Бархатный капкан

Алиса Скаут

Бархатный капкан

ЧАСТЬ I. ХИЩНИЦА И ДОБЫЧА

Глава 1. Шагреневая кожа

Ресторан «Ламия» располагался на пятьдесят седьмом этаже башни «Федерация», и Елизавета Воронцова любила его именно за это — за головокружительную высоту, за панорамные окна, за ощущение, что весь город лежит у её ног. Сегодня она выбрала столик у самого края, тот самый, который администратор всегда держал для особых гостей. Отсюда Москва-Сити казалась россыпью светящихся кристаллов, а проспекты внизу — золотыми артериями, по которым текли бесконечные потоки машин.

Елизавета поправила тяжелую прядь черных волос, упавшую на плечо. В пятьдесят семь она выглядела на сорок пять, может, на сорок семь в плохой день. Три персональных тренера, косметолог из Цюриха, генетический анализ питания и, конечно, хирург — но только самый легкий, ювелирный, тот, что работает так тонко, что даже коллеги не догадываются. Она носила свою красоту как дорогой костюм: сшитый по фигуре, безупречный и требующий постоянного ухода.

Сегодня на ней было черное платье-футляр от Givenchy, которое подчеркивало талию, всё еще узкую, и линию бедер, над которыми она работала три раза в неделю с беспощадностью сержанта. На запястье — браслет из белого золота с россыпью бриллиантов, подарок самой себе на прошлый день рождения. На шее — нитка черного жемчуга, того самого, который она когда-то выкупила на аукционе Sotheby's, обойдя какую-то саудовскую принцессу. Елизавета помнила тот момент с почти сексуальным удовольствием: она подняла табличку в последнюю секунду, и принцесса, юная девочка лет двадцати, растерянно опустила глаза. Победа. Одна из многих.

— Елизавета Андреевна, позволите? — Игорь Борисович, её финансовый директор, склонился к уху. — Документы по сделке. Нужна ваша подпись.

Она не глядя взяла ручку. Сделка по поглощению конкурента — сети ювелирных салонов «Золотая ладья» — длилась полгода. Сегодня утром владелец наконец сдался. Елизавета знала, что он сдастся: у него была молодая жена-транжира и двое детей в Лондоне, а еще — долги, которые она услужливо скупила через подставные фирмы. Обычная игра. Скучная, предсказуемая, но всё еще приносящая деньги.

— Готово, — она пододвинула папку. — Шампанское всем. И позовите Артура, пусть скажет тост.

Артур был её компаньоном по сегодняшнему вечеру — молодой адвокат, тридцать два года, смазливое лицо и амбиции размером с эту башню. Они встречались уже два месяца: ровно столько, сколько Елизавета обычно позволяла себе с такими мальчиками. Она называла их «фаворитами», как Екатерина Великая, хотя вслух этого не произносила. Артур был удобен: знал, когда молчать, умел поддержать беседу о вине и никогда не задавал лишних вопросов о её бизнесе.

Она нашла его взглядом через зал. Артур стоял у барной стойки и разговаривал с какой-то девушкой.

Совсем юной.

Лет двадцать, не больше. Светлые волосы, собранные в низкий пучок, открытая спина, платье, которое стоило копейки, но сидело идеально. Девушка смеялась, запрокидывая голову, и Елизавета увидела, как Артур улыбается ей в ответ — той самой улыбкой, которой он улыбался ей три часа назад в машине.

Что-то внутри Елизаветы сжалось. Не от ревности — боже упаси, ревновать мальчика-адвоката было ниже её достоинства. Нет, это было другое. Она вдруг заметила, как падает свет на лицо той девушки: юное, свежее, без единой морщины. Без следов усталости, без теней под глазами, без этой вечной складки между бровями, которая появляется у женщин после сорока, сколько бы ботокса ты ни вколола.

Девушка снова рассмеялась, и Елизавета почувствовала, как внутри поднимается знакомая ледяная волна. Она называла её «драконом». Дракон просыпался редко, но метко: когда кто-то смел ей перечить, когда сделка шла не по плану, когда муж-покойник, бывало, поднимал на неё руку. И сейчас.

Она медленно выдохнула, взяла бокал и сделала глоток шампанского. Игристое обожгло горло — она предпочитала брют, самый сухой, почти агрессивный. Поставила бокал на стол и заметила, что на скатерти, совсем рядом с её локтем, расплывается крошечное пятнышко. Капля. Кто-то пролил. Не она — она не проливала. Но пятно было. Маленькое, едва заметное, но оно раздражало, как песчинка в туфле.

