстоятельствах, я доберусь до твоей жирной шеи, и тогда уже ты пожалеешь, что родился на свет божий.
Раскрылась дверь, и в камеру вошли двое надзирателей. Они о чём-то весело переговаривались, но внезапно застыли как вкопанные, увидев странную картину. Раб стоит у умывальника и тщательно моет руки, а палач сидит на полу и испуганно смотрит на пленника.
— Забирать, что ли, свинью? — спросил один из охранников.
Жирный молча кивнул, и я, спокойно вытянув руки, подошёл к надзирателям.
— А пульт-то где? — спросил всё тот же надзиратель и, так и не получив ответа, добавил: — Да-а, пошли так. Вроде ты смирный.
Через несколько минут ходьбы по слабо освещённому коридору я, сопровождаемый двумя надзирателями, так и не скованный энергонаручниками, был впихнут в барак.
Если бы не Молком, я, наверное, так и не нашёл бы своего места. Я уже прошёл в полной темноте по проходу мимо кроватей, где располагались старик-варнавалиец и парнишка, когда услышал негромкий окрик.
— Джаггер, ты куда? Ты что, совсем не видишь в темноте?
В темноте я, конечно же, видел. Но не в такой кромешной. Поведав об этом парнишке, я на ощупь забрался на место между ним и стариком Харой.
— А мы, люди с Проксимы Льва, видим в темноте не хуже иканейских кошек, — похвастался парнишка и тут же спросил: — Куда они таскали тебя? Я уж подумал: отправился ты в Кацеунову камеру.
— Как видишь, нет, — ответил я, отыскивая одеяло.
— А ты, Джаггер, откуда? С какой планеты? — вновь спросил любопытный Молком.
Уютно укутавшись в рваное одеяло, я ужасно хотел спать, но всё же ответил парнишке:
— С Джаггии, что в системе Прокса.
— С Джаггии? Это же прародина диоке! Что ж ты молчал?! Я же фанат боевых единоборств, а диоке — это сверхбоевое сверхединоборство.
— Давай спать, Молком, — зевая, проговорил я.
— Конечно, конечно, — затараторил он, и тут же вновь спросил: — А чемпионов планеты по диоке ты видел? Вот бы хоть одним глазком взглянуть на кого-нибудь из них.
— Видел, конечно, — почти уснув, ответил я.
— А я вот их всех наизусть знаю. Вот, например, пятеро последних по классификации джи, — не унимался парнишка. — Великий магистр Нокс-злопамятный, иллуриец Дамба Ко, Леон Джаггер, трёхкратный и непобеждённый…
Вдруг какая-то мысль перебила ход речи Молкома:
— Послушай, Джаггер, а ты не родственник того Джаггера — чемпиона Джагии?
Я зевнул последний раз и, ответив: «Я он самый и есть», — наконец уснул.
Глава 3
Не знаю, долго ли Молком тряс меня, прежде чем сумел разбудить. Знаю лишь, что просыпаться ужасно не хотелось. Веки словно залило свинцом. Наконец, собравшись с силами, я одним рывком открыл глаза. Сразу же резанул яркий свет. Послышался неясный шум пробудившегося барака рабов.
— Джаггер — чемпион Джагии, — услышал я прямо под ухом голос Молкома. — Вставай, а то останешься без жратвы. Хара занял для нас очередь за завтраком, так что идём быстрее.
Чувствовал я себя на удивление сносно. То ли подействовали препараты, впрыснутые палачом, то ли мои вживлённые в тело биостимуляторы наконец смогли восстановить силы организма, или же помогло снадобье старика-варнавалийца, но чувствовал я себя почти нормально. Даже лицо не болело.
— Ну, ты идёшь или нет, Джаггер? — нетерпеливо переспросил парнишка.
Я, согласно кивнув, стал выбираться из своего ложа.
По проходу между трёхъярусными кроватями безостановочно сновали рабы. Кого тут только не было! Варнавалийцы, тосканцы, чёрные люди лама… Да всех и не перечислить. Представители десятков рас собрались в стенах барака. И самое интересное заключалось в том, что все они относились к высокоразвитым цивилизациям. В основном из Галактической Федерации, но иногда попадались и люди из третьих миров. Рабов с развивающихся планет, вроде Земли, я не заметил ни одного.
«Странные, однако, вкусы у этого Карнава, — думал я, пробираясь вслед за Молкомом в противоположный от дверей конец барака. — Рабов он подбирает лишь из высокоразвитых миров. Словно таскать изорениум не всё равно кому — человеку с отсталой планеты или с Дарана. Хотя в этом, может, и есть определённая логика. С рабом из отсталой цивилизации надо возиться, объяснять ему, что почём, опять же языка он не знает. Да и просто может свихнуться, увидев какого-нибудь стеротарга. Чего не скажешь о гражданине Федерации. Тому не надо объяснять, что такое изорениум и как держать вакуумную ложку».
