Бархатный капкан

— Я могу задать тебе тот же вопрос, — сказала она, делая шаг к стойке. — Зачем тебе эта кофейня? Ты студент МГУ. Ты фельдшер. Ты работал на скорой. Ты мог бы найти работу получше.

— Откуда вы знаете про скорую? — он впервые поднял на неё глаза, и в них мелькнула искра — не гнева, нет, скорее интереса.

— Я навела справки.

— Вы навели справки, — он усмехнулся, покачал головой. — Ну конечно. Вы уволили меня из ресторана. Вы выяснили, где я работаю. Вы знаете про мою семью. И вы пришли сюда, в эту дыру, лично. В кедах. С хвостиком. Без охраны. Зачем?

Девушка за стойкой переводила взгляд с одного на другую с выражением крайнего любопытства. Елизавета бросила на неё короткий взгляд, и та поняла без слов: отошла в дальний угол зала, сделав вид, что поправляет книги на полках.

— Я хочу, чтобы ты работал у меня, — сказала Елизавета, понижая голос.

— Кем? — он скрестил руки на груди. — Официантом? Уборщиком? Или, может, мальчиком по вызову? У вас же, наверное, есть такой пункт в штатном расписании?

Она ударила ладонью по стойке — громче, чем планировала. Чашка, которую он протирал, подпрыгнула, но устояла.

— Не смей! — её голос сорвался почти на шипение. — Не смей говорить со мной в таком тоне!

— Почему? — он даже не вздрогнул. — Потому что вы богатая, а я — никто? Потому что вы можете уничтожить меня одним звонком? Звоните. Уничтожайте. Я уже терял работу, которую любил. Терял людей, которых любил. Мне нечего терять.

Она смотрела на него, и мир вокруг сужался до этого лица — бледного, осунувшегося, с синяками под светлыми глазами. Он, кажется, тоже не спал эту неделю. И он тоже думал о ней — она прочитала это в его взгляде, в том, как напряглись желваки на скулах. Он думал о ней. Не мог не думать. Так же, как она не могла не думать о нем.

— Чего ты хочешь? — спросила она тихо.

— Ничего, — ответил он. — В том-то и дело. Мне ничего от вас не нужно. Ни ваших денег, ни ваших связей, ни вашего... внимания. Я просто хочу спокойно работать. Варить кофе. Писать диплом. Помогать матери. Жить. Вы можете мне это позволить? Просто позволить жить?

Она молчала. За окном проехал трамвай, и стекла в деревянных рамах задрожали. Запах корицы смешивался с запахом старой бумаги и пыли. Где-то наверху, над головой, скрипнули половицы — в доме кто-то ходил, жил своей обычной жизнью, не зная, что в кофейне на первом этаже решается чья-то судьба.

— Нет, — сказала она наконец. — Не могу.

— Почему?

— Потому что я тебя запомнила, — она сама не ожидала, что скажет это вслух. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. — Я запомнила тебя, Максим. Твои глаза. То, как ты на меня смотрел. Никто так на меня не смотрел уже много лет. Я не знаю, что это значит. Может быть, ничего не значит. Может быть, у меня просто возрастное, — она усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — Но я не могу тебя отпустить. Не сейчас.

Он слушал её, не перебивая. Когда она закончила, он помолчал, потом взял с подноса другую чашку и начал наливать кофе из турки — медленно, тщательно, как делал, наверное, сотни раз в день.

— Американо, — сказал он, ставя чашку перед ней. — За счет заведения. Садитесь за столик. Я приду, когда освобожусь. Поговорим. Но не здесь. Не сейчас. У меня смена до шести. Если вы готовы ждать — ждите. Если нет — дверь там.

Он кивнул на выход и отвернулся, занявшись кофемашиной. Разговор был окончен.

Елизавета взяла чашку, отошла к столику у окна и села. Кофе был горячим, горьким, без сахара — такой, как она любила. От первого глотка по телу разлилось тепло, и она вдруг поняла, что замерзла — то ли от волнения, то ли от утренней прохлады полуподвала. Она замерзла и устала. И впервые за долгое время почувствовала, что не контролирует ситуацию.

Это было страшно.

И это было прекрасно.

Она просидела в кофейне до закрытия. Шесть часов. Шесть часов она сидела за столиком у окна, пила кофе, читала книгу, которую нашла на полке (какой-то французский детектив, она не запомнила ни имени автора, ни сюжета), смотрела, как Максим варит кофе, разносит чашки, улыбается посетителям. Смотрела на его руки, на то, как он двигается — плавно, бесшумно, профессионально. На то, как он убирает волосы со лба быстрым движением головы. На то, как он смеется шутке какого-то старика, зашедшего на чай.