— Официант, — произнесла она вполголоса.

Никто не подошел.

— Я сказала: официанта, — повторила она громче, и сидящие за столом вздрогнули.

К столу почти бегом направился молодой человек. Высокий, она отметила это сразу, даже раньше, чем разглядела лицо. Светлые волосы, чуть взъерошенные, словно он только что снял головной убор и не успел пригладить. Тонкие черты лица, острые скулы, чистый лоб без морщин. Белая рубашка, черный фартук официанта, в руках — поднос, который он прижимал к груди почти как щит.

Он подошел слишком быстро. Или ей просто показалось, что быстро, потому что она засмотрелась на его руки — длинные пальцы, узкие запястья, никаких татуировок, никакой дешевой бижутерии. Просто чистые, молодые, красивые руки.

— Да, слушаю вас, — сказал он, чуть запыхавшись.

Имени на бейдже она не разглядела, только первую букву. «М». И цифру — кажется, двадцать три. Возраст? Или номер? В «Ламии» не писали возраст на бейджах, конечно, нет. Просто цифра. Случайная.

— Здесь пятно, — Елизавета указала на скатерть. — Я не садилась за стол с пятнами. Я плачу не за пятна.

Официант опустил взгляд. Пятно действительно было — микроскопическое, с булавочную головку, но её это не волновало. Ей хотелось, чтобы он посмотрел на неё, а не на скатерть. И он посмотрел.

Их взгляды встретились, и Елизавета почувствовала странный толчок — не в сердце, нет, сердце у неё было тренированное, как мышца, — где-то в солнечном сплетении. У него были светлые глаза. Не голубые, не серые, а именно светлые — прозрачные, как вода в озере, которую видишь до самого дна и не веришь, что оно такое чистое.

И в этих глазах не было страха.

Она привыкла, что люди боятся её с первой секунды. Официанты суетятся, администраторы лебезят, партнеры напрягаются. Этот стоял спокойно. Смотрел на неё прямо, не отводя взгляда, и молчал. Не оправдывался. Не извинялся.

— Я слушаю, — повторил он, и в его голосе не было ни подобострастия, ни вызова. Просто ровная интонация, словно он ждал, что она скажет что-то действительно важное.

— Ты что, глухой? — Елизавета повысила голос, чувствуя, как за столом затихают разговоры. Артур уже обернулся, смотрел на неё с легкой тревогой. — Я сказала: пятно. На скатерти. Замените скатерть. Это так сложно?

— Нет, не сложно, — ответил официант всё тем же спокойным тоном. — Я сейчас позову метрдотеля, и мы всё заменим. Приносим извинения.

Он не сказал «простите». Не залебезил. Просто обозначил порядок действий, и это взбесило её еще больше. Потому что так ведут себя не официанты. Так ведут себя люди, которые считают себя равными. А она не терпела равенства. Она терпела только подчинение.

— Я не хочу ждать метрдотеля, — она отодвинула стул и встала. Каблуки сделали её выше, но он всё равно оставался выше неё на полголовы. — Я хочу, чтобы ты заменил скатерть. Сейчас. Сам. Без метрдотеля.

Она видела, как дернулся кадык на его шее. Единственное движение, которое выдало его напряжение. Но лицо осталось спокойным. Он медленно кивнул, поставил поднос на соседний столик, подошел ближе.

— Я должен переставить приборы, — сказал он, глядя ей в глаза. — Это займет минуту. Вам придется немного подождать.

— Мне придется? — она усмехнулась. — Ты мне указываешь, что мне придется?

За столом повисла тишина. Игорь Борисович замер с бокалом в руке. Артур сделал шаг к ней, но она остановила его движением руки.

— Я просто предупредил, — ответил официант, и в его голосе появилась едва уловимая нотка — не раздражения, нет, скорее усталости. — Чтобы вы знали. Скатерть будет заменена через минуту. Приборы чистые. Пятна не будет.

Он смотрел на неё в упор, и она вдруг поняла, что он не боится. Совсем. Ни капли. Более того — он смотрит на неё не как на клиентку, не как на начальницу, не как на богатую даму, которая может уничтожить его одним звонком. Он смотрит на неё как на человека. Просто как на человека, который капризничает за ужином.