По пути к месту, где раздают пищу, мы, отстояв небольшую очередь, заскочили в туалет. Не говоря о той вони, что разом ударила в ноздри, всё остальное убранство комнаты для мальчиков выглядело соответственно. Все стены туалета были исписаны разноязычными письменами. В основном проклятиями скотской жизни раба. Я, стараясь не испачкаться, кое-как нашёл свободную кабинку.
«Держат людей, как свиней», — выходя из туалета, подумалось мне. Бросив взгляд в зеркало, висящее над умывальником, решил посмотреть, на кого я стал похож. Лицо у меня действительно зажило. Если, конечно, не считать парочки небольших синяков. Губы больше не кровоточили.
— Хата! — услышали мы окрик старика Хары и поспешили присоединиться к нему.
Место для приёма пищи представляло собой освобождённое от кроватей пространство барака. Обставленное длинными столами со скамейками, оно выглядело ненамного культурней туалета. Происходи всё это в каком-нибудь другом месте, у меня мгновенно пропал бы всякий аппетит.
В каком-нибудь другом месте и при других обстоятельствах…
Сейчас же мне было не до излишней разборчивости. Я ужасно проголодался и был готов позавтракать даже тарибской лягушкой.
От стоящей в центре столовой электротележки исходили весьма приятные запахи. К ней тянулась длинная вереница рабов, и, если бы Хара не занял предварительно очередь, не видать бы нам завтрака, как собственных ушей зайцу Тара.
Старик стоял уже почти у самой раздаточной тележки. Он коротко бросил: «Нар», — приветствуя нас.
— Кес, — поблагодарил я старика по-варнавалийски.
Едва мы встали в очередь, как Молком тут же затараторил, рассказывая старику, кто я такой.
Я, стараясь не слушать болтовню парнишки, осмотрел остатки костюма. Брюки ещё были в более или менее сносном состоянии, чего не скажешь обо всём остальном. Один рукав пиджака оторван, второй еле держится. Сняв пиджак, я закатал обрывки рукавов некогда белоснежной рубашки. Сейчас же она имела неопределённый красно-бурый оттенок.
«Скупой этот Карнава, как сто ростовщиков Ароса, — подумал я, оглядывая таких же оборванцев, как я, стоявших в очереди. — Мог бы выдать работникам какую-нибудь униформу. Работорговля и добыча изорениума приносят приличные прибыли, так что вполне по силам Великому господину выделить несколько кредиток на дешёвый пластматериал, чтобы приодеть собственных рабов».
Впрочем, я оказался не совсем прав. Форма была. Не у всех, но была.
Парочка, по всему видно, бывалых рабов, распихивая всех, пробиралась к раздаточной тележке. Как ни странно, но это ни у кого не вызывало возмущения. Другие рабы молча сторонились, уступая место наглецам. Форма на этих двоих сидела как влитая. Чёрные комбинезоны с порядковым номером на груди и спине, чёрные короткие со шнуровкой сапоги и чёрный же лихо заломленный берет.
«Не на всех, похоже, экономит Карнава, — подумал я. — А может, и не он экономит, а приворовывают надзиратели. К чему рабу, к чему „свинье“ такой наряд? Совершенно ни к чему. А им кредитки, вырученные за пластматериал, очень даже пригодятся. Например, на „овёс“».
Кушать эти двое, судя по всему, хотели больше всех. Один из них грубо оттолкнул получавшего в этот момент порцию Молкома. Завтрак парнишки, состоящий из наваленных в пластмассовую тарелку дымящихся макарон и стаканчика с горячей бурдой, похожей на кофе, мгновенно оказался на полу, выбитый одним из рабов в чёрной форме — высоким широкоплечим парнем.
— Пшёл отсюда! — гаркнул он на остолбеневшего Молкома. — Завтра пожрёшь, свинья.
— Сам ты свинья, — огрызнулся парнишка, которому стало до слёз обидно, что он лишился завтрака.
— Что ты сказал, ошмёток мрази? Повтори! — Парень угрожающе надвинулся на Молкома.
Второй раб в чёрной форме — коренастый, крепкий мужик лет сорока, — пробившись к тележке, тут же схватил Молкома за грудки.
— Ты, козёл иканейский, на кого задираешь хвост? Да я тебя сейчас на кусочки порежу, и весь барак будет жрать твоё филе с удовольствием. Особенно твою попку, милашка ты моя ненаглядная. Да я тебя прямо здесь и сделаю…
Договорить коренастому угрозу не удалось. Очень уж я не люблю всё это — гнилые угрозы гнилых людишек. Да ещё в моём присутствии. Да ещё в адрес хороших людей.
Схватив одной рукой коренастого за волосы, я с силой оторвал его от побледневшего, словно смерть, парнишки. Наглый раб так и не успел ничего понять, когда я резко дёрнул его головой вниз. Вниз, навстречу моему согнутому колену. Послышался стук столкнувшихся бильярдных шаров, и коренастый раскорячился без сознания на полу. В такой позе, что впору его самого использовать как девочку по вызову.
Очевидно, я сделал что-то не так. Что-то из ряда вон выходящее, поскольку все видевшие эту сцену моментально удалились на безопасное расстояние.
