Бюро забытых вещей и ненайденных носков

— А ты слышишь? — спросил он буднично, как спрашивают «чай будешь?».

Я опешила.

— Что — слышу?

— Вещи. Говорят они с тобой?

Я молчала. Петрович усмехнулся.

— Тётя Нина говорила, ты с кружкой разговаривала. Я сразу понял. У нас в доме такое бывало.

— И давно?

— Давно, — Петрович затянулся. — Раньше, знаешь, в этом доме жил один мастер. Старик. Он не просто чинил вещи, он их… лечил, что ли. Мог с утюгом поговорить — и утюг работал ещё двадцать лет. Мог часы настроить — и они шли точно, даже если сломаны были.

— И где он сейчас?

— Помер, — вздохнул Петрович. — Лет десять назад. А мастерская его в подвале осталась. Я туда захожу иногда, инструменты свои храню. Но вещи… они туда сами приходят. Особенно те, что обижены на хозяев.

Я сглотнула.

— И много их?

— Полно, — Петрович встал, отряхнул штаны. — Хочешь посмотреть?

Он достал из кармана ключ — старый, ржавый, на потёртой бечёвке.

— Держи. Спустишься, увидишь. Только не пугайся. Они не кусаются. Они просто… живут своей жизнью.

Я взяла ключ. Он был тёплый. Или мне опять казалось.

Подвал встретил меня запахом сырости, мышей и ещё чего-то неуловимого. Чем-то пахло знакомым. Может, старым деревом. Может, временем.

Я спускалась по ступенькам, держась за стену. Лампочка горела тускло, жёлто, как в старом кино. Внизу была железная дверь. Ключ подошёл.

Дверь открылась внутрь.

Я ожидала увидеть пыль, паутину и груду хлама. Но увидела… город.

Маленький, игрушечный, но город. Из старых чайников, сложенных в пирамиды, из часов, развешанных на верёвках, из очков, которые стояли на полках, как в витрине оптики. В углу, на перевёрнутом ящике, лежала стопка пультов — они грелись под лампочкой, как ящерицы на солнце.

А по полу, между всем этим, сновали носки. Много носков. Разных цветов, размеров, степеней потёртости. Они деловито перетаскивали пуговицы и монетки, строили из них башенки и что-то обсуждали.

— О, человек, — сказал кто-то справа.

Я повернулась. На старой тумбочке, привинченной к стене, стоял будильник. Большой, круглый, с потрескавшимся циферблатом и стрелками, застывшими на половине пятого, хотя наверняка было не так.

— Ты кто? — спросила я.

— Я — сторож, — ответил будильник. — Здешний старожил. А ты, значит, та самая, что слышит?

— Та самая, — подтвердила я. — Лена.

— А я — Роман Петрович, — представился будильник. — Можно просто Рома. Давно нас никто из людей не навещал. Только Петрович заходит, инструменты чинит. Но он не слышит, просто добрый.

Я огляделась. В углу, на перевёрнутом ведре, стоял чайник. Из носика у него шёл пар. Рядом, в лужице конденсата, сидели три носка и макали в неё обрывки ткани — наверное, чай изображали.

— Они… пьют чай? — спросила я.

— А чем мы хуже людей? — обиделся будильник. — Мы тоже социальные существа. Нам нужно общение, тепло, забота. Если этого нет, мы уходим. Сюда.

— А если хозяин совсем плохой?

— Если совсем плохой — не бережен, не ухаживает, — будильник вздохнул. — Тогда вещи могут исчезнуть навсегда. Раствориться. Перестать быть.

Я вспомнила дядю Колю. Он не плохой, он просто… усталый. И отвёртки его лежали в ящике годами, без дела. Может, они просто обиделись?

— Их можно вернуть? — спросила я.

— Можно, — кивнул будильник. — Если хозяин изменится. Начнёт замечать, ценить, разговаривать. Не обязательно вслух, можно просто… с душой. Мы чувствуем.

Я посмотрела на пульты. Они грелись под лампочкой и, кажется, дремали.

— А этот, от тёти Любы? — спросила я, показывая на один из них, синенький, потёртый.