Она смотрела на него, и ей казалось, что она рассматривает инопланетянина. Он жил в другом мире. В мире, где сорок тысяч — это нормально. Где можно улыбаться незнакомым людям просто так, а не для сделки. Где можно носить одну и ту же рубашку неделями и не переживать об этом. Где можно потерять работу и найти другую за один день. Где можно смотреть в глаза богатой женщине и говорить ей «нет».

В её мире так не делали.

В шесть вечера девушка с дредами перевернула табличку на двери с «Открыто» на «Закрыто», помахала Максиму рукой и ушла, бросив на Елизавету последний любопытный взгляд. Максим вытер стойку, выключил кофемашину, снял фартук. Потом подошел к её столику и сел напротив.

— Шесть часов, — сказал он. — Вы действительно умеете ждать.

— Я умею всё, что приносит результат, — ответила она.

— И какого результата вы ждете?

Она отодвинула пустую чашку и положила руки на стол — открытые, ладонями вниз. Не в жесте угрозы. В жесте переговоров.

— Я предлагаю тебе сделку, — сказала она. — Я не покупаю тебя. Я не нанимаю тебя на работу. Я предлагаю контракт. Три месяца. Ты сопровождаешь меня на мероприятиях — деловых и светских. Ты будешь моим... компаньоном. Лицом. Я устала от мальчиков, которые улыбаются мне, потому что я плачу. Я хочу видеть рядом человека, который не боится меня. Который смотрит на меня так, как ты. Три месяца. За это я оплачиваю лечение твоей матери — лучшее, любое, хоть в Израиле, хоть в Германии. Я оплачиваю твои долги, если они есть. И я возвращаю тебе работу в «Ламии» или любом другом ресторане Москвы, когда контракт закончится. Всё, что я прошу взамен — твоё присутствие. Твоё время. И твоя честность. Если ты скажешь мне, что я выгляжу ужасно — я приму это. Если ты скажешь, что я веду себя как стерва — я приму и это. Но я хочу правды. Только правды. Три месяца. Потом ты свободен.

Он молчал долго. Смотрел на неё, и в его светлых глазах что-то двигалось — словно облака проплывали над прозрачным озером. Потом он взял со стола салфетку и начал сворачивать её в трубочку — нервный жест, первый нервный жест, который она у него заметила.

— Моей матери не нужно лечение в Израиле, — сказал он наконец. — У неё рассеянный склероз. Это не лечится. Это можно только поддерживать. И я это делаю.

— Тогда деньги пойдут на поддержку. Лучшие препараты. Лучшие врачи. Сиделка. Всё, что нужно.

— Вы действительно думаете, что всё можно купить?

— Да, — сказала она просто. — Я действительно так думаю. Потому что до сих пор у меня это получалось.

Он усмехнулся и покачал головой. Салфетка в его пальцах превратилась в плотный бумажный жгут.

— А если я скажу «нет»? — спросил он. — Если я просто встану и уйду, и вы меня больше никогда не увидите?

— Тогда я уйду, — она пожала плечами. — Я не буду тебя преследовать. Я не буду мстить. Я не буду закрывать эту кофейню или звонить твоему декану. Я не бандитка, Максим. Я просто женщина, которая привыкла получать то, что хочет. Но если то, что я хочу, не хочет меня в ответ — что ж, такое тоже бывает. Я справлюсь.

Она лгала. Она понятия не имела, как будет справляться. Но он не должен был этого знать.

Он посмотрел на неё долгим взглядом — так смотрят врачи на тяжелых пациентов, оценивая шансы на выздоровление. Потом вздохнул и отложил смятую салфетку.

— Три месяца, — сказал он. — Но у меня есть условия.

— Какие?

— Первое. Никаких... физических отношений без моего согласия. Я не проститутка и не жиголо. Я не буду спать с вами за деньги.

— Принято, — сказала она ровно, хотя внутри всё сжалось.

— Второе. Я продолжаю учиться. Сессии, диплом, госэкзамены — вы меня отпускаете на всё это. Без вопросов.

— Принято.

— Третье. Вы не лезете в мою семью. С моей матерью я разбираюсь сам. Ваши деньги — только на лекарства и врачей, но никаких личных визитов, никаких «благотворительных» жестов. Она не должна знать о вас.

