Женщина между секундами. Фэнтези-роман

Женщина между секундами

Фэнтези-роман

Ангел Иванов Хаджипопгеоргиев

Невелинова Ива

© Ангел Иванов Хаджипопгеоргиев, 2026

© Невелинова Ива, 2026

ISBN 978-5-0070-0491-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Женщина между секундами

Фэнтези-роман

Авторы

Ива Невелинова

и

Ангел Хаджипопгеоргиев

2026

ОТ РЕДАКТОРА

Никогда не представляла себе, что приму участие в так называемом авторами «Эксперименте двух энтузиастов», в котором участвуют хорошо известный в литературных кругах и утвердившийся с годами писатель Ангел Хаджипопгеоргиев и молодое дарование Ива Невелинова, которой ещё предстоит завоевать сердца читателей. Но эта книга — не просто эксперимент тандема с огромной возрастной разницей. «Женщина между секундами» — оригинальная идея, вобравшая в себя безграничность человеческого потенциала и реальные отношения между героями. Способность героини входить в жизнь людей через фотографию определённо привлекает внимание. Только речь здесь идёт не об обычной фотографии, а о такой, что очень старая, что возвращает назад во времени, когда, становясь перед объективом, ты собирал в себе всю свою боль, все свои мечты, весь свой жизненный опыт. Поэтому старые чёрно-белые фотографии с пожелтевшими краями несут в себе такую тайну, говорят, кричат и завораживают. Сегодня мы привыкли смотреть на снимки с вульгарным содержанием, показывающие нам поджатые губы и безликий взгляд, но на самом деле не говорящие ничего существенного, что могло бы запечатлеться в вечности. Они отражают пустые души, жаждущие внимания, потому что у них есть всё, но этого катастрофически недостаточно, раз оно не может быть оценено. Когда у тебя было право на одну-единственную фотографию в жизни, тогда и вся твоя жизнь умещалась в неё и говорила через неё.

Мне выпала привилегия быть редактором этого захватывающего романа, хотя он и не нуждался в редактуре. Я ни в коем случае не позволила себе изменять существенные части текста, чтобы не повредить и не искалечить рукопись. Авторы, безусловно, имеют что сказать нам — и сделали это интересным и волнующим образом. Надеюсь, книга найдёт свой путь к сердцам читателей, потому что это история, которую стоит читать и перечитывать.

ЖЕНИ ЩЕРЕВА

Введение

Есть некая необъяснимая аура вокруг выцветших фотоснимков. Они никогда не се отдават на пълна забрава, дори когато хартията хване жълтеникав оттенък и краищата им се разместят от формата. Они хранят застывшую светотень, давно утонувшую в сумраке, но всё ещё искрящую на серебристой эмульсии. В них закодированы моменты, словно дыхание на холодном стекле, которое не двигается, не заговорит, а просто ждёт чьего-то взгляда, чтобы быть замеченным. Утверждают, что фотография не просто запечатлевает видение, а лёгкость воспоминания о нём. Что она не доказательство жизни, а особый след её затухания. Каждый кадр — как телескоп, направленный назад. Не для того, чтобы пересчитать даты в календаре, а чтобы уловить ту неуловимую эманацию, в которой жизнь прервала своё движение. Когда всматриваешься в чьё-то лицо из прошедшей эпохи, ты видишь не просто человеческое существо. Ты заглядываешь во время, в котором оно ещё дышало, но ощущаешь и то, что уже не является прежним. В старых фотографиях улавливается какая-то особая обрывочность. Специалисты назвали бы её «Молчанием пережитой драмы», потому что каждый образ — это шок для того, что мы называем «Временность». Эта фиксация прерывает непрерывный поток окружающего мира и вырывает один миг из течения, чтобы положить его на сухой берег. Там и остаётся образ. Голый, немой и беззащитный, под взглядом тех, кто увидит его спустя время. И в этом скрыто нечто довольно суровое, даже жестокое. Потому что кадр — одновременно поглаживание и пощёчина. Он приближает нас к ушедшему, но в самом акте финала уничтожает его без капли милосердия.