— А, этот, — будильник покосился. — Этот вчера пришёл. Говорит, упал под диван, а хозяйка даже не полезла искать. Три дня пролежал, а она по кнопкам на телевизоре щёлкала. Обидно.

Я представила тётю Любу, которая роняет пульт, потом машет рукой и смотрит телевизор с кнопок. И пульт лежит под диваном, пылится и ждёт.

— Я поговорю с ней, — пообещала я.

— Поговори, — кивнул будильник. — Но знай: насильно мил не будешь. Если она не захочет меняться, пульт не вернётся. Он здесь, среди своих, счастлив.

Я кивнула. Потом спросила:

— А можно я ещё приду?

— Приходи, — разрешил будильник. — Ты теперь своя. Только осторожно. Не все вещи любят людей. Некоторые обижены на всю жизнь.

Я пообещала быть осторожной, закрыла дверь и поднялась наверх.

На лестнице меня ждал Петрович.

— Ну что, была? — спросил он.

— Была.

— И как там?

— Живут, — сказала я. — Пьют чай из лужиц. Строят башенки из пуговиц.

Петрович усмехнулся.

— А ты думала, вещи — это просто вещи? Нет, милая. Вещи — это память. Это душа. Просто мы разучились её замечать.

Он похлопал меня по плечу и ушёл в свою каморку.

А я пошла к себе, достала Ноэля и долго рассказывала ему про подвал. Он слушал, затаив дыхание (насколько носок может затаить дыхание), и иногда вздыхал.

— Может, когда-нибудь и я туда попаду, — сказал он задумчиво.

— Только через мой труп, — ответила я. — Ты теперь мой. И я тебя никому не отдам.

Ноэль довольно крякнул и попросил положить его поближе к батарее.

Я легла спать с ощущением, что мир стал чуть больше, чуть сложнее и чуть уютнее. В подвале живут сбежавшие вещи, наверху — ворчливый дядя Коля, внизу — одинокая тётя Люба. А я между ними, с говорящим носком и ключом от города забытых.

Завтра надо будет сходить к тёте Любе. И к дяде Коле. И поговорить с ними. Не о вещах — о них самих.

Может, тогда отвёртки и пульты сами захотят вернуться.

Глава 4. Бизнес-план на салфетке

На следующий день я сидела на кухне, пила чай и смотрела на салфетку.

На салфетке было написано: «Бюро находок. Найду всё. Дорого».

Я перечитала три раза. Потом дописала сверху: «Лена, 2-й этаж». И снизу: «Не дорого».

Ноэль лежал на подоконнике, грелся на утреннем солнце и делал вид, что не подглядывает. Но я-то знала: носки — они любопытные, хуже соседских бабушек.

— Ну и что ты думаешь? — спросила я.

— Думаю, что «не дорого» — это правильно, — отозвался Ноэль. — Ты же только начинаешь.

Я поперхнулась чаем.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста. А куда вешать будешь?

— В подъезде. И в интернете. У меня же есть страничка в соцсети. Правда, я там только котиков репощу.

— Котики — это хорошо, — одобрил Ноэль. — Котики располагают.

Я дописала на салфетке номер телефона, переписала объявление на нормальную бумагу, вырезала и пошла вешать на доску объявлений в подъезде.

Там уже висело: «Продам щенков», «Куплю картошку оптом», «Починю любую сантехнику» (это Петрович) и какое-то странное объявление про снятие порчи с фотографией женщины с очень выразительными глазами. Я пристроила своё рядом.

В лифте встретила тётю Нину. Она посмотрела на меня, на листок в моих руках и понимающе кивнула.

— Дело затеваешь?

— Затеваю, тёть Нин.

— Ну-ну. Главное — не дорого бери. А то наши не потянут.

— Я написала «не дорого», — похвасталась я.

— Молодец. Я всем скажу.

И ушла, шаркая тапками.

В интернете я написала короче: «Ищу потерянные вещи. Обращаться в личку». И прикрепила фотографию кота. На всякий случай.

Первые полдня никто не писал. Я успела перемыть посуду, переставить книги на полке и даже поговорить с чайником (он оказался философом, любил Ницше и жаловался на накипь).

А ближе к вечеру в дверь позвонили.