— Почему?

— Потому что я так хочу. Принимается?

Она кивнула.

— Четвертое, — он помолчал. — Вы скажете мне правду. Об одной вещи. И если я пойму, что вы лжете, — сделка расторгается немедленно.

— О какой вещи?

Он подался вперед, и его лицо оказалось совсем близко — она чувствовала запах кофе от его рубашки, видела тонкую голубую жилку на виске, крошечный шрам над бровью, которого раньше не замечала.

— Вы знали моего отца? — спросил он тихо. — Или вашего мужа? Что-то связывало вашу семью с семьей Соколовых двадцать лет назад?

В кофейне повисла тишина — такая глубокая, что Елизавета слышала, как бьется её сердце. Где-то наверху снова скрипнули половицы. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по его лицу, высветив напряженные скулы.

— Я не знаю, — сказала она. И это было правдой. — Я не знаю деталей. Я знаю, что твой отец был журналистом. Знаю, что он погиб. Знаю, что мой муж был свидетелем по какому-то делу, связанному с ним. Но деталей я не знаю. Я выясняю это прямо сейчас. И когда я узнаю — я расскажу тебе. Всё, что узнаю. Даже если это выставит моего мужа в дурном свете. Даже если это выставит в дурном свете меня. Я обещаю.

Он долго смотрел на неё. Потом кивнул — медленно, словно принимая решение, которое изменит всю его жизнь.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Три месяца. С завтрашнего дня.

— С завтрашнего, — повторила она, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я пришлю машину. Или ты хочешь приехать сам?

— Сам, — он встал, давая понять, что разговор окончен. — У меня есть метро.

Она тоже поднялась. Они стояли друг напротив друга — женщина в темных джинсах и кедах, с хвостом на затылке и следами усталости под глазами, и молодой человек в белой рубашке, пахнущий кофе и корицей. Между ними был шаг — всего один шаг, — но он казался пропастью.

— Спокойной ночи, Максим, — сказала она.

— Спокойной ночи, Елизавета Андреевна, — ответил он.

Она повернулась и пошла к двери. Колокольчик звякнул. Она вышла в московский вечер — сырой, ветреный, пахнущий бензином и мокрым асфальтом. Дошла до машины, села за руль и только тогда позволила себе выдохнуть.

Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Она посмотрела на себя в зеркало заднего вида и увидела женщину, которую давно не видела. Женщину, которая боится. Женщину, которая надеется. Женщину, которая только что заключила самую опасную сделку в своей жизни.

Она завела мотор и поехала домой.

А в кофейне на Покровке Максим Соколов сидел за стойкой, смотрел на смятую салфетку и думал о том, что только что согласился на предложение женщины, которая, возможно, причастна к смерти его отца.

Или, возможно, нет.

Он собирался это выяснить.

Глава 3. Золотая клетка

Утро следующего дня началось для Елизаветы с телефонного звонка.

Она еще лежала в постели, разглядывая лепнину на потолке, когда на прикроватной тумбе завибрировал телефон. На экране высветилось имя: «Петр Ильич». Она схватила трубку быстрее, чем обычно.

— Слушаю.

— Елизавета Андреевна, я поднял архивы, — голос начальника службы безопасности звучал напряженно, как всегда, когда он приносил плохие новости. — То дело, по журналисту Соколову. Оно действительно связано с вашим покойным супругом. И не только с ним.

Она села в постели, придерживая одеяло у груди.

— Говори.

— Двадцатого марта двухтысячного года Алексей Соколов был сбит автомобилем на пешеходном переходе в районе Чистых прудов. Водитель скрылся. Свидетелей не нашлось. Дело квалифицировали как несчастный случай и закрыли через три месяца за отсутствием состава преступления.

— Это я уже знаю. Что с мужем?

— За две недели до гибели Соколов опубликовал статью в «Новой газете» — кстати, тогда еще просто в «Новой», без приставки. Статья называлась «Кровавые бриллианты: ювелирный бизнес под контролем ОПГ». В ней он расследовал связи между ломбардным бизнесом и организованной преступностью. Упоминалась компания «Ювелирный дом "Эстель"», которая на тот момент принадлежала вашему мужу. И упоминался он сам — Виктор Сергеевич Воронцов. Прямо. С фотографией.

Елизавета молчала. Виктор никогда не рассказывал ей об этом. Никогда. За десять лет брака он ни разу не упомянул никакого журналиста. Никакой статьи. Никакого расследования.