Одна из ранних теорий о фотографической магии гласит, что каждый запечатлённый образ продолжает жить во вспышке, которая его поймала. Серебряные частицы поглощают ту сущностную, нематериальную часть снимаемых субъектов, а не только их световую проекцию в объективе. Если это правда, тогда старые фотографии — не просто напоминания о конкретном событийном моменте. Это заключённые человеческие начала, нечто вроде воображаемых стартов какого-то абстрактного бытия. Это оторванные кусочки человеческой души, кристаллизовавшиеся в фотонной пыли памяти. Возможно, поэтому рассматривание таких образов часто несёт оттенок вины. Мы вглядываемся в глаза, которые уже не могут ответить нам той же живостью зрачков. Мы подглядываем через невидимую замочную скважину в мир, который не гостит в нашем «Сегодня». И нам кажется, что лица на снимках меняются, что выражение их преображается под нашим взглядом. Может быть, так и происходит. Возможно, фотография не полностью инертна, а просто делает вдох от напряжения самого существования. Или же ждёт кого-то, кто «откроет» её, чтобы воспринять по-новому. А некоторые уверяют, что фотография — это форма, заменяющая бессмертие. Но это скорее вводящее в заблуждение утешение, самообман и суггестивная надежда. Фотография скорее маркер отсутствия вечности, чем обещание таковой. Это увиденная смерть. Миг, в который движение остановилось, чтобы быть воспринятым визуально и не только. Вопрос чувствительности. Вероятно, именно в этом её глубокая человечность, её истинность и особая перспектива. Потому что она содержит боль, но и совершенство. Не слишком радостный конец, но зато застывшую на бумаге нежность, доводящую порой до сенильности.

Каждый старый фотоальбом функционирует как музей личных откровений. Между страницами мы находим не только визуальные данные, но и остатки запахов, звуковые ассоциации, даже ощущение изменения температуры воздуха. Запах химикатов и фотобумаги переплетается с ностальгией по пережитому, а каждое открывание альбома лёгкое смещение во временном потоке. Мы не просто смотрим на снимки. Они по-своему наблюдают за нами. Иногда узнают нас. Иногда ждут нашего осмысления. Творцы, общественные анализаторы, философы… Все они пытаются объяснить, почему человек вообще занимается запечатлением объектов. Одни утверждают, что мы делаем это, чтобы победить смерть. Другие считают, что так мы пытаемся обуздать хаос жизни. А может быть, причина проще и уязвимее: мы снимаем, потому что боимся забвения. И потому что не уверены, что что-то реально, если мы не закрепили его в папке визуального документа. Пожелтевшие кадры, однако, не хотят быть лишь доказательством. Они желают быть порталом или хотя бы стеклом особого окна. Это осколки чьих-то мечтаний, отпечатки взглядов, которые всё ещё ищут путь в мир живых. Они стоически терпеливы и молчат, пока ты не обвиешь их вниманием. Лишь тогда они словно оживают. И у тебя остаётся ощущение, что в этот момент наблюдатель не ты, а кадр смотрит на тебя тем древним, вековечным взглядом человека, который помнит будущее.

Фотография парадокс и особая магия. Она превращает мимолётность в отпечаток, а отражённую тень — в вечный памятник. Каждый заснятый миг живёт своей двойной жизнью. Той, что была, и той, что продолжается в сознании зрителя. И, возможно, поэтому некоторые лица не исчезают полностью сквозь эпохи. Они находят способ появиться вновь, повториться даже, переродиться в иной форме в другой женщине, другом мужчине или ребёнке. Старые фотографии мистические зеркала, хранящие воспоминания. Они не просто отражают их. Они сохраняют саму сущность мира, какой она была в миг вспышки. Настоящую, хрупкую и удивлённую этим же мигом. И если всматриваться дольше, увидишь, что в них есть тепло, вибрация, мысль о том, что ничто не исчезло окончательно. Оно просто перестало общаться временно.

