Банкиры божьи

Грегорио ждал меня в архиве. У него была новость. У него всегда была новость — Грегорио без новости был как Микеле без пера: механизм в исправности, а толку нет.

— Камерарий оправился от подагры, — сказал Грегорио. — Аудиенция завтра. Папа примет.

— Принял бы и сегодня, — сказал я. — Если бы Розалия принесла ему бульон.

Грегорио посмотрел на меня. И — впервые за этот день — усмехнулся. Тонко, одними губами, как усмехается человек, который знает, что собеседник прав, но признавать это вслух не станет, потому что правота собеседника — это расход, а Грегорио не любил расходов.

— Розалия уже отнесла, — сказал он. — Час назад. Аудиенция — послезавтра.

— Ты сказал — завтра.

— Завтра — бульон подействует. Послезавтра — папа проголодается снова. И тогда мы войдём.

Он повернулся к столу, на котором лежали бумаги — сметы, проекты, расчёты Микеле, — и пальцы его, безупречные, начали перебирать листы с той уверенностью, которая не оставляет места для сомнений, — и не оставляла уже очень давно, с тех пор, как мы стояли в четвёртом ряду в Санта-Мария-дель-Фьоре и считали удары ножа в тело мальчика, которому было двадцать пять, и решили, что это — не наше дело.

Всё, что случилось потом, — наше.

Глава четвёртая

Канцелярия Апостольской Печати. Рим, 1514

Ватиканские архивы пахли так, как пахнет бюрократия, когда ей полторы тысячи лет: плесенью, мышиным помётом и тем особенным сухим духом старого пергамента, который не выветривается ничем, потому что он и есть вечность — не возвышенная, не божественная, а канцелярская, пропитанная чернилами и пронумерованная.

Стеллажи тянулись от пола до потолка — дубовые, массивные, с полками, провисшими под весом столетий. Каждая полка — эпоха. Каждый свиток — чья-то жизнь, кому-то отпущенная, у кого-то отнятая, пересчитанная, оценённая и подшитая к делу. Здесь лежали акты отлучения и грамоты помилования, описи конфискованного имущества и росписи расходов на коронации, буллы, бреве, энциклики — бумажная требуха империи, которая давно потеряла легионы, но сохранила канцелярию, потому что канцелярия переживает любую империю, как крыса переживает чуму.

В дальнем конце зала, за столом, заваленным свитками так, что из-под них едва виднелась чернильница, сидел Лео. Он не сидел — он окопался. Вокруг него выросли баррикады из папок, стопок, рулонов. Колпак сдвинут на затылок, рукава засучены, на пальцах — чернила трёх разных оттенков: чёрные дубовые, коричневые монастырские и красные, которыми здесь помечали приговоры. Он выглядел как осаждённый, который построил баррикады из того, что нашлось, и приготовился стоять до конца.

— Симоне, — сказал он, не поднимая головы. Перо скрипело. — Я нашёл тариф на грех уныния. Четырнадцатый век. Полтора флорина. Знаешь, сколько стоит сейчас? Четыре. Подорожало втрое за двести лет. При этом уныние как грех не изменилось. Человек унывает ровно так же, как унывал в тысяча триста двадцатом. Но платит втрое больше.

— Это и есть прогресс, — сказал я.

— Это воровство, — Лео снял колпак, потёр переносицу, надел обратно. — Они берут деньги за товар, который не подорожал, не улучшился и не изменился. Единственное, что изменилось, — жадность продавца.

— Мы тоже продавцы, Лео.

— Мы — архитекторы. Это разные вещи. Архитектор строит дом. Продавец торгует ключами от дома, которого нет. — Он помолчал, глядя на свиток. — Впрочем, дома тоже нет. Но хотя бы чертёж был красивый.

За дверью архива раздались шаги — грузные, уверенные, с характерным шарканьем бархатных туфель по каменному полу. Запахло мускатом и розовой водой. Так ходил и так пах только один человек в Ватикане.

Грегорио вошёл первым — как всегда, на полшага впереди всех остальных, включая тех, кто формально был выше. На нём был чёрный камзол с серебряной нитью, белоснежное жабо и сапоги, на которых не было ни единого пятна, хотя коридоры дворца в дождь представляли собой грязевые траншеи, по которым кардиналы передвигались, подобрав полы мантий, как прачки — подолы.