— Дальше.

— Через неделю после публикации Соколов подал запрос в прокуратуру — хотел получить доступ к финансовой отчетности «Эстели». Ему отказали. Еще через неделю он погиб. Ваш муж проходил по делу как свидетель — якобы он был в другом месте в момент наезда. Алиби ему обеспечил... человек по фамилии Баринов. Аркадий Семенович Баринов. Вам это имя знакомо?

Барин. Конечно, знакомо. Аркадий Баринов был правой рукой Виктора все девяностые и нулевые. Они начинали вместе — Виктор с его амбициями и связями, Барин с его кулаками и готовностью решать вопросы. После смерти Виктора Барин отошел от дел, но они продолжали видеться — на поминках, на днях рождения общих знакомых, иногда в ресторане, когда он приезжал в Москву из своего загородного поместья. Он был единственным человеком из прошлого, с которым Елизавета поддерживала связь. Единственным, кто называл её «Лиза» — так, как называл её муж.

— Я знаю Баринова, — сказала она. — Что еще?

— В архиве есть показания очевидца. Некий дворник видел машину, которая сбила Соколова. Черный джип. «Тойота Ленд Крузер». Номер он не запомнил, но запомнил, что на заднем сиденье было двое. Дворник описал одного из них: крупный мужчина, лысый, с бородой. Это описание совпадает с Бариновым, Елизавета Андреевна. Полностью.

— А второй?

— Второго он не разглядел. Но на переднем сиденье был водитель — молодой парень, которого дворник не запомнил. Дело замяли через три месяца. Следователь, который его вел, уволился по состоянию здоровья и через год умер от инфаркта. Удобно, правда?

— Очень удобно.

Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Перед внутренним взором проплывали картины прошлого: Виктор, возвращающийся поздно ночью, с красными глазами и запахом коньяка. Виктор, запирающийся в кабинете с Бариновым и выходящий оттуда бледный. Виктор, который однажды сказал ей — единственный раз за весь брак: «Если со мной что-то случится, никогда не доверяй Барину. Никогда. Слышишь?»

Она тогда не придала значения. Решила — паранойя. У них у всех была паранойя в те годы.

— Петр Ильич, — сказала она медленно. — А кто был тем молодым парнем за рулем? Есть предположения?

— Никаких, — ответил он. — Но я могу копнуть глубже.

— Копните. И еще — мне нужна встреча с Бариновым. Но не сейчас. Через несколько дней. Я хочу сама с ним поговорить.

— Это может быть опасно, Елизавета Андреевна. Если Баринов действительно причастен к убийству Соколова-старшего, а теперь Соколов-младший крутится вокруг вас...

— Я знаю, — перебила она. — Я знаю. Но я должна выяснить правду. Для себя. И для него.

— Для официанта?

— Для Максима, — поправила она. — Его зовут Максим.

На том конце провода повисла пауза — Петр Ильич явно хотел что-то сказать, но сдержался.

— Будьте осторожны, — повторил он наконец. — Я пришлю вам отчет в письменном виде. Удалите после прочтения.

— Спасибо. До связи.

Она положила телефон и долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Значит, вот оно что. Максим не просто так согласился на её предложение. Он искал информацию. Он искал правду о смерти отца. И она — она была его билетом в прошлое.

Ей следовало бы разозлиться. Почувствовать себя использованной. Но вместо этого она чувствовала странное, горькое уважение. Парень не побоялся. Вошел в клетку к тигрице. Рискнул всем, чтобы узнать правду. Так делали герои книг, которые она читала в молодости, а потом перестала читать, потому что жизнь научила её: героев не бывает. Бывают только хищники и жертвы.

А этот мальчик, кажется, был хищником. Только другого вида — тихого, терпеливого, умеющего ждать.

Она встала с постели и подошла к окну. Утро было серым и ветреным. Москва за стеклом жила своей обычной жизнью, не подозревая, что в пентхаусе на Остоженке женщина, которая еще вчера считала себя хозяйкой мира, вдруг поняла, что её мир — карточный домик. И кто-то только что вытащил из него нижнюю карту.

В тот же день Елизавета позвонила Артуру и отменила их ужин.

— Что-то случилось? — спросил он. Голос у него был обиженный, почти детский. За два месяца она хорошо изучила его интонации: когда он выигрывал дело, когда проигрывал, когда хотел секса, когда хотел денег. Сейчас он явно хотел и того, и другого.

— Ничего не случилось. Я просто устала.

— Может, я приеду? Привезу вина? Сделаю тебе массаж?

Она поморщилась. «Тебе». Он перешел на «ты» месяц назад, и каждый раз это «ты» резало ей слух, как фальшивая нота. Артур был удобным — да. Он был красивым, предсказуемым, безопасным. Но он был пустым. Как красивая коробка из-под дорогого подарка, внутри которой ничего нет.

— Не сегодня, — сказала она. — Я позвоню, когда освобожусь.

— Лиза...

Она нажала отбой. Не хотела слышать продолжения. «Лиза». Её так называли только двое: покойный муж и Барин. Артур не имел права. Никто не имел права.

Она убрала телефон в сумочку и подошла к зеркалу. Сегодня она надела тот самый красный костюм, о котором думала неделю назад, выбирая между ним и черным платьем. Костюм сидел идеально: жакет подчеркивал талию, брюки удлиняли ноги, красный цвет оттенял черноту волос и делал лицо ярче. Она красилась тщательнее обычного — тональная основа, скульптор, тени, помада. Она потратила на лицо сорок минут, и результат был безупречен. Никто не дал бы ей больше сорока пяти.

Никто, кроме него.

Он увидит её настоящую — с морщинами, с усталостью, с тенями под глазами. Он ведь медик. Он видел сотни лиц без прикрас. Он смотрит на неё не так, как Артур — оценивающе, прикидывая, сколько ещё продержится её молодость. Он смотрит на неё так, как смотрят на равного. Или на противника.

Она еще не решила, кто он для неё.

Максим приехал ровно в десять.

Она ждала его в гостиной — огромной комнате с панорамными окнами, белыми диванами и роялем, на котором никто не играл. Рояль достался ей от мужа вместе с квартирой: Виктор любил классическую музыку, у него была коллекция винила и абонемент в консерваторию, которым он пользовался дважды в год. После его смерти она хотела продать рояль, но так и не собралась. Он стоял в углу, как памятник прошлой жизни — громоздкий, черный, бесполезный.

Максим вошел в сопровождении горничной — женщины лет шестидесяти, которая работала у Елизаветы уже десять лет и умела растворяться в воздухе, когда это требовалось. Он был одет в те же джинсы и ту же рубашку, что и в кофейне — или, может быть, у него было две одинаковых? — и держал в руках небольшую спортивную сумку. На запястье всё тот же кожаный браслет. Светлые глаза. Спокойный взгляд.

— Доброе утро, Елизавета Андреевна, — сказал он, останавливаясь посреди гостиной.

— Доброе утро, Максим. Проходи. Садись.

Он сел на край белого дивана — осторожно, словно боялся испачкать. Она села напротив, в кресло, закинув ногу на ногу. Красный костюм, черные туфли на шпильке, бриллианты в ушах — капли чистейшей воды, которые стоили больше, чем всё, что у него было. Она знала, как выглядит со стороны: хозяйка жизни, предлагающая сделку. Императрица, принимающая просителя.

Но проситель не выглядел просителем. Он сидел на диване, положив сумку у ног, и смотрел на неё с тем же непроницаемым выражением, что и в ресторане.

— Хочешь кофе? — спросила она.

— Нет, спасибо. Я пил.

— Тогда к делу. Сегодня вечером у меня благотворительный прием в «Метрополе». Сбор средств для детского хосписа. Я член попечительского совета. Ты пойдешь со мной.

— В качестве кого?

— В качестве моего спутника. Я представлю тебя как своего... помощника. Или стажера. Или друга. Мы придумаем легенду по дороге.

— Вы стесняетесь меня? — он чуть улыбнулся уголком губ. — Боитесь, что подумают люди?

— Я ничего не боюсь, — отрезала она. — Но у меня есть репутация. И у тебя она тоже будет — если ты собираешься вращаться в этом кругу. А ты собираешься. Три месяца. Помнишь?

— Помню.

— Тогда слушай правила. Первое: ты всегда рядом со мной. На расстоянии вытянутой руки — если только я не скажу иначе. Второе: ты ни с кем не обсуждаешь меня, мой бизнес, мою семью. Если кто-то задает вопросы — отвечаешь, что ты мой помощник, и переводишь разговор на другую тему. Третье: никаких разговоров о твоем отце. Ни с кем. Никогда. Особенно с людьми, которые знали моего мужа.

Он прищурился.

— Почему?