Кроме второго наглеца-раба. Он, возмущённый моим поступком, дёрнулся вперёд. Не подумавши поступил парень. Наверное, он потом долго жалел об этом опрометчивом рывке.
Я, не обращая внимания на ринувшегося, словно тектотанк, широкоплечего молодца, просто выставил руку вперёд. И когда парень наконец встретился большим подбородком с моим стальным кулаком, то встрече этой явно не обрадовался. Его вмиг потерявшее сознание тело по инерции наскочило на подставленное мною колено — то же самое, которое я использовал для успокоения коренастого наглеца. И эффект оно произвело тот же самый. Парень кулем дерьма грохнулся на пол, рядом со своим приятелем.
Хотя, как выяснилось позже, это не был его приятель.
— Здорово ты уложил бугра «опытных», — пробормотал пришедший в себя Молком. — Я и сам хотел ему врезать, да ты опередил меня.
— Просто я решил зря не напрягать тебя, Молком. Для меня это привычное дело — на место наглецов ставить, — усмехнувшись, ответил я, перешагивая через растянувшиеся тела «опытных» и подходя к раздаточной тележке.
Молком понятливо кивнул. Мол, я бы и сам справился, но поскольку ты Джаггер-чемпион, то, конечно, тебе сподручнее челюсти сворачивать.
— Что-то я проголодался, — сказал я, ни к кому особенно не обращаясь. Подождав немного, добавил: — Очень.
Раб-поварёнок в белом халате и поварском колпаке тут же без лишних расспросов выдал нам с Молкомом и стариком Харой по тройной порции завтрака, и мы, нагрузившись тарелками, отправились разыскивать свободное место за столами.
Всего в нашем бараке размещалось не менее двух тысяч рабов. Немало собралось галактического народца в этом крысятнике. Но это были не все рабы Великого господина. Как выяснилось позже, Карнава принадлежали ещё несколько бараков. Два таких же с рабами-людьми и один с человекоподобными. Также Карнава имел особый женский барак и небольшую, но достаточно известную в своих кругах школу гладиаторов. В общем, довольно посредственным работорговцем оказался этот Карнава. Среднего пошиба. Разумеется, по пандерлоносским меркам. Ни в какое сравнение не шли его владения с сотнями бараков Тора Кровопийцы и с миллионами рабов этого душегуба.
Обо всём этом я узнал от говорливого Молкома, пока мы завтракали. Оказалось, много чего известно любознательному парнишке. Я поинтересовался, откуда у него столь обширные сведения.
— От Хары, от кого же ещё, — простодушно пояснил паренёк, нанизывая пластмассовой вилкой длинную макаронину. Увидев моё недоуменное лицо, пояснил: — У них, у варнавалийцев, очень развита телепатия. Переговариваться они могут между собой, как радиопередатчики, на большие расстояния. Не все, правда, но могут. С определённого возраста, да и то не у каждого открываются такие суперспособности. У Хары, к примеру, открылись. Наверное, он уже растрезвонил всем своим, что ты, Джаггер, уложил Нея — бугра «опытных». Так ведь, Хара?
Старик молча кивнул и, не отрываясь от еды, добавил: «Йо».
Я, конечно же, слышал, что в древности варнавалийцы обладали телепатией, но считал, что эта способность давно у них атрофировалась. Похоже, не у всех.
К нашему разговору прислушался сидевший неподалёку вчерашний бородатый мужичок, так боявшийся Кацеуновой камеры.
— Допрыгаешься ты, Джаггер, — глядя исподлобья, предупредил он. — Уложил Нея и думаешь, что тебе это сойдёт с рук? Попомнишь моё слово, зарежут тебя ночью, как свинью. Даже не пикнешь. Или, к примеру, на работе случайно упадёшь в овраг, и сожрут тебя грызоловы, косточек не оставят. На кого ты дёрнулся? На «опытных» пошёл! Добром это не кончится.
— Я не свинья, — коротко бросил я. — А космодесантник Федерации, козлиная ты борода. А ещё меня зовут Костоломом. Ты понял, Борода?
Мужичок весь как-то сразу скорежился, кивнул головой и, невнятно бормоча что-то под нос, отсел от нас. Я смог разобрать из его бормотания лишь: «Кацеунова камера».
— Что это за страшная Кацеунова камера, что её все боятся как огня? — спросил я всезнающего Молкома.
Парнишка, опасливо оглянувшись, пояснил:
— Честно говоря, никто толком не знает, что это за место. Поскольку никто ещё оттуда не возвращался, — быстро заглатывая одну макаронину за другой, признался Молком. — Но говорят многое. Кто-то говорит, что там из рабов кровь высасывают. Видели, мол, как рабов из этой камеры бледных, будто смерть, на тележке выкатывали. Кто-то говорит, что там мозги из рабов выкачивают, и они становятся зомби. Ходят, словно куклы, ничего не понимая. Кто вообще говорит, что рабы просто исчезают в Кацеуновой камере и больше не появляются никогда. В общем, болтают разное, но никто толком ничего не знает.
— Может, просто продают их оттуда, телепортируют сразу к месту назначения? — высказал я догадку.