Возможно, поэтому некоторые люди ощущают фотографии каким-то своим загадочным способом. В тишине архива, когда воздух неподвижен, а пылинки танцуют балет в фильтрованной люминесценции, можно уловить нечто вроде тихого разговора. Не слова, а особые вдохи между ними. Кто-то назовёт это фантазией, другой — извращением. Я называю это памятью. Памятью, закодированной в фотонах. Потому что каждый кадр это прошлое, которое отказывается сдаться забвению. И каждый, кто вглядывается в него внимательнее и дольше, становится частью того времени. Превращается в призрак светотени, которая когда-то была вполне настоящим и живым человеком…

Запись между кадрами

…(звук нажатой кнопки, короткое шуршание ленты)

Час 2:14 после полуночи. Тик-Так спит, свернувшись, как старая тайна на подоконнике, как изношенные часы без стрелок, которые путешествуют во времени, не зная, куда направляются. Иногда он дёргает лапой, будто пытается догнать какой-то сон, опоздавший на встречу, которой никогда не будет. Передо мной разложены фотографии. Те самые из коробки, найденные после долгих търсений в комоде, как остатки прошлого, которое ещё дышит, всё ещё живо в пыли и химикатах. Я смотрю на них и думаю, что каждый человек живёт дважды: один раз когда он был реальным, и второй, когда кто-то посмотрит на него на снимке. Иногда я думаю, не лучше ли быть запомненной, чем понятой.

(короткая пауза, звук лёгкого перелистывания)

Вот эта — женщина в шляпе, вероятно, из 50-х годов. Её улыбка такая хрупкая, будто разбилась при первой же вспышке, когда свет оборвался. Когда я смотрю на неё, мне кажется, что её лицо начинает смотреть на меня в ответ, как зеркало, которое меняет зрительный ракурс. И тогда мне кажется, что мы меняемся местами: я становлюсь образом, а она превращается в наблюдателя. Все эти снимки как оттенки чужих воспоминаний, случайно поселившихся у нас. Когда я держу их, мои руки немеют, и, возможно, это электричество того времени, которое ещё не поняло, что прошло, что ему уже нет места среди нас.

(глубокий вдох)

Сегодня я снова думала о профессоре. О тех фотографиях в университете, где свет лампы в студии был как метафизическая любовь. Он никогда не падал одинаково. Возможно, поэтому он держал меня неподвижной, пока настраивал объектив, будто хотел уловить не меня, а тот миг, когда время ещё союзник. Иногда, когда я одна, я задаюсь вопросом, не живу ли я в забытой фотографии, которую кто-то так и не проявил. Может быть, поэтому я записываю. Голос моя последняя связь с реальностью, финальный мост к существованию между двумя секундами.

(тишина, мурлыканье кота)

Если однажды кто-то услышит эти записи, пусть ищет меня там, где свет уже не фактор, потому что я всё равно буду. Как чистая искра, без формы и без времени. Там, где я только сущность, отражённая в вечности.

(щелчок, запись прекращается)…

Пауза между двумя кадрами

…Иногда я спрашиваю себя, существую ли я по-ту сторону того, что вижу через объектив. Возможно ли, что человек лишь отражение того, что наблюдает?

По утрам, когда открываю глаза, я не уверена, действительно ли пробуждаюсь или просто возвращаюсь в кадр, который остался слабо освещённым ещё со вчера. Дневной свет скользит по стенам ателье и останавливается на моём лице так, будто не узнаёт меня. В этом городе без имени, без края и без направления время липкое. Оно пульсирует в уличных деревьях, тротуарах и витринах, но никогда не иссякает полностью.

Я работаю дизайнером визуальных архивов, что бы это ни значило. Иногда шучу, что я реставратор чужих снов. Получаю старые фотографии, негативы, вырванные из альбомов или из чьего-то прошлого, и восстанавливаю их. Не спрашиваю, откуда они, не хочу знать, чьи это лица. Просто смотрю, очищаю, усиливаю взгляд, возвращаю им дыхание, отдаю им частицу своей души. Потом позволяю им уйти обратно в своё безвременье. Люди думают, что это просто работа с изображениями, но я знаю, что это работа с памятьта и даже с призраками. Иногда, когда слишком долго смотрю на одно лицо, чувствую, что оно начинает стирать меня или поглощать. В такие моменты говорю себе, что должна остановиться. Но не останавливаюсь. Потому что есть что-то притягательное в том, как жизнь возвращается в чьи-то зрачки.