— Потому что я так сказала. Это четвёртое правило: ты не спрашиваешь «почему», когда я говорю «нет».

— Это не сработает.

— Что?

— Правило «не спрашивай почему». Я не ваша собака, Елизавета Андреевна. Я ваш партнер по контракту. А партнеры имеют право знать причины. Иначе это не партнерство. Это рабство.

Она сжала подлокотник кресла. Дракон внутри зашевелился, но она заставила себя промолчать. Он был прав. Формально он был прав. Но формальная правота раздражала её больше, чем откровенная дерзость.

— Хорошо, — сказала она сквозь зубы. — Я расскажу тебе причины. Но позже. Когда сама во всем разберусь. А пока — ты доверяешь мне. Или мы расходимся прямо сейчас.

— Вы хотите, чтобы я вам доверял? — он покачал головой. — Я вас не знаю. Вы меня не знаете. Мы заключили деловую сделку. При чем здесь доверие?

— При том, что в моем мире без доверия не выживают.

— В вашем мире, — он выделил слово «вашем», — без доверия выживают лучше всего. Я читал газеты, Елизавета Андреевна. Я знаю, как делаются дела в ювелирном бизнесе.

Она хотела возразить, но промолчала. В конце концов, он был прав — и в этом тоже. Её мир был миром волков. И если она хотела, чтобы этот мальчик стал частью её мира, она должна была признать: он уже знал его правила. Возможно, лучше, чем она думала.

— Ладно, — она встала, давая понять, что дискуссия окончена. — Сегодня вечером ты наденешь смокинг. Я заказала три штуки — их привезут через час. Выберешь тот, что сядет лучше. А сейчас иди в гостевую комнату, отдохни. Вечер будет долгим.

— Гостевая комната, — повторил он. — Я буду жить здесь?

— А ты думал, что будешь приезжать из Люберец на метро? — она усмехнулась. — В моем мире, Максим, спутники живут рядом. Это удобно. И безопасно. Для нас обоих.

Он помолчал, глядя на неё. Потом взял сумку и встал.

— Я хочу увидеть мать, — сказал он. — Раз в неделю. По воскресеньям. Это не обсуждается.

— Не обсуждается, — согласилась она. — Горничная покажет тебе комнату. И, Максим...

Он обернулся.

— Спасибо, что пришел.

Он ничего не ответил. Просто кивнул и вышел вслед за горничной. Елизавета осталась стоять в гостиной, слушая, как стихают его шаги в коридоре.

Она налила себе виски — чистый, без льда — и выпила залпом. Потом подошла к роялю и провела пальцем по черной лакированной крышке. Рояль молчал уже десять лет.

Интересно, подумала она, умеет ли Максим играть?

Вечером черный «Мерседес» с личным водителем вез их в «Метрополь».

Максим сидел рядом с ней на заднем сиденье и смотрел в окно. Смокинг сидел на нем так, словно был сшит на заказ — хотя она просто купила три дорогих костюма в бутике на Кузнецком и велела привезти их в пентхаус. Он выбрал классический черный, с узким лацканом, и белую рубашку без воротника-стойки. Никаких бабочек — он отказался наотрез. Галстук — тонкий, черный, завязанный небрежным узлом. Выглядел он как молодой художник, которого богатая покровительница вывела в свет. Или как музыкант. Или как...

— О чем ты думаешь? — спросила она, прерывая собственные мысли.

— О том, что я здесь чужой, — ответил он, не оборачиваясь. — И все это поймут через пять минут.

— Не поймут, если ты не будешь об этом думать. Уверенность, Максим, — это маска. Надень её.

— Как у вас?

— Что — как у меня?

— Уверенность. Это маска?

Она помолчала. Мимо проплывали огни Тверской — витрины, реклама, спешащие прохожие.

— Когда-то была маской, — сказала она наконец. — А потом стала лицом.

Он повернулся и посмотрел на неё. В полумраке салона его глаза казались почти белыми — прозрачными, как стекло.

— Мне жаль вас, — сказал он тихо.

— Что? — она не поверила своим ушам.

— Мне жаль вас. Вы носите эту маску так долго, что забыли, какая вы на самом деле. Вы богаты, успешны, красивы — но вы не знаете, кто вы без всего этого. А я знаю, кто я. У меня нет денег, нет власти, нет смокинга, кроме того, что вы мне дали. Но я знаю, кто я. Сын своего отца. Брат своей матери. Человек, который хочет правды. И мне вас жаль.