На пороге стоял мальчик. Лет восьми, в синей куртке, с огромными глазами и таким несчастным лицом, будто у него только что кончилось мороженое на всём свете.

— Вы тётя Лена, которая ищет вещи? — спросил он.

— Я, — сказала я осторожно. — А ты кто?

— Я Коля. С четвёртого этажа.

Я подняла голову. Четвёртый этаж — это как раз над дядей Колей. Значит, тёзки.

— Заходи, Коля. Рассказывай.

Мы прошли на кухню. Я налила ему чаю, поставила на стол печенье. Ноэль на подоконнике сделал вид, что он просто носок, и даже не шевелился. Умный.

— У меня робот пропал, — сказал Коля, глядя в кружку. — Любимый.

— Какой робот?

— Трансформер. Он мог в машину превращаться. У него руки двигались, ноги, всё. А вчера… вчера я его искал, искал, а он пропал.

— Может, под кровать закатился?

— Нет, я всё обыскал. Под кроватью, под шкафом, даже в ванной. Нету.

Я посмотрела на Колю. Он теребил край куртки и не поднимал глаз. Что-то было в этом не так. Что-то он не договаривал.

— Коля, — сказала я мягко. — А что случилось перед тем, как он пропал? Ты с ним играл?

Мальчик замер. Потом очень тихо сказал:

— Я ему руки оторвал.

— Что?

— Ну, не оторвал, они откручивались. Я хотел посмотреть, как он устроен. А потом ноги. А потом голова. А собрать обратно не получилось.

Я вздохнула.

— И ты его обидел?

— Я не хотел! — Коля вдруг всхлипнул. — Я просто… мне интересно было. А он сломался. И я его под стол закинул. А утром его там не было.

Я посмотрела на Ноэля. Ноэль молчал, но, кажется, осуждающе.

— Ладно, — сказала я. — Сиди тут, пей чай. Я схожу кое-куда.

— —

В подвал я спускалась уже увереннее. Лампочка горела, дверь открылась со второго раза. Рома, старый будильник, встретил меня маятником — качнул туда-сюда, что у него вместо приветствия.

— К нам гости? — спросил он.

— К вам, Рома. Ищу робота. Трансформера. С оторванными руками.

Будильник задумался. Потом крикнул куда-то вглубь подвала:

— Эй, новенький! Выходи, к тебе пришли.

Из-за груды старых утюгов вышел робот. Точнее, выполз. Он был маленький, сине-красный, с одной оторванной рукой, которая висела на проводе, и ногой, которая явно была прикручена не туда. Головы у него не было. То есть голова была, но она болталась сбоку, как у щенка, который хочет, но не может.

— Ты Колин? — спросила я.

Робот посмотрел на меня и… заплакал. Металлическим таким скрипом, похожим на старые качели.

— Ну чего ты, — я присела на корточки. — Чего плачешь?

— Он меня мучил, — проскрипел робот. — Он меня разбирал. Каждый день. Я трансформер, конечно, но он ломал меня. Ему было интересно, как я устроен. А мне больно!

— Ты же робот. Тебе не может быть больно.

— Мне обидно, — поправился робот. — Я же не просто железка. Я друг. А со мной как с конструктором обращались.

Я вспомнила Колю, его огромные глаза и дрожащий голос. Вспомнила, как он теребил куртку.

— Он жалеет, — сказала я. — Он сейчас на кухне сидит, чай пьёт и плачет почти. Правда.

— А руки кто прикручивать будет? — спросил робот. — И ногу? И голову?

— Он прикрутит. Обещает.

— А если снова оторвёт?

— Я прослежу.

Робот задумался. Потом покосился на Рому. Будильник качнул маятником — давай, мол, решайся.

— Ладно, — сказал робот обречённо. — Попробую. Но если что — я вернусь. Здесь хорошо. Тепло. И чай есть.

Я посмотрела на лужицу конденсата, в которую носки макали тряпочки. Чай — это громко сказано.

— Договорились, — кивнула я.

Коля ждал на кухне. Он допил чай, съел половину печенья и теперь сидел, уставившись в одну точку.

Я поставила робота на стол.

Коля вздрогнул. Робот стоял, отвернувшись, демонстративно глядя (если бы у него была голова) в стену.

— Ой, — сказал Коля. — А чего он без руки?