За ним, заполнив дверной проём целиком, появился папа.

* * *

Лев X был огромен. Не толст — огромен, как бывают огромны люди, которые никогда не знали голода и считают тесноту личным оскорблением. Круглое лицо с мелкими, подвижными глазками, которые скользили по предметам и людям с одинаковым аппетитом. Шёлковая мантия — белая с золотом — сидела на нём как шатёр на столбе. Пальцы — короткие, пухлые, унизанные перстнями — постоянно двигались, перебирая чётки, складки ткани, воздух. Он не мог не трогать мир. Мир был для него вещью, которую можно взять, повертеть и положить обратно — или не положить, если понравится.

За ним, на шаг позади, семенил секретарь — маленький, сухой, с лицом, на котором морщины лежали слоями, как страницы в подшивке. Секретарь пах чернилами и страхом, что для ватиканского служащего являлось чем-то вроде формы одежды.

— Мой дорогой Грегорио, — пропел папа, и голос его, высокий тенор, отразился от сводов архива так, что свитки на полках задрожали, как от сквозняка. — Вы обещали мне решение. Я устал от обещаний. Обещаний у меня больше, чем кардиналов, а кардиналов у меня — двадцать восемь.

— Ваше Святейшество, — Грегорио склонил голову ровно настолько, чтобы жест не выглядел ни подобострастным, ни дерзким. Этот наклон он оттачивал столетиями. — Позвольте представить вам человека, который решит вашу финансовую проблему.

Он обернулся к двери. Я ждал, что войдёт Микеле.

Вошла Розалия.

* * *

Она была одета в чёрное — вдовье платье, глухое, застёгнутое до подбородка, с белым чепцом. Руки спрятаны в рукава. На лице — выражение, которое я видел тысячи раз: спокойная, непроницаемая доброжелательность, за которой пряталось что-то, от чего мужчины крупнее папы отступали на шаг.

В руках она несла глиняную миску, накрытую льняной салфеткой. От миски пахло бульоном — густым, наваристым, с чесноком и тимьяном. Этот запах в ватиканском архиве, среди пергамента и плесени, звучал как крик на похоронах — неуместно и абсолютно правильно.

— Ваше Святейшество, — сказала Розалия и присела в книксене, который она выучила при бургундском дворе и с тех пор не обновляла. — Вы не завтракали.

Это не было вопросом. Розалия не спрашивала — Розалия констатировала. Она знала, что папа не завтракал, как знала, что каменщики на стройке не обедали, что Лео не ужинал, что Микеле забывает есть, когда считает, и что Грегорио питается воздухом и собственным величием. Она знала это, потому что за шестьсот лет научилась определять голодного по тому, как он стоит, — голодный человек стоит чуть наклонившись вперёд, к миру, от которого ждёт еды, даже если сам этого не замечает.

Папа посмотрел на миску. Потом на Розалию. Потом на Грегорио.

— Кто эта женщина?

— Розалия, — сказал Грегорио. — Она знает, как говорить с людьми, чтобы они слушали.

— По каким вопросам?

— По всем. Но особенно — по тем, после которых человек делает то, что мы хотим, и думает, что это его собственное решение.

Папа сел — не на стул, стулья в архиве были рассчитаны на секретарей, а не на понтификов, — на край стола, который скрипнул, но выдержал. Розалия поставила перед ним миску, сняла салфетку. Пар поднялся и растаял в сыром воздухе архива, и на мгновение запах бульона перебил запах вечности, и от этого стало теплее, и проще, и понятнее.

Папа зачерпнул ложкой. Попробовал. Замер. Зачерпнул ещё раз.

— Это... — он поискал слово. — Это что?

— Бульон, Ваше Святейшество. Куриный. С чесноком. Рецепт моей бабки. И её бабки. И той, что была до неё. Женщины в нашей семье не оставляют наследства — оставляют рецепты.

— Давно варите?

— Всю жизнь, Ваше Святейшество. Рецепт не меняется. Курица, вода, соль, чеснок, терпение. В хорошие времена добавляю тимьян. В плохие — обхожусь без тимьяна. Сейчас — с тимьяном. Времена пока не самые плохие. Пока.

Папа ел. Розалия стояла, сложив руки перед собой, и ждала. Она всегда ждала, пока человек поест, и только потом говорила, потому что с голодным разговаривать бессмысленно — голодный слышит не слова, а урчание собственного живота, и живот говорит громче любого собеседника.

Когда миска опустела, папа откинулся назад, и в его маленьких глазках появилось выражение, которое Микеле называл «готовность к капитуляции»: сытый человек соглашается на вещи, на которые голодный не согласился бы никогда.

— Итак, — сказал папа. — Решение.

Грегорио переглянулся с Розалией. Розалия едва заметно кивнула — один кивок, которым она отправляла в бой армии, утешала умирающих и разрешала Микеле взять добавку. Кивок означал: он готов. Говори.

— Ваше Святейшество, — начал Грегорио. — Ваша казна пуста, а вкусы — дороги. Мощей на рынке столько, что из щепок Креста можно обшить галеру. Десятина падает. Но у вас есть один актив, который не имеет себестоимости, не портится и обладает неограниченным спросом. Грех. Каждый день каждый живой человек грешит — делом, словом, помышлением. И каждый из них хочет одного: чтобы кто-нибудь сказал, что это не страшно. Что можно заплатить — и забыть.

Он выдержал паузу. Акустика архива была не такой, как в крипте под Льежем, — здесь голос не звучал, как голос пророка, он звучал, как голос банкира, и это было именно то, что нужно.

— Вы уже продаёте прощение, Ваше Святейшество. Но продаёте штучно. Через канцелярию, через исповедальни. Ручная работа. Я предлагаю — иначе. Розалия объяснит как.

Папа смотрел на него, не мигая. Маленькие глазки стали ещё меньше — так они сужались, когда Лев X считал. Он был Медичи. Медичи считали прежде, чем молились, и молились прежде, чем платили, и не платили, если можно было не платить.

— А кто будет продавать?

Грегорио обернулся к Розалии.

— Она, — сказал он. — Вернее — тот, кого она обучит. Она знает, как говорить с людьми. Как повернуть страх в нужную сторону. Как сделать так, чтобы монета упала в кружку раньше, чем человек успеет подумать.

— Я не продаю, — сказала Розалия. Голос был ровный, без выражения. — Я кормлю. Но иногда кормить и продавать — одно и то же. Голодному дают хлеб. Испуганному — утешение. Разница в том, что хлеб заканчивается, а утешение — нет. Если правильно подать.

Папа улыбнулся — широко, щедро, как улыбаются люди, которые нашли то, что искали. И повторил фразу, которую произносил каждый день с момента восшествия, — ту самую, от которой у Микеле дёргался левый глаз.

Лео за своим столом уронил перо. Оно покатилось по свитку, оставляя за собой кривую чернильную полосу.

Тень каллиграфа

Записано на обороте испорченного требника. Монастырь Сан-Паоло-фуори-ле-Мура, Рим. Почерк — каллиграфический, идеальный. Буквы выведены с такой тщательностью, что каждая выглядит как надгробная надпись. На полях — пятна воска.

Меня зовут Юстус. Я монах ордена бенедиктинцев. Мне шестьдесят три года, из них сорок я провёл в скриптории.

Сорок лет я выводил буквы. Каждое утро, после заутрени и перед первой трапезой — которую я пропускал, потому что пальцы не должны пахнуть едой, когда берёшь перо, — я садился за пюпитр, клал перед собой лист, обмакивал перо в чернила и начинал. Буква за буквой. Строка за строкой. Страница за страницей. Тысячи страниц за сорок лет.

Я переписал Евангелие от Матфея четырнадцать раз. От Луки — одиннадцать. Послания Павла — девять. Псалтырь — шестнадцать. Каждая копия отличалась от предыдущей только одним — мастерством. Первый мой Матфей был старательный, но ученический: буквы стояли, как послушники на молитве, — ровно, но без достоинства. Четырнадцатый был совершенен. Каждая буква знала своё место, каждый штрих нёс вес именно той мысли, которую передавал, и между строк оставалось ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы глаз отдыхал, но не терял нить.

Отец настоятель говорил: ты, Юстус, пишешь так, будто Бог водит твоей рукой. Я не поправлял его, но знал, что Бог здесь ни при чём. Бог дал мне руку. Остальное — сорок лет по восемь часов в день. Бог может водить рукой, но без мозолей каллиграфии не бывает.

Вчера меня вызвали в подвал.