Тик-Так единственный, кто меня понимает. Когда я прихожу вечером, он встречает меня без вопросов. Просто сворачивается рядом и начинает слушать. Возможно, он чувствует, что в моём голосе больше фотографий, чем слов. Каждый раз я говорю ему. Говорю, что не уверена, здесь ли я потому, что хочу быть под этим особенным фонарём, или потому, что кто-то проявил меня в это время, как проявляют снимок в тёмной комнате. Кошки знают о тишине больше, чем люди. По крайней мере, я так думаю, даже уверена.

У меня есть клиенты. Или, по крайней мере, так я называю людей, которые приносят мне фрагменты своего прошлого. Некоторые любопытны, другие отчаянны. Они хотят, чтобы я восстановила чей-то образ: ребёнка, которого больше нет, или женщину, которая когда-то их любила. И пока работаю над этими лицами, чувствую, что узнаю их. Не знаю откуда. Их взгляды как голоса, которые я уже слышала. Я никому об этом не говорю. Ну, не совсем никому…

С тех пор как я ушла из университета, я научилась молчать. Там всё было шумом — прожекторы, проекты, преподаватели, амбиции. Помню профессора по художественной фотографии, того, который смотрел на меня так, будто видел во мне больше, чем я сама могла вынести. Он говорил, что я аналоговый человек в цифровом мире, и доказал это на деле. Возможно, он был прав. Возможно, поэтому я всё ещё верю, что свет имеет память. Пауза тоже…

Где-то внутри меня ощущается пустое место, но не как отсутствие, а скорее как ожидание. Будто есть нечто, что должно случиться, чтобы началась моя настоящая жизнь. Не знаю, придёт ли это извне или родится во мне. Думаю, это произойдёт в миг, когда я сниму то, что не поддаётся съёмке. Что-то вроде тишины между двумя моментами или чей-то взгляд, который ещё не встретил свой объект. До тех пор я буду продолжать исправлять чужие фотографии, разговаривать с Тик-Таком и включать диктофон, когда слова становятся слишком тяжёлыми, чтобы оставаться только во мне.

На улице снова пошёл дождь. Дождь как проявитель, который раскрывает очертания мира, не придавая ему смысла…

Эзотерика

Иногда мне кажется, что чувства это не двери, а бездонные пропасти. Я смотрю, чтобы не видеть. Слушаю, чтобы не слышать то, что приходит изнутри. Я знаю это, потому что долго пыталась упорядочить свои внутренние окна, которые открываются не к реальности, а к её спомину.

Был период, когда я читала о гипнозе, о техниках, при которых учишься не покидать состояние полусна. Говорят, что человек может программировать свои сны, направлять их, как луч света. Я пыталась верить, но у меня это не получалось. Я не управляла снами, они выбирали меня. Входили в моё сознание с яркостью прожектора и освещали вещи, о которых я даже не подозревала. В большинстве случаев они уходили, оставшись незамеченными. Как в глубоких слоях гипноза, где всё тёмная пелена.

Когда я читала книги Кастанеды о контролируемых сновидениях, чувствовала, что его слова не совпадают с тем, что испытывала я. Потому что у меня не было контроля. Не было воли. Были только быстро проходящие образы, как кадры старого фильма, чьи плёнки обгорели по краям, а сцены переплетаются и распадаются. Это мои спонтанные сны. Не те, что приходят ночью, а те, что появляются в сознании, пока я бодрствую. Молниеносные вспышки другого сознания, проходящие сквозь меня, чтобы оставить короткий след, как экспозиция на сетчатке. Часто это случается, когда я рассматриваю старые фотографии. Особенно те, что никому не принадлежат. Они не о моих родителях, не рассказывают о моём прошлом, не о близких, это лица незнакомцев. И чем более незнакомы они, тем сильнее я их чувствую. С ними будто могу общаться. Я вижу их во сне, на улицах, в отражениях витрин. В них есть что-то от меня, а во мне что-то от них. Я не понимаю, как это происходит. Может быть, это тот процесс, который называют «онирофильм»? Когда сон проецируется за пределы сознания и превращается в единую картину. Я и камера, и зритель, и кадр. Я пыталась сделать то же самое с родителями. У меня есть их фотографии. Несколько, выцветшие, с размытыми краями. Иногда я ставлю их под лампу и пытаюсь войти в них так же, как в лица незнакомцев. Но не получается. Будто они меня не допускают. Вглядываясь в их глаза, я вижу барьер. Холодный, непробиваемый, неутешительный. Может быть, где-то они живы. Может быть, именно поэтому. Мёртвые принимают присутствие сознания, а живые — нет. Со живыми нельзя сливаться, потому что у них ещё есть будущее.