— А ты не догадываешься?

Мальчик покраснел. Подошёл к роботу, взял его в руки. Робот не сопротивлялся, но и не радовался.

— Прости, — сказал Коля тихо. — Я больше не буду.

Робот молчал.

— Честно-честно. Я тебя починю. И играть буду аккуратно. И руки откручивать не стану. Только если ты сам захочешь.

Робот чуть повернул голову. То есть она у него всё ещё болталась, но повернулась слегка в сторону Коли. И тут Лена услышала тонкий, скрипучий шёпот — знакомый голос из подвала:

— Если он починит… я, наверное, смогу ещё немного побыть с ним. Но пусть пообещает.

— Он говорит, что останется, если ты пообещаешь, — перевела Лена.

— Обещаю! — выпалил Коля.

Робот слабо кивнул — насколько это возможно с болтающейся головой.

Коля просиял так, что, кажется, лампочка под потолком зажглась ярче. Он схватил робота, прижал к груди и выбежал из кухни, на ходу крикнув:

— Спасибо, тётя Лена! Я принесу деньги!

— Какие деньги? — крикнула я вслед.

Но дверь уже хлопнула.

Я села на стул. Посмотрела на Ноэля. Ноэль посмотрел на меня.

— Ты ж написала «недорого», — напомнил он.

— Я написала.

— А про бесплатно ни слова не было.

— Не было.

— Ну вот. Пусть несёт. Рубль хотя бы. На спички.

Я засмеялась. Налила себе чай. Кружка довольно замурлыкала — я наконец-то научилась заваривать правильно, не кипятком, а чуть остывшей водой, чтобы фарфор не шокировать.

Вечером я залезла в интернет.

В личных сообщениях было семь новых. Семь!

«Соседка тётя Зина сказала, вы вещи ищете. У меня серёжка пропала, золотая, может, слышали?»

«Это вы та волшебная тётя с третьего этажа? У меня часы дедушкины потерялись, помогите, а?»

«Здравствуйте, я с первого этажа, у меня кот пропал, но он не вещь, конечно, но вдруг вы и котов умеете?»

Я откинулась на спинку стула.

— Ноэль, — сказала я. — Кажется, у нас бизнес.

— У тебя бизнес, — поправил Ноэль. — Я просто носок. Консультант, так и быть.

— Консультант по носкам?

— По всем вопросам. Я же носок. Я знаю все.

Я посмотрела на него с уважением.

— А ты, оказывается, ценный кадр.

— Ещё какой, — самодовольно сказал Ноэль. — Бесплатно, заметь, работаю. Только за тепло и ласку.

Я погладила его. Он замурлыкал. Ну, не замурлыкал, но явно довольно зашуршал.

За окном темнело, в доме зажигались огни, где-то наверху Коля, наверное, уже прикручивал роботу руку, а в подвале вещи пили чай из лужиц и обсуждали новенькую, которая приходит и забирает своих.

Жизнь налаживалась. Абсурдная, странная, с говорящими носками и клиентами из соцсетей — но налаживалась.

Я взяла телефон и начала отвечать на сообщения.

Сережку, кстати, я нашла на следующий день. Она лежала в щели между плиткой и ванной и очень обижалась, что её не замечают. Пришлось хозяйке обещать, что теперь она будет чистить зубы и одновременно любоваться серёжкой. Хозяйка согласилась.

А кот пришёл сам. Через три дня. Оказалось, он просто гулял и считал, что предупреждать не обязательно.

Вещи — они проще. Им главное — внимание.

Часть вторая

Клиенты бывают разные

Глава 5. Дело о пропавшей улыбке

Утро началось с того, что я пересчитывала носки.

Не потому, что они снова убежали — просто я решила составить реестр. Ноэль лежал рядом и диктовал:

— Чёрных было шесть пар, но пять ушли. Значит, остался один я. Серых было две пары — все ушли. В горошек — одна пара, ушли, но не все, кроме одного, но тот потом тоже…

— Стоп, — сказала я. — А в горошек разве не все ушли? Ты же говорил, оба.

— Да ушли сразу, один потом вернулся. Лежит теперь в дальнем углу ящика, в депрессии. Ему без пары плохо.