И под этим взглядом ей вдруг стало неловко.

Это было новое, почти забытое чувство. Последний раз она испытывала его лет двадцать назад, когда муж застукал её в кабинете за чтением его бумаг. Тогда она покраснела, начала оправдываться, а он ударил её по лицу и сказал: «Никогда не смей смотреть на меня так, словно ты что-то понимаешь». Больше она так не смотрела. Ни на кого. Научилась смотреть сверху вниз, даже на тех, кто выше ростом.

А этот мальчик — да, мальчик, ему ведь не больше двадцати пяти, — этот мальчик смотрел на неё так, как будто видел её насквозь. И это было невыносимо.

— Хорошо, — сказала она, опускаясь обратно на стул. — Минута. Засекаю.

Он кивнул и принялся убирать приборы с той части стола, где лежала испачканная скатерть. Движения у него были точные, выверенные, совсем не суетливые. Ни одного лишнего жеста. Он не ронял вилки, не звенел бокалами — просто делал свою работу так, словно всю жизнь только этим и занимался. Но что-то в его осанке, в том, как он держал спину, подсказывало Елизавете, что официант из него — временный. Студент, подумала она. Или спортсмен. Или актер, ожидающий своей роли. Москва полна таких мальчиков, которые разносят кофе, пока ждут главного шанса.

Но этот был другим.

Через минуту — она действительно посмотрела на часы, — скатерть была заменена. Чистая, белая, накрахмаленная. Приборы вернулись на места. Официант выпрямился, посмотрел на неё и спросил:

— Еще что-нибудь?

Она хотела сказать «нет». Хотела отпустить его, забыть этот нелепый эпизод и вернуться к празднованию сделки. Но слова застряли в горле. Потому что он опять смотрел на неё своими светлыми глазами, и в этом взгляде не было ни ненависти, ни презрения, ни даже обиды за её хамство. Только спокойное, ровное внимание.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Максим.

— Фамилия?

— Соколов.

— Давно работаешь?

— Полгода.

Она кивнула, словно запоминая. Потом полезла в сумочку — маленький клатч от Hermès, крокодиловая кожа, лимитированная серия, — достала визитницу. Визитки у неё были двух видов. Одни — официальные, с должностью «Генеральный директор ювелирного дома "Эстель"». Другие — личные, только с именем и телефоном, на плотной черной бумаге с золотым тиснением. Она выбрала личную.

— Возьми, — она протянула визитку двумя пальцами, как протягивают чаевые.

Он колебался секунду. Потом взял — аккуратно, не коснувшись её пальцев, и сунул в карман фартука, даже не взглянув.

— Ты уволен, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я договорюсь с управляющим. Завтра жду тебя на новом месте работы. В десять утра. Адрес на визитке.

Максим — теперь у него было имя — смотрел на неё всё с тем же непроницаемым выражением. Ей показалось, что он сейчас рассмеется. Или пошлет её. Или просто повернется и уйдет. Но он ничего этого не сделал. Просто стоял и смотрел, и под этим взглядом она чувствовала себя так, будто это она — официантка, а он — посетитель, который решает, давать ли ей чаевые.

— Спокойной ночи, — сказал он наконец, развернулся и пошел прочь, унося свой пустой поднос.

Елизавета осталась стоять с поднятой головой, чувствуя, как колотится сердце. Артур что-то говорил ей на ухо, Игорь Борисович подливал шампанского, за столом возобновились разговоры, но она их не слышала. Она смотрела вслед удаляющейся фигуре в белой рубашке и думала о том, что впервые за много лет кто-то не стал играть по её правилам.

И это было интересно.

Она села, взяла бокал, сделала глоток. Шампанское показалось ей теплым и безвкусным, как вода. Потом полезла в сумочку за телефоном.

— Алло? — сказала она, когда на том конце ответили. — Лев Маркович, это Воронцова. Да, я в вашем ресторане. Нет, всё отлично. У меня просьба. Официант, Максим Соколов. Да, молодой. Нет, не наказать. Уволить. Да, прямо сегодня. Нет, никаких выходных пособий. Я оплачу всё, что нужно. Просто чтобы завтра его здесь не было. Спасибо.

Она положила трубку и улыбнулась.

Теперь у него не было выбора. Либо он придет к ней завтра, либо останется без работы. А судя по его рукам — без колец, без часов, с чуть потертыми манжетами рубашки — деньги ему нужны. Студент. Или, может, помогает больной матери. Или копит на что-то. Какая разница. Деньги всегда находили путь к сердцу таких, как он.