А в будущем нет места повторению.

Это самое странное, что ощущение близости приходит только там, где время отсутствует. Или где оно в иной форме. В иной скорости восприятия. Там, в застывшем моменте, где я слышу, как секунды вращаются вокруг меня. Они говорят вещи, которые я не до конца понимаю. Слова без смысла, но полные присутствия. Разбросанные мысли в художественном беспорядке, который всё же логичен. Может быть, это и есть настоящий гипноз. Не тот, в который вводит кто-то, а состояние, в которое попадаешь сам, неумышленно или вполне осознанно. Как медленная дрема в сердце дня, как кадр, который продолжает двигаться даже после конца фильма. Когда это происходит, я чувствую, как что-то отделяется от меня. Тонкая кожа между мыслью и телом. Тогда начинается настоящее видение, не только предметов, а того, что их связывает. Я вижу пустоту между ними, как слышится пауза между двумя тонами, как пиксели между двумя кадрами.

Иногда мне кажется, что именно там я и живу — между двумя снимками, между двумя секундами, между двумя вдохами. И, возможно, именно там, в этом безвременье, меня ждут все те, кем я когда-то была…

Первая встреча

…Звон. Тонкий, металлический, настойчивый звук, как пробивающийся луч света в тёмной комнате. Сначала мне кажется, что это часть сна. Сон всегда звонит, когда пытаешься удержать его слишком долго. Потом понимаю, что это телефон. Тот старый аппарат с треснувшей трубкой, который звучит так, будто пришёл из прошлого.

Я поднимаю:

— Да! — мой голос выходит с лёгким сонным рассеиванием.

— Мира? — голос на другой стороне звучит знакомо, будто кто-то из другой жизни ищет меня.

— Да, слышу тебя. Хотя не уверена, откуда именно.

— Вероятно, из тысячи километров шума или просто из офиса, — говорит он. В его голосе всегда слышится лёгкий сарказм, которым он прячет усталость. — У тебя есть свободный час сегодня?

— Свобода, слово, которое постоянно меняет значение. Но да, есть.

— Хорошо. Я пришлю к тебе человека. Первого.

— Человека?!

— Клиента, если хочешь более профессионально.

Лёгкое потрескивание в линии, затем голос становится ниже:

— Я сказал ему, что ты можешь помочь. Что видишь то, чего другие не замечают.

— Я ничего не «вижу», Илья. Просто фотографии говорят мне всё.

— Ну, именно это ему и нужно. Он принесёт фотографию. Из тех, что не забываются, даже если их сжечь.

В трубке его дыхание похоже на далёкий поезд. Я думаю, что Илья всегда звонит в моменты, когда я не полностью в этом мире.

— Илья, кто этот человек?

— Узнаешь. — Илья слегка кашляет, потом тише: — И не смотри ему долго в глаза!

— Почему?

— Потому что иногда люди держат фотографии, которые ещё не созданы. Встретимся после заката. Архив снова открыт допоздна?

— Архив работает, Илья. А вот я, не уверена.

Лёгкий щелчок. Линия обрывается. Но звон остаётся в комнате, будто что-то внутри меня всё ещё звенит…

Онайда

Запомнила я это не просто как обычное воспоминание, а как целую кинопроекцию, разворачивающуюся внутри меня. Моё первое «погружение» в фотографию, первое проникновение в чужую сущность было как внезапный переход через портал, который всегда существовал там, невидимый, лишь ожидащият моего прикосновения. Тогда я ещё не осознавала важността происходящего. У меня не было нужных слов, чтобы описать феномен, ни представления о том, что это лишь начало чего-то, что навсегда перевернёт мои представления о действительности. Осмислит и одновременно искалечит моё будущее. А оно могло быть совершенно обычным, ничем не отличающимся от будущего нормальных девочек, только вступающих в женственность.