— А почему он вернулся?

— Передумал, — философски заметил Ноэль. — В подвале, говорят, хорошо, но скучно. Там всё чужое, а тут хоть ты есть.

Я умилилась. Моя квартира стала пристанищем для депрессивных носков. Чем не бизнес?

В дверь позвонили.

Я открыла. На пороге стоял мужчина лет сорока, в пальто, с портфелем и таким выражением лица, будто он только что потерял что-то очень важное, но не может вспомнить, что именно.

— Вы Лена? — спросил он.

— Я.

— Мне соседка снизу сказала… Тётя Люба. Вы вещи ищете.

— Ищу, — осторожно подтвердила я. — А вы что потеряли?

Мужчина замялся. Посмотрел по сторонам, потом на меня, потом снова по сторонам.

— Понимаете, — сказал он тихо. — Это глупо звучит. Но я… я потерял улыбку.

Я моргнула.

— Что простите?

— Улыбку. Мою собственную улыбку. Я заходил вчера к соседу, дяде Коле, соль одолжить. Зашёл — улыбался, вышел — уже нет. Я её точно здесь оставил. В подъезде или у Коли в прихожей.

Я посмотрела на него. Лицо у него было серьёзное, даже слишком. Без тени улыбки, конечно.

— Простите, — сказала я. — Я ищу вещи. Носки там, ключи, пульты. А улыбки — это к стоматологу, наверное. Или к психологу.

— Я был у психолога, — вздохнул мужчина. — Она сказала, что улыбка не может потеряться, это метафора. Но я точно знаю: она была. Я улыбался, когда к Коле шёл. У него смешная дверь, с наклейкой. А когда вышел — уже нет.

Я хотела отказаться. Честно хотела. Но он смотрел на меня с такой надеждой, что слова застряли в горле.

— Ладно, — сказала я. — Заходите. Чай будете?

— Буду.

Мы прошли на кухню. Я налила ему чай, поставила печенье. Ноэль на подоконнике притих и делал вид, что он просто носок, хотя я видела, как он навострил уши. Если бы у носков были уши.

— Расскажите подробнее, — попросила я. — Как выглядела ваша улыбка?

Мужчина задумался.

— Обычная. Тёплая. Когда я улыбаюсь, у меня уголки губ вверх и глаза чуть прищуриваются. И внутри становится легко.

— Это не внешность, это ощущение. Как я её найду?

— Не знаю. Но вы же волшебная, говорят.

Я вздохнула. Посмотрела на Ноэля. Ноэль безмолвствовал, но, кажется, пожимал плечами. Если бы носки умели пожимать плечами.

— Сидите здесь, — сказала я. — Пойду поищу.

Я поднялась на этаж выше и позвонила к дяде Коле.

Он открыл не сразу — возился с замком, бормоча про отвёртки, которые до сих пор не вернулись.

— Ленка? Ты чего?

— Дядь Коль, я на секунду. Можно в прихожую заглянуть?

— Зачем?

— У Игоря, соседа твоего, улыбка пропала. Говорит, здесь оставил.

Дядя Коля посмотрел на меня как на сумасшедшую. Потом махнул рукой:

— Проходи. Только у меня бардак.

В прихожей у дяди Коли действительно был бардак. Висели куртки, стояли резиновые сапоги, на тумбочке громоздились газеты, ключи, старая шапка и какой-то ржавый гвоздь, который, судя по виду, жил здесь уже лет десять.

Я закрыла глаза и прислушалась.

— Тихо, — сказала я вещам. — Мне нужна улыбка. Светящаяся. Кто-нибудь видел?

Гул голосов. Газеты зашуршали, ключи звякнули, шапка приподнялась — насколько шапка может приподняться.

— Вон там, — проскрипел ржавый гвоздь. — На полке, рядом с ключами. Такая… светящаяся. Я думал, это солнце

Я открыла глаза. На полке, заваленной всякой всячиной, действительно лежало маленькое светящееся облачко. Оно пульсировало ровным тёплым светом и, кажется, дремало.

— Ты улыбка? — спросила я шёпотом.

Облачко встрепенулось, приподнялось и чуть заметно кивнуло.

— Ты чего здесь лежишь? Тебя Игорь потерял.

Облачко колыхнулось. До меня донёсся тоненький, едва слышный голосок:

— Я не терялась. Я просто устала. Он так долго с дядей Колей разговаривал, про соль, про погоду, про здоровье… Я висела, висела в воздухе, а потом прилегла отдохнуть. А когда он ушёл, я не успела.

Я чуть не рассмеялась. Улыбка устала ждать, пока Игорь наговорится с соседом.

— Пойдём к нему? Он на кухне сидит, чай пьёт. Без тебя совсем грустный.

Улыбка заколебалась.

— А он не обидится, что я ушла?

— Он не обидится. Он обрадуется.

— Тогда пойдём.

Облачко поднялось в воздух и поплыло за мной.

Я вышла от дяди Коли, спустилась на свой этаж и завела облачко на кухню.

— Закройте глаза, — сказала я Игорю.

Он послушно закрыл.

— А теперь откройте.

Облачко уже висело прямо перед его лицом.

Игорь моргнул. Посмотрел на облачко. Облачко посмотрело на Игоря (если у облачка могут быть глаза).

— Ты здесь, — сказал он тихо.

Облачко колыхнулось и медленно, осторожно вплыло прямо в него. Прямо в лицо. Растворилось.

Игорь улыбнулся.

Обычной такой, тёплой улыбкой. Уголки губ вверх, глаза чуть прищурились.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила я. — Она просто устала ждать, пока вы с дядей Колей наговоритесь.

Игорь засмеялся. Настоящим, живым смехом.

— Я ему соль носил. А он про жизнь рассказывал. Два часа.

— Вот видите. Улыбки не любят долгих разговоров. Им надо, чтобы ими пользовались.

Он допил чай, положил на стол пятьсот рублей (я пыталась отказаться, но он сказал: «Это не деньги, это благодарность, они не пахнут»), и ушёл. Улыбаясь.

А я осталась сидеть на кухне и смотреть на Ноэля.

— Ну и что это было? — спросила я.

— Это была улыбка, — сказал Ноэль. — Ты что, не видела?

— Видела. Но… как? Улыбка — это не вещь. Это эмоция.

— Эмоция, которая может устать и прилечь отдохнуть, — назидательно сказал Ноэль. — А раз может — значит, её можно найти. Ты теперь не просто ищешь носки, Лена. Ты ищешь то, что людям нужно.

— Я не просила такой ответственности.

— А кто просит? Она сама приходит.

Я заварила новый чай. Кружка молчала, но, кажется, с уважением.

Вечером я залезла в интернет. В сообщениях было уже пятнадцать новых. Кто-то потерял ключи, кто-то — документы, кто-то — любимую кружку. А одна женщина написала: «Я потеряла сон. Тот самый, спокойный, который раньше был каждую ночь. Вы можете помочь?»

Я посмотрела на экран. Потом на Ноэля. Потом снова на экран.

— Ну что, — сказала я. — Похоже, мы теперь и сны ищем.

— А что такого? — отозвался Ноэль. — Сны — они тоже вещи. Только мягче. И тоже, наверное, устают и прилегают отдохнуть где-нибудь в шкафу.

Я засмеялась и начала печатать ответ.

За окном темнело, в подвале вещи пили чай из лужиц, где-то наверху Игорь, наверное, улыбался своим домашним, а на четвёртом этаже Коля уже прикрутил роботу руку и теперь пытался приделать голову.

Жизнь налаживалась. Странная, абсурдная, с говорящими носками и потерянными улыбками — но налаживалась.

Я дописала ответ женщине про сон, пообещав завтра зайти, и пошла спать.

Интересно, у снов есть характер? И если они теряются, где они прячутся? Наверное, там же, где и улыбки — в чужих прихожих, на пыльных полках, где их никто не ищет.

Но теперь ищут.

Глава 6. Соседка с чемоданом

Утром я пыталась объяснить Ноэлю, почему нельзя есть мои колготки.

— Я не ем, — обижался носок. — Я просто примеряю. Мы, носки, любопытные.

— Ты не умеешь примерять. У тебя нет ног.

— А у колготок есть? Они же тоже носки, только длинные. Между прочим, они жалуются, что ты их редко носишь.