Она допила шампанское и позволила Артуру взять её под руку. Вечер продолжался. Сделка была закрыта, конкуренты повержены, шампанское лилось рекой. Но мысли Елизаветы были далеко — там, в подсобке ресторана, где мальчик с прозрачными глазами снимал фартук и, возможно, думал о ней. А возможно, и нет.

Эта неопределенность сводила её с ума. И от этого хотелось жить.

Когда они выходили из ресторана, Елизавета на секунду задержалась у дверей и обернулась. Максима нигде не было видно. Только другие официанты сновали между столиками, да администратор у стойки говорил кому-то по телефону, нервно прикрывая трубку ладонью.

Она усмехнулась и шагнула в лифт. Артур что-то рассказывал о завтрашнем заседании суда, но она его не слушала. Она думала о том, наденет ли завтра красное платье или черный брючный костюм. И придет ли он вообще.

Москва внизу мерцала миллионами огней. Елизавета смотрела на город и чувствовала себя хозяйкой этого муравейника. Она могла купить любого из этих людей. Могла уничтожить любого. Могла сделать с ними всё, что угодно. Кроме одного.

Она не могла заставить их смотреть на неё так, как смотрел сегодня этот официант.

И именно поэтому он был ей нужен.

Глава 2. Ты охотишься на меня?

Он не пришел.

Елизавета ждала его в понедельник. В десять утра, как было велено, она сидела в своем кабинете — огромном, угловом, с панорамными окнами, выходящими на Садовое кольцо, — и смотрела на дверь. На столе стояли две чашки кофе: одна для неё, черный, без сахара, вторая — для него, капучино с корицей, который она заказала, сама не зная зачем. Она не знала, какой кофе он пьет. Возможно, он вообще не пьет кофе. Возможно, он предпочитает чай. Или воду. Или кровь девственниц. Откуда ей было знать? Она видела его три минуты в ресторане.

Но капучино стоял. Остывал.

В десять пятнадцать она позвонила администратору ресторана. Лев Маркович, старый лис с манерами царского камердинера, подтвердил: да, Соколов уволен. Да, вчера вечером. Да, ему передали, что расчет он получит только при личной явке в бухгалтерию их головного офиса — который, по счастливому совпадению, находился в том же здании, что и «Эстель». То есть здесь. На пятнадцатом этаже. Прямо напротив лифта. Не промахнешься.

— Он знает, куда идти? — спросила Елизавета ледяным тоном.

— Разумеется, Елизавета Андреевна. Я лично вручил ему записку с адресом.

— И что он сказал?

Пауза.

— Ничего, — осторожно ответил Лев Маркович. — Просто взял записку и ушел.

— Взял? — переспросила она.

— Да. Взял. И ушел. Даже не прочитал при мне.

Она положила трубку и уставилась в окно. За стеклом проплывали облака, низкие, тяжелые, обещающие дождь. Москва внизу копошилась, гудела, спешила по своим делам. А она сидела в кожаном кресле, которое стоило как хороший автомобиль, и ждала. Она. Елизавета Андреевна Воронцова, владелица сети «Эстель», вдова человека, чье имя до сих пор произносили шепотом в определенных кругах. Она ждала какого-то официанта.

Это было унизительно.

В одиннадцать она вызвала секретаршу.

— Марина, отмените встречу на двенадцать. И на час тоже. Перенесите на завтра.

— Но, Елизавета Андреевна, там поставщики из Антверпена...

— Я сказала: отмените.

В двенадцать она выпила третий эспрессо. Сердце колотилось где-то в горле, но она не могла остановиться. Кофе был единственным, что держало её в сознании после бессонной ночи — она почти не спала, ворочалась в постели, прокручивая в голове их разговор. Его взгляд. Его «спокойной ночи». Его пальцы, которые не коснулись её руки, когда он брал визитку.

В час дня капучино окончательно остыл. Она сама вылила его в раковину в примыкающей к кабинету ванной комнате и долго смотрела, как белая пенка растворяется в водяной воронке.

Он не пришел.

Прошла неделя.

Елизавета вела себя так, словно ничего не случилось. Встречи, переговоры, ужины с Артуром, тренировки с персональным тренером — Сергеем, который был младше её на пятнадцать лет и боялся её до дрожи в коленях. Жизнь шла своим чередом. Но что-то внутри неё изменилось.

Она стала замечать молодых людей.

Нет, не так. Она и раньше их замечала — но как предмет интерьера, как красивую вазу или удачный стул. Теперь она вглядывалась в лица. В официантах, бариста, курьерах, фитнес-инструкторах. Искала светлые глаза, острые скулы, спокойное, почти ленивое выражение лица. Не находила.

В среду она позвонила своему начальнику службы безопасности — Петру Ильичу, бывшему подполковнику ФСБ, который работал на неё уже пятнадцать лет и знал о ней больше, чем её покойный муж.

— Мне нужна информация, — сказала она без предисловий. — Максим Соколов. Возраст примерно двадцать три — двадцать пять. Работал официантом в «Ламии». Уволен неделю назад.

— Характер информации? — спросил Петр Ильич. Голос у него был сухой, бесстрастный, как у врача, зачитывающего диагноз.

— Всё. Где живет. Где работает сейчас. Состав семьи. Образование. Кредиты. Приводы. Всё, что можно найти за сутки.

— Сутки? — он позволил себе крошечную паузу. — Будет дорого.

— Мне плевать.

Он перезвонил через восемнадцать часов. Елизавета как раз выходила из душа в своей квартире на Остоженке — двухэтажный пентхаус, который она купила после смерти мужа, продав их общий особняк на Рублевке. Слишком много там было призраков.

— Слушаю, — она прижала телефон плечом к уху, вытирая волосы полотенцем.

— Максим Алексеевич Соколов, — начал Петр Ильич. — Двадцать три года. Студент пятого курса факультета журналистики МГУ. Заочное отделение, но сессии сдает вовремя, долгов нет. До журфака окончил медицинский колледж по специальности «лечебное дело», фельдшер. Работал на скорой два года.

Елизавета замерла. Медик. Он был медиком. Не актер, не бездельник — фельдшер скорой помощи. Человек, который видел кровь и смерть. Вот откуда этот взгляд — спокойный, оценивающий. Не страх перед ней, а привычка оценивать ситуацию. Как на вызове.

— Дальше, — сказала она.

— Прописан в Люберцах, с матерью. Отец умер двадцать лет назад, мать — инвалид второй группы, не работает. Максим содержит её и себя. До ресторана работал в кофейне на Арбате, уволился неделю назад. Сейчас устроился в новое место. Кофейня «Зерно» на Покровке. Небольшая, частная. Зарплата — сорок тысяч плюс чаевые.

Сорок тысяч. Он жил на сорок тысяч рублей в месяц. Содержал больную мать. Учился на журналиста. Работал на скорой. А она предложила ему «новое место работы» — как предлагают конфетку капризному ребенку. И он просто выбросил её визитку. И нашел себе другую кофейню, за сорок тысяч, с чаевыми от студентов и пенсионерок. Только бы не приходить к ней.

— Адрес кофейни, — потребовала она.

Петр Ильич продиктовал. И — после короткой паузы — добавил:

— Елизавета Андреевна, разрешите вопрос.

— Разрешаю.

— Это как-то связано с безопасностью? С бизнесом?

— Это личное, Петр Ильич.

— Я понимаю. Но, учитывая ваш статус и... окружение покойного супруга, я бы рекомендовал проверять такие контакты глубже.

— Глубже — это как?

— Связи. Знакомства. Возможные мотивы. Отец Максима Соколова — Алексей Соколов. Журналист. Погиб в двухтысячном году. Обстоятельства смерти не вполне ясны. Дело закрыто как несчастный случай, но...

— Что «но»?

— Но я помню это дело. И ваш покойный супруг фигурировал в нем как свидетель.

Елизавета медленно опустилась на край ванны. Полотенце соскользнуло с плеч, но она не заметила. В ушах зашумело.

— Что за дело? — спросила она тихо.

— Алексей Соколов расследовал хищения в одном из ювелирных предприятий. Кажется, это было связано с ломбардным бизнесом. Я не помню деталей, надо поднимать архивы. Но тогда гремело. А потом он погиб. Попал под машину. Водитель скрылся. Дело замяли.

Двадцать лет назад. Двадцать лет назад Максиму было три года. Он рос без отца, с матерью-инвалидом, в Люберцах, на сорок тысяч в месяц. А она — она в это время примеряла бриллианты на приемах, которые устраивал её муж. Тот самый муж, который фигурировал в деле о гибели его отца.

В висках застучало. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

— Петр Ильич, поднимите всё, что сможете, по этому делу. Всё, что сохранилось. И докладывайте мне лично. Никто не должен знать.

— Принято. И, Елизавета Андреевна...

— Да?

— Будьте осторожны. Если этот мальчик что-то знает... или ищет... он может быть опасен.

— Я сама опасна, — отрезала она и положила трубку.

Опасна. Она действительно была опасна. Всю свою жизнь она строила империю на костях — сначала на костях конкурентов мужа, потом на костях его самого. Она пережила девяностые, пережила нулевые, пережила три покушения, два суда и одну клиническую смерть. Её боялись. Её уважали. С ней считались.

И вот теперь она сидела на краю ванны в одном халате и думала о том, что мальчик, который разносит кофе на Покровке, возможно, знает о ней что-то такое, чего она сама о себе не знает. Или знает, но не хочет помнить.

Она встала, подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела женщина с мокрыми черными волосами, бледная, но всё еще красивая. Морщинки у глаз, которые не мог убрать ни один косметолог. Тени под глазами, несмотря на восемь часов сна. Тонкая сеточка сосудов на скулах — наследство от отца, который пил. Она провела пальцем по своему отражению.

— Ты охотишься на меня? — прошептала она. — Или я охочусь на тебя?

Ответа не было.

На следующее утро она надела самое простое, что нашлось в гардеробе: темные джинсы, белая рубашка, кеды. Никаких бриллиантов, кроме тонкой цепочки на шее. Никакого макияжа, кроме тонального крема и туши. Волосы собрала в хвост. Посмотрела в зеркало и усмехнулась: она выглядела как женщина, которая пытается выглядеть на десять лет моложе. Но других вариантов не было.

Водителя она отпустила. За руль села сама — черный «Мерседес», не самый новый, не самый броский, из тех, что стоят в гараже «на всякий случай». На Покровку приехала к десяти утра, припарковалась в соседнем дворе, заплатив охраннику тысячу рублей за молчание.

Кофейня «Зерно» находилась в полуподвале старого дома. Никакой вывески, кроме меловой доски на тротуаре с надписью «Кофе. Круассаны. Чай». Ступеньки вниз, тяжелая деревянная дверь, звякающий колокольчик над входом.

Внутри пахло свежемолотым кофе и корицей — точно так же, как пах остывший капучино в её кабинете. Маленький зал на пять столиков, стойка из темного дерева, полки с книгами на стенах. Играла тихая музыка — кажется, French jazz, что-то старое, с виниловым потрескиванием. За стойкой стояла девушка с дредами и татуировкой на плече. Увидев Елизавету, она улыбнулась.

— Доброе утро! Что будете?

— Американо, — сказала Елизавета, оглядывая зал. — И... могу я поговорить с Максимом?

Девушка перестала улыбаться. В её глазах мелькнуло что-то — любопытство, настороженность, — но она быстро взяла себя в руки.

— А кто его спрашивает?

— Знакомая, — Елизавета постаралась улыбнуться как можно мягче. — Мы встречались в «Ламии». Я просто хотела... поговорить. Лично.

— Макс! — крикнула девушка, не оборачиваясь. — Тут к тебе пришли!

Из подсобки вышел он.

Она сразу поняла, что он знал. Знал, что она придет. Знал с того самого момента, как взял её визитку и не выбросил — она была уверена, что он её не выбросил, а просто спрятал где-то, как прячут улику. Он был в той же белой рубашке, что и в «Ламии», только теперь без фартука, с закатанными до локтей рукавами. На левом запястье — тонкий кожаный браслет. Больше ничего. Ни часов, ни колец. Чистые руки. Спокойное лицо.

— Доброе утро, Елизавета Андреевна, — сказал он. Имя и отчество прозвучали так, словно он репетировал их всю ночь. — Вы всё-таки нашли меня.

— Ты не оставил мне выбора, — ответила она.

— Выбор есть всегда, — он взял с подноса чистую чашку и принялся протирать её полотенцем. — Вы могли бы просто забыть обо мне. Прожить дальше свою жизнь. Это ведь несложно. Вы богаты, успешны, у вас есть всё. Зачем вам официант из дешевой кофейни?

Он говорил спокойно, почти лениво, но каждое слово било точно в цель. Она почувствовала, как внутри снова поднимается дракон, но подавила его усилием воли.