Мне было всего двенадцать, я сидела одна в комнате перед каким-то заплесневелым коробом, полным старых фотографий моих родителей. Пожелтевшие, со смятыми краями, некоторые с временными пятнами, другие без надписей, без привнесённых спомени, без голосов ушедших времён. Просто образы, вырванные из чьей-то чужой жизни, похожие на сухой лист, который уже не связан со своим деревом. Аромат прошлого и старой бумаги был как дыхание невидимых присутствий, окутывающих меня странным образом, словно магическим облаком. Каждая фотография была чем-то вроде ключа к чьему-то завершённому бытию, но и дверью, которую никто давно не открывал. Пока я их перебирала, чувствовала, как пространство вокруг меня меняется. Тени на стенах удлинялись, будто само время вытянулось, чтобы коснуться меня. Скрип досок под коленями отозвался как далёкий ударный инструмент, отмеряющий ритъм на нечто неожиданное, но грядущее. Атмосфера стала тяжёлой, словно сам дом уже знал, что предстоит нечто необратимое. Именно в этот момент я осознала, что не одна, и что кто-то или нечто наблюдает за мной через самите тези фотографии.

Среди всех этих артефактов взгляд мой остановился на одном необычном кадре. Старая женщина индейского происхождения, с лицом, исписанным прожитыми годами, которые я тогда не могла прочесть, смотрела на меня с выцветшей фотобумаги. Она была одета в кожу, в мокасины, украшенные бусинами и бахромой, спускающейся на грудь как шелестящая каскада из нарезанной кожи. Черты её были твёрдыми, грубыми, исполненными мудрости. Она смотрела на меня со спокойствием, заставившим меня замолчать внутренне, остановить даже ход мыслей. Это никак не могла быть фотография родственницы или что-то связанное с нашим скромным европейским происхождением. И всё же я не могла отвести взгляд.

Тогда наступило то первое, неясное пульсирование в висках. Глухой удар чужой крови, как биение сердца, которое не моё. И будто воздух между мной и изображением начал дрожать, терять плотность, превращаться в полупрозрачную вуаль. Взгляд женщины буквально ожил. А я в этот момент… у меня не было времени на страх. Не было времени сказать себе, что это нелогично, нелепо, невозможно. Реальность просто растаяла вокруг меня, как озёрный лёд под весенним солнцем.

Я почувствовала тело, которое не было моим. Мои руки стали сильнее, более оформленными, с отчётливо видимыми венами, и двигались в такт моему дыханию. Я посмотрела на водную поверхность какого-то глиняного сосуда и увидела отражение, которое меня оледенило: индейка была мной. Но не мной-ребёнком. Я была женщиной. Я — да, но такой, какой мне ещё только предстояло стать. Глаза были мои, лицо — моя проекция, но вылепленная опытом, страданиями и годами, которые ещё впереди. На миг я не понимала, я ли это или какое-то чужое существо полностью поглотило меня.

Я сидела на полу в вигваме из кожи и деревянных прутьев. Всё вокруг пахло дымом, выделанной кожей и отваром лечебных трав. Рядом со мной две женщины тёрли кремнями бизонью шкуру с длинной, грязной шерстью. Я повторяла движения, которым не могла быть научена, но руки выполняли их инстинктивно, будто я родилась для этого. В ушах звучали чужие голоса, мелодия языка, который логика отказывалась принимать, но сердце узнаваше. Я была с ними, частью их общности. Я была в их этнической групе. Я была ею. И меня звали Онайда, что, как я знала, значит «гордая женщина». Даже имя племени было подобно. Это Племя гордых. Откуда я могла это знать до сих пор неясно. И тогда воздух разорвался от пронзительных криков. Сначала один, острый, отчаянный, разрезавший тишину. Потом множество воплей, писков, гомона, хаоса и топота. Дети плакали, женщины звали имена своих чад. Кто-то закричал про оружие, про мужчин, про огонь. Я вылетела наружу или скорее эта взрослая, воплощённая версия меня вырвалась из вигвама, пока моё сознание оставалось приклеенным внутри неё, запертым в другом теле.