Не в тот подвал, где хранится вино и куда брат Маттео ходит ночью, думая, что никто не замечает. В другой — дальний, за капеллой, куда раньше сносили сломанную мебель и где крысы вывели за последние двадцать лет целую республику.

В подвале стояла машина.

Я не знал, как она называется. Узнал позже — печатный станок. Тяжёлая деревянная рама, железный винт, плоская каменная плита. Рядом — ящики с маленькими свинцовыми брусками, каждый размером с ноготь. На каждом — буква. Зеркальная, перевёрнутая, как отражение в воде.

Человек, который привёз машину, был высокий, сутулый, в нелепом голландском колпаке. Руки у него были тонкие, с длинными пальцами, перепачканными чернилами трёх цветов. Он смотрел на станок так, как я смотрю на завершённую страницу Псалтыря — с нежностью, которую испытываешь только к тому, что создал сам, или к тому, что понимаешь.

— Покажи ему, — сказал другой человек, стоявший у двери. Этого я раньше видел в архивах — высокий, в чёрном, с руками, заложенными за спину. От него пахло мускатом и властью.

Человек в колпаке кивнул. Взял из ящика горсть свинцовых брусков. Расставил их в металлической рамке — быстро, без запинки, как расставляют шахматные фигуры. Зажал. Смазал чем-то чёрным, пахнущим жжёной костью. Положил лист бумаги. Повернул винт. Поднял лист.

На бумаге было написано: «Indulgentia plenaria ad peccata praeterita et futura.» Полная индульгенция за грехи прошлые и будущие.

Десять слов. Одна строка. Четыре секунды.

Он положил следующий лист. Повернул винт. Поднял. Те же десять слов.

Следующий. Те же. Следующий. Те же.

За минуту — пятнадцать листов. За час — девятьсот. За день — если не считать перерывов на еду, которые этот человек в колпаке, судя по его худобе, считал необязательными, — семь тысяч.

Семь тысяч индульгенций в день.

Я переписывал одну индульгенцию за четыре часа. С орнаментом — за шесть. С золочением инициала — за полный день. Семь тысяч — это десять лет моей работы. За один день. За один оборот железного винта, повторённый семь тысяч раз.

Я стоял и смотрел, как машина выплёвывает благодать со скоростью, которую Бог не предусматривал. Станок лязгал — мерно, ритмично, безразлично. Ему было всё равно, что печатать: индульгенцию, торговый каталог, приговор. Буквы были одинаковые. Свинец не различает священное и мирское.

Человек в колпаке заметил, что я смотрю. Обернулся. Лицо у него было усталое, с красными глазами, и в этих глазах я увидел что-то, чего не ожидал, — стыд. Не за станок. За меня. Он смотрел на мои руки — мозолистые, с вечным пятном чернил на среднем пальце правой руки, с суставами, скрученными подагрой, — и стыдился. Как стыдятся перед стариком, которого увольняют.

— Мне нужен человек, который будет чистить литеры, — сказал он. Голос был глухой, с акцентом, которого я не определил. — Свинец забивается краской после каждого тиража. Нужны тонкие пальцы и терпение. Вам, брат, подойдёт.

Чистить литеры. Сорок лет я переписывал Слово Божье, и каждая буква, выведенная моей рукой, несла в себе вес молитвы, и пот, и бессонные ночи, и боль в спине, и слёзы, которые я проливал, когда портил страницу и приходилось начинать заново. А теперь мне предлагают чистить маленькие свинцовые бруски, чтобы машина могла печатать быстрее то, что я писал красивее.

Я не ответил. Снял фартук. Вышел из подвала. Поднялся в скрипторий. Сел за пюпитр. Обмакнул перо.

Начал писать.

Не индульгенцию. Не Псалтырь. Не Евангелие. Это.

Пишу для себя. Потому что буквы, выведенные рукой, ещё принадлежат мне. Буквы, отлитые в свинце, не принадлежат никому. Они одинаковые, мёртвые, безымянные. В них нет мозолей. Нет бессонных ночей. Нет запаха чернил на среднем пальце. Они — просто свинец, как пули — просто свинец, и те и другие попадают в цель, и тем и другим всё равно.

Человек в колпаке хороший человек. Я видел это по его глазам. Он стыдился за меня. Но стыд не помешал ему повернуть винт. Так бывает: стыдишься — и делаешь. Делаешь — и стыдишься. И ни одно не отменяет другого.