Враги. История любви

«Вот как? Всё собираются чего-то лечить?» – Герман уронил газету на пол. Фразы вроде «лучший мир» и «светлое будущее» казались ему богохульствами, выведенными во прахе погибших. Клише о том, что жертвы были не напрасны, вызывало у него припадки гнева. «Но что я-то могу сделать? Я и сам творю зло».

Герман открыл портфель, вытащил рукопись, стал перечитывать, делая пометки. Работа у него была такая же нелепая, как и все, что с ним происходило. Он писал тексты для одного рабби. И тоже обещал «лучший мир» в райском саду.

Герман читал и морщился. Рабби торговал Богом, точно Терах[3] идолами. Герман же видел для себя единственное оправдание: большинство из тех, кто слушал проповеди рабби и читал его статьи, тоже не были безупречными людьми. У современного иудаизма осталась единственная цель: подражание христианству.

Двери вагона открывались и закрывались, Герман каждый раз поднимал глаза. Наверняка по Нью-Йорку шастают нацисты. Союзники объявили амнистию трем четвертям «незначительных нацистов». Обещания покарать убийц изначально были ложью. Кто будет судить кого? Их правосудие – обман. У Германа не хватало храбрости покончить с собой, оставалось лишь закрыть глаза, заткнуть уши, отключить голову, жить жизнью червя.

На Юнион-сквер ему нужно было пересесть с экспресса на местный поезд и на нем доехать до Двадцать третьей улицы, но когда он поднял глаза, оказалось, что поезд уже остановился на Тридцать четвертой. Он перешел по лестнице на противоположную платформу и там пересел на поезд до центра. И снова пропустил свою остановку и проехал дальше, до Канал-стрит.

Эти ошибки на пересадках, положить куда-то вещь и забыть куда, привычка забредать не на ту улицу, терять рукопись, книгу, записную книжку – все это нависало над Германом, будто проклятие. Он вечно шарил по карманам в поисках чего-то. У него пропадали ручка и солнечные очки, бумажник исчезал без следа, собственный номер телефона стирался из памяти. Он мог купить зонтик и в тот же день его где-то оставить. Брал пару стирательных резинок и терял их за несколько часов. Иногда ему казалось, что его водит за нос какая-то мелкая нечисть. Наконец он добрался до конторы, расположенной в одном из принадлежащих рабби зданий.

4

У рабби Мильтона Лемперта не было собственной паствы. Он публиковал статьи в израильских журналах на иврите и писал для англо-еврейских изданий в Англии и Америке. Подписал договоры на книги с несколькими издательствами. Его охотно приглашали читать лекции в общинных центрах и даже в университетах. Времени учиться и писать у рабби не оставалось. Он заработал целое состояние на недвижимости. Ему принадлежало полдесятка домов для престарелых, он настроил в Боро-Парке и Уильямсбурге множество многоквартирных домов, состоял партнером в фирме, заключавшей миллионные строительные подряды. У него имелась пожилая секретарша миссис Регал, которую он не увольнял, хотя работала она из рук вон плохо. С женой они одно время жили врозь, но недавно сошлись снова.

Работу, которую делал для него Герман, рабби называл «сбором материала». На деле Герман писал за рабби все его книги, статьи и речи. Писал на иврите или на идише, иногда переводил на английский, тогда их редактировал третий человек.

На рабби Лемперта Герман работал уже несколько лет. Рабби обладал самыми разнообразными свойствами: толстокожий, добродушный, сентиментальный, хитрый, жестокий, наивный. Ему случалось припомнить малоизвестный комментарий к «Шульхан арух»[4], но ошибиться в цитате из Пятикнижия. Он скупал акции, играл в азартные игры, собирал деньги на всевозможные благотворительные начинания. Был он ростом за метр восемьдесят, с круглым животом, весил под сто двадцать килограммов. Любил поиграть в донжуана, но Герман скоро понял, что с женщинами у рабби не клеится. Он все ищет настоящую любовь и иногда выставляет себя на посмешище, предаваясь совершенно безнадежным ухаживаниям. Дошло до того, что как-то раз у отеля в Атлантик-Сити он получил по носу от разобиженного мужа. Ему случалось тратить больше, чем зарабатывать – по крайней мере, так он писал в налоговой декларации. Спать он ложился в два часа ночи, вставал в семь утра. Поглощал огромные бифштексы, курил гаванские сигары, пил шампанское. У него сильно подскакивало давление, и врач регулярно предупреждал его об опасности сердечного приступа. Но рабби в свои шестьдесят четыре года оставался очень энергичным и носил прозвище Рабби Динамо-машина. Во время войны он служил армейским раввином и хвастался Герману чином полковника.

Стоило Герману переступить порог кабинета, зазвонил телефон. Он поднял трубку, и рабби тут же заорал на него густым басом:

– Да где вас носит? Вы сегодня должны были появиться с утра пораньше! Где моя речь для Атлантик-Сити? Вы что, забыли, что я еще должен ее просмотреть? А у меня и других дел по горло! И с какой радости вы переехали в дом без телефона? Если человек на меня работает, он должен быть на связи, а не сидеть, точно мышь в норе! Ох, вы еще совсем зеленый! Здесь Нью-Йорк, а не Цевкув! Америка – свободная страна, тут не нужно прятаться. Если только вы не мошенник и не черт знает что! Говорю в последний раз: заведите там, где живете, телефон, или нашему сотрудничеству конец. Погодите, я сейчас приду. Нужно сказать вам одну вещь. Сидите на месте!

Рабби Лемперт бросил трубку.

Герман принялся стремительно писать мелким почерком. Когда они с рабби только познакомились, он побоялся признаться ему в том, что женат на польской крестьянке. Сказал, что вдовец и снимает свободную комнату у бедного приятеля из Старого Света – тот портной, и у него нет телефона. Номер Германа в бруклинском справочнике значился под именем Ядвиги Прац.

Рабби Лемперт не раз напрашивался к Герману в гости – в жилище этого портного. Рабби доставляло особое наслаждение ездить по бедным кварталам в своем «кадиллаке». Кроме того, ему нравилось видеть, какое впечатление производят его дородное тело и дорогая одежда. Еще он любил совершать благодеяния – находить работу нуждающимся, писать рекомендательные письма в благотворительные организации. Пока Герману удавалось отговаривать рабби от посещения его дома. Он ссылался на то, что портной очень стеснителен, после лагерей стал чрезвычайно нервным и вообще может не пустить рабби на порог. Чтобы еще сильнее умерить интерес рабби, Герман между делом упоминал, что жена у портного хромая, а детей нет. Лемперт предпочитал семейства, где имеются дочери.

Рабби повторял Герману раз за разом, что тому нужно сменить жилье. Как-то даже подыскал ему невесту. Кроме того, предлагал квартиру в одном из своих домов. Герман объяснял, что старый портной спас ему в Цевкуве жизнь и не протянет без тех нескольких долларов, которые Герман платит ему за постой. Одна ложь тянула за собой другую. В своих речах и статьях рабби выступал против смешанных браков. Герман неоднократно вынужден был развивать эту тему в опусах для патрона, предостерегая против связей с «врагами Израиля».

Как он мог осмысленным образом объяснить свои поступки? Он грешил против законов иудаизма, Америки и нравственности. Обманывал не только рабби, но и Машу. Но поступать иначе попросту не мог. Ядвига своей безропотной добротой наводила на него скуку: говорить с ней было все равно что с самим собой. Маша же была настолько непредсказуемой, упрямой и дерганой, что и ей он не мог сказать правду. Он убедил ее в том, что его жена фригидна, и торжественно поклялся, что, как только Маша разведется со своим мужем Леоном Торчинером, он избавится от Ядвиги.

Послышались тяжелые шаги, на пороге возник рабби. Он едва протиснулся в дверной проем: высокий, широкоплечий, краснолицый и толстогубый, с крючковатым носом и черными глазами навыкате. На нем был светлый костюм, желтые штиблеты, галстук с золотой вышивкой и жемчужной булавкой. Изо рта торчала длинная сигара. Из-под панамы выбивались черные волосы с проседью. На запястьях поблескивали рубиновые запонки, на левой руке сиял бриллиантовый перстень-печатка.

Рабби вытащил сигару изо рта, стряхнул на пол пепел и заорал:

– Ага, вы только приступили к делу! А должны были закончить несколько дней назад. Я не могу вот так ждать до последней минуты. Что вы там накарябали? Уже вижу, что слишком длинно. Конференция раввинов – это вам не совет старейшин в Цевкуве! Это Америка, не Польша. И как там со статьей про Баал-Шема?[5] Ее давно нужно было отправить в печать. Сроки поджимают! Не справляетесь – так и скажите, я найду другого или сам наговорю в диктофон, а миссис Регал отпечатает!

– Все сегодня будет готово.

– Давайте то, что сделали, и продиктуйте наконец свой адрес. Вы где квартируете – в аду? В замке у Ашмедая?[6] Я уже начинаю думать, что у вас есть жена и вы ее от меня прячете!

У Германа пересохло в горле.

– Когда б у меня была жена…

– Захотите – обзаведетесь. Я вам уже выбрал отличную женщину, но вы даже встречаться с ней отказываетесь. Чего вы боитесь? Силой вас никто под хупу[7] не потащит. Так где вы там живете?

– Право же, это не важно.

– А я требую, чтобы вы мне сказали. Вот моя адресная книга. Ну?

Герман продиктовал адрес в Бронксе.

– Как этого вашего земляка звать?

– Джо Прац.

– Пратш. Странное имя. Как пишется? Я распоряжусь, чтобы к нему провели телефон, а счет прислали мне в контору.

– Не получится без его согласия.

– А ему-то что?

– Он пугается звонков. Ему лагерь вспоминается.

– У других беженцев есть телефоны. Поставьте у себя в комнате. Ему тоже будет удобнее. Если он больной человек, проще будет вызвать врача. Идиоты! Бестолочи! Вот почему у нас что ни год, то война, вот откуда взялся Гитлер! Я требую, чтобы вы шесть часов в день проводили в конторе – мы с вами так договаривались. Я плачу за нее аренду, мне это нужно для налогового вычета. Если контора постоянно заперта, это не контора. Мало мне от вас неприятностей?

Рабби Лемперт умолк ненадолго, а потом продолжил:

– Я хочу, чтобы мы с вами были друзьями, но вы почему-то сильно осложняете мне эту задачу. Я могу оказать вам немалую помощь, но вы захлопываете створки, точно устрица. Что за тайны вы храните за семью замками?

Герман ответил не сразу.

– Любой, переживший то, что пережил я, перестает быть частью этого мира, – наконец произнес он.

– Клише, пустые слова. Вы такая же часть этого мира, как и любой из нас. Да, вы тысячу раз оказывались в шаге от смерти, но пока вы живы, пока едите, ходите и, прошу прощения, посещаете уборную, вы такой же человек из плоти и крови, как любой другой. Я знаю сотни выживших в концентрационных лагерях, некоторых уже чуть ли не гнали в печь – а теперь они здесь, в Америке, водят машины, делают деньги. Человек либо в том мире, либо в этом. Стоять одной ногой на земле, а другой на небе не получится. Вы просто актерствуете. Вот только зачем? Уж с кем с кем, а со мной вы можете быть откровенны.

– Я откровенен.

– И что у вас не так? Вы больны?

– Нет. Не в обычном смысле.

– Может, вы импотент? Это все от нервов.

– Я не импотент.

– Тогда что? Ладно, не буду вам навязывать свою дружбу. Но сегодня зайду и распоряжусь, чтобы у вас установили телефон.

– Я вас очень прошу, подождите немного.

– Почему? Телефон не нацист и не людоед. Если у вас невроз, сходите к врачу. Или, может, вам нужен психоаналитик? Вы только не пугайтесь. Это не значит, что вы ненормальный. К психоаналитикам ходят очень почтенные люди. Одно время даже я ходил. У меня есть приятель, доктор Берховский из Варшавы. Если придете к нему по моей рекомендации, он с вас лишнего не возьмет.

– Рабби, я вас уверяю, что со мной все в порядке.

– Ага, в порядке. Моя жена тоже говорит, что с ней все в порядке, а с головой у нее плохо. Может включить плиту и уйти в магазин. Ставит ванну наливаться и забывает в ней мочалку, а та забивает слив. Я сижу за письменным столом, гляжу – а на ковре лужа. Спрашиваю, зачем она это делает, а она впадает в истерику и начинает меня проклинать. Для этого и существуют психиатры – разбираться с проблемой прежде, чем ты дойдешь до состояния, когда тебя нужно класть в больницу.

– Да-да.

– А, пустые слова. Поглядим-ка, чего вы там написали.

Глава вторая

1

Герман только прикидывался, что разъезжает по стране и продает книги, – на самом деле ночи отлучки он проводил с Машей в Бронксе. В ее квартире у него была собственная комната. Маша много лет провела в гетто и концлагерях. Теперь работала кассиршей в кафетерии на Тремонт-авеню.

Машин отец, Мейер Блох, был сыном богача реб Мендла Блоха, владевшего недвижимостью в Варшаве и удостоившегося чести сидеть за столом у Александровского ребе[8]. Мейер говорил по-немецки, стал довольно известным писателем, покровительствовал искусствам. Из Варшавы он бежал еще до оккупации, но позже скончался от истощения и дизентерии в Казахстане. Маша, по настоянию матери, ортодоксальной еврейки, посещала школу Бейт-Иаков, потом училась в еврейско-польской гимназии в Варшаве. В войну мать ее, Шифру-Пуа, отправили в одно гетто, Машу – в другое. Снова они встретились только после освобождения, в Люблине в 1945 году.

Герман хотя и сам пережил гитлеровскую оккупацию, но так и не смог понять, как двум этим женщинам удалось уцелеть. Он почти три года прятался на сеновале. Этот провал в своей жизни он так и не смог заполнить. В то лето, когда нацисты вторглись в Польшу, он гостил у родителей в Цевкуве, а его жена Тамара с обоими детьми уехала к родным в курортный Наленчув, где у отца ее была вилла. Герман скрывался сперва в Цевкуве, потом у Ядвиги в Липске, его не гоняли на работу ни в гетто, ни в концлагере. Он слышал крики нацистов и клацанье их оружия, но ему не пришлось смотреть им в лицо. Он неделями не видел света дня. Глаза привыкли к темноте, руки и ноги онемели от неподвижности. Его кусали насекомые, крысы, полевки. Однажды у него началась лихорадка, Ядвига выхаживала его травами, которые собирала в полях, и водкой, которую воровала у матери. Герман мысленно сравнивал себя с мудрецом из Талмуда Хони Амеагелем, который, по легенде, проспал семьдесят лет, а проснувшись, обнаружил, что мир совершенно переменился, и стал молиться о смерти.

С Машей и Шифрой-Пуа Герман познакомился в Германии. Маша была замужем за доктором Леоном Торчинером, ученым, который, по слухам, открыл или помог открыть какой-то новый витамин. В Германии Леон Торчинер весь день и полночи занимался тем, что играл в карты в компании контрабандистов. Он изъяснялся на цветистом польском и разбрасывался именами профессоров и названиями университетов, с которыми якобы был связан по работе. Жил он на то, что получал от «Джойнта»[9], и на скромный Машин заработок – она чинила и перешивала одежду.

Маша, Шифра-Пуа и Леон Торчинер добрались до Америки раньше Германа. В Нью-Йорке Герман снова столкнулся с Машей. Поначалу он работал учителем в Талмуд-Торе[10], потом корректором в небольшой типографии – там и познакомился с рабби. Маша к этому времени уже разъехалась с мужем, который, как оказалось, никогда не делал никаких открытий и не имел диплома врача. Он на тот момент состоял в любовниках у богатой старухи, вдовы торговца недвижимостью. Герман с Машей полюбили друг друга еще в Германии. Маша все твердила, что встречу с Германом ей нагадала цыганка. Цыганка описала его во всех подробностях и предупредила, что любовь эта принесет много боли и бед. Предсказывая Маше будущее, гадалка впала в транс и лишилась чувств.

И Герман, и его первая жена Тамара выросли в зажиточных семьях. Отец Тамары, реб Шахна Лурия, торговал лесом и совместно с мужем сестры владел стеклянным заводиком. У него родились две дочери, Тамара и Шева. Шева погибла в концлагере.

Герман был единственным ребенком. Его отец, реб Шмуэль-Лейб Бродер, последователь Гусятинского ребе, был состоятельным человеком и владел несколькими домами в Цевкуве. Он нанял раввина обучать Германа иудаизму и учителя-поляка – преподавать светские предметы. Реб Шмуэль-Лейб надеялся, что его единственный сын станет прогрессивным раввином. Мать Германа, выпускница немецкой гимназии в Лемберге, хотела, чтобы сын стал врачом. В девятнадцать лет Герман уехал в Варшаву, сдал выпускные экзамены и поступил в университет на философский факультет. Склонность к философии проявилась у него еще в отрочестве. Он перечитал все книги по философии, какие нашел в библиотеке Цевкува. В Варшаве, вопреки родительской воле, он женился на Тамаре, активной участнице левого движения, изучавшей биологию в Высшей школе. Они с самого начала уживались плохо. Герман, последователь Шопенгауэра, давно принял твердое решение не создавать семью и не приводить в мир новое поколение. Об этом он заранее сообщил Тамаре, однако она забеременела, отказалась делать аборт и, надавив на Германа через родных, вынудила его на ней жениться. Родился мальчик. Некоторое время Тамара была убежденной коммунисткой и даже собиралась переехать вместе с сыном в Советскую Россию. Потом она разочаровалась в коммунизме и вступила в партию «Поалей Цион»[11]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

На идише это слово обозначает девушку или женщину-нееврейку и имеет пренебрежительный оттенок. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Перевод с идиша А. Глебовской.

3

Терах (Фарра) – персонаж Ветхого Завета, нечестивый идолопоклонник.

4

Шульхан арух (букв. «Накрытый стол») – кодекс еврейских законов, касающихся домашнего уклада и бытовых практик, составленный в XVI веке рабби Йосефом Каро.

5

Исраэль Баал-Шем-Тов (Исраэль бен Элиэзер; 1698–1760) – прославленный праведник, основатель хасидского движения в иудаизме.

6

Ашмедай (Асмодей) – злой дух, князь демонов.

7

Хупа — особый балдахин для свадебных церемоний.

8

В хасидской традиции существуют разнообразные династии, названные, как правило, по месту их основания. Александровская династия была основана в XIX веке в Польше (в городе Александрув-Лудзки).

9

«Джойнт» – еврейская благотворительная организация, созданная в 1914 году в США.

10

Талмуд-Тора — еврейская благотворительная религиозная школа для мальчиков.

11

«Поалей Цион» – еврейская политическая партия, исповедующая принципы